– А я не хочу, чтобы ты уходил.



– Даже после того, как мы выберемся?



– Особенно тогда.



– Ты серьезно?

– Серьезно.



– Ладно. Не уйду.

Я прильнула к его ладони и закрыла глаза.



Тогда



37



Я прошагала по комнате не менее тридцати километров. И заполнила шестьдесят четыре страницы в дневнике, чтобы скоротать время.

Я также дважды поменяла постельное белье, вымыла посуду, лежавшую в раковине, выставила три мешка с мусором, нарисовала животноводческую ферму, вынула и пересчитала восемьдесят девять салфеток (сорок три раза), поотжималась с бутылками, почитала роман «Под запретом» (не в силах от него оторваться) и заработала звезды на что-нибудь новое.



На случай если всего этого оказалось бы мало, я приняла душ (в одежде), вырезала из мыла фигурки животных краем тюбика с зубной пастой и задумала побег. Мол, пролезу через нагревательный канал, подкрадусь к похитителю и заколю его во сне – со спины. Я представила металлическую пружину, торчащую из его груди.


      - Прекратите,- в голосе каноника зазвучал металл. - Если
бы кто-нибудь услышал вас, он решил бы, что это говорит коммунист. И не
мудрено. Общаясь с этим быдлом, вы набрались соответствующих идей. Вы
коммунист, враг Церкви!

Вдобавок я подружилась с пауком. Назвала его Тигром из-за оранжево-коричневых полос на спинке. Я наблюдала, как он плетет паутину – она напоминала растянутую ткань и соединяла комод со стеной. Почему я никогда раньше не задумывалась о чудесности умения пауков плести сеть из шелковых веревочек?

Наконец, я составила еще одно взвешенное письмо своему тюремщику:



«Дорогой Тот-кто-меня-похитил,
возможно, тогда, у Нормы, ты решил, что подвернулся удобный момент, и действовал, не особо задумываясь. И вот я здесь. А ты тем временем стоишь по ту сторону двери, не зная, как исправить ситуацию.
Я права?
Хоть чуточку?
Если да, то знай, я готова помочь. Поверь, я тоже делала то, о чем потом жалела.
Пожалуйста, ответь.
Джейн»


      Падре с ужасом смотрел на каноника. Тот поднялся, простер
к падре руку:

Все это я проделала, пока ждала Мэйсона. Я не видела его в течение двенадцати доставок еды и понятия не имела почему. Ляпнула что-то обидное? Его поймали не в комнате? Он где-то застрял, в вентиляционном отверстии или отопительном канале? Каждый раз, когда мне казалось, будто я слышу знакомый стук или шум, я летела к стене – и разочаровывалась.



Где?

Он?

Был?

Онсбежалбезменя? СолгалоСаманте? Может, онбольшелюбилее. Может, онисбежаливместе. Может, онинесобиралсяменяспасать.

После пятнадцатого приема пищи со времени последнего визита Мейсона я почувствовала себя плохо. У меня скрутило живот. Я легла на кровать, свернувшись клубочком и пытаясь вспомнить, что говорил мистер Йегер на уроке биологии… о том, в каком положении лучше спать для переваривания пищи. Я попробовала сначала на левом боку, потом на правом. Но легче не стало, и меня стало тошнить.

Я свесила голову с матраса. Слюна текла изо рта, капая на пол. Аллергия на съеденное? Но все было вкусным: маникотти под соусом маринара, запеченные зити, кусочки пиццы… Да я практически тарелки облизывала. Может, брокколи? Я все еще ощущала ее вкус с каждой кислой отрыжкой.

Нож в моем животе повернулся. Я застонала и вспомнила девушку с уроков французского, которая вызывала у себя рвоту. Я сунула пальцы в рот и надавила на язык, гадая, получится ли так и у меня, но подавилась и издала вопль.

Дверь в конце коридора открылась. Снова пора обедать? Я прислушалась к щелчку задвижки, звяканью ключей, а затем отсчитала двадцать два шага, пока он шел к моей двери.

– Пожалуйста! – крикнула я в ответ на стук подноса. – Мне нужна помощь!

Я все умоляла, пока тюремщик шуршал мусором и гремел посудой.

Нож снова повернулся. Желчь хлынула мне в рот. Содержимое желудка полилось на пол, забрызгав край матраса: красная томатная кашица с зелеными кусочками.

– Пожалуйста, – повторила я. Слезы навернулись на глаза, горло жгло от кислоты.

Я попыталась встать, взять салфетки и убрать за собой, но режущее ощущение перекочевало в голову, прямо в макушку, будто разрубив череп пополам.

Скрючившись у комода, я просунула руку в дыру, все еще ожидая прихода Мейсона, даже еще четыре подноса с едой спустя. В какой-то момент я встала и схватила табличку. На строчке выбора приза я нацарапала слова «лекарство для желудка». На обороте же оставила еще одно послание:

«Дорогой Тот-кто-меня-похитил,
я плохо себя чувствую. Меня пару раз рвало. Болит голова, и бьет озноб. Не знаю, какое лекарство подходит, может, антацид. Или ты мог бы показать меня врачу?
Кроме того, у меня закончилась бумага, а я хотела бы писать, поэтому, если не возражаешь, подари мне новые блокнот и ручку. Спасибо.
Джейн»

Когда наконец пришел мой приз, он представлял собой поднос с тостами без масла, бутылкой имбирного эля, дневником и ручкой – и никаких антацидов. Я мгновенно упрекнула себя: не следовало просить так много.


      - Да простит вам Господь дела ваши и слова ваши. Вы
оскорбили Бога, опорочили свой сан, попрали законы Церкви и Государства. Вы
вели себя, как коммунист. Поэтому мы вынуждены отказать вам в приходе, о
котором вы просите. Идите (Тут голос опять стал мягким, но эта мягкость не
допускала возражений), покайтесь в грехах, посвятите себя богобоязненным
прихожанам церкви, где вы служите, и забудьте эти коммунистические идеи. В
противном случае нам придется принимать более серьезные меры. Неужели вы
всерьез полагаете, что ваши поступки угодны Богу? Не забывайте, что вы совсем
не так умны, чтобы проникнуть в Божьи помыслы...

Я попробовала откусить тост. Он прошел легко, но боль не заставила себя ждать. Я корчилась на полу, издавая стоны, глаза слезились, тело горело изнутри. Меня снова вырвало, но на сей раз мне не хватило сил привести себя в порядок. Я только смогла схватить одеяло и накрыться им, пытаясь унять озноб. Затем я легла у дыры, моля бога смерти усыпить меня.



Тогда

38


      Каноник повернулся к падре спиной и направился к выходу.
Падре Жозе Педро сделал вслед за ним два шага и глухо сказал:

– Пора, Джейн.

Пора? Для чего?



Кто-то сжал мою руку?

– Джейн? Ты как ледышка.


      - Один из этих мальчишек хочет стать священником...

Голос Мейсона.



Мое тело дернулось.

Глаза распахнулись.


      Каноник резко обернулся:

Я лежала на полу у дыры. Мейсон держал меня за руку.

– Пора, – снова сказал он. – Я нашел выход.



Стоп, что?

– Я бы пришел раньше, – сказал Мейсон, – но этот парень явился ко мне в комнату с бейсбольной битой, пока я был в душе.

– Что? – простонала я. Мне не хватало сил осмыслить услышанное.

– Я пытался сопротивляться, но оказался совершенно не готов.


      - Наша беседа окончена, отец Жозе Педро. Идите и молитесь
о том, чтобы лучше понять Божье слово и лучше служить Божьей церкви. Ступайте.
Да поможет вам Бог.

– Мейсон… – Я сжала его пальцы.

– Первый удар был самым тяжелым – прямо по ребрам. Я услышал громкий хлопок, подумал, что сейчас умру, что он забьет меня до смерти. Все задыхался, свернувшись в клубок на полу, не в силах сопротивляться.



Мейсон замолчал на несколько секунд – по крайней мере, так мне показалось, но, может быть, я просто отключилась.

– В чем дело? – спросил он.

У меня скрутило живот; если бы внутри что-то осталось, оно бы выплеснулось еще раз.

– Джейн?

Мои ноги были влажными. Мейсон что-то у меня спросил? Я обмочилась? Он продолжал говорить – что-то про окно, но я уловила только слова про сломанную решетку. Мое сердце бешено колотилось, зубы стучали.

– Джейн? Черт, твоя рука как лед.

Я чувствовала слезы на глазах, они жгли, как горячий воск.

– Ты можешь идти? Сумеешь пробраться через лаз? Может, я добуду какое-нибудь лекарство? Обезболивающее? У меня еще осталось кое-что с того раза, как я сам заболел – антациды, я выменял их на баллы.

Я закрыла глаза. Комната закружилась.

– Я вернусь, – пообещал Мейсон.

Не знаю, сказал ли он что-нибудь еще, потому что мир почернел, и я уснула.

Тогда

39

Когда я снова проснулась, Мейсон был по ту сторону стены. Его пальцы сжимали мои. У меня не было сил ответить. Поначалу я решила, что задремала, а он просто еще не уходил.

Но потом Мейсон сказал:

– Прости, что так долго. Прошлой ночью я почти не спал. Тот парень бродил возле моей комнаты. У меня уже паранойя.

Я тоже стала параноиком. Вдруг тюремщик войдет ко мне? Вдруг Мейсон снова пропадет на несколько дней? Еще меня беспокоила температура. Насколько она высокая? В какой момент начнет поджариваться мозг?

Мейсон отпустил мою руку и просунул в отверстие пластиковый контейнер. Внутри лежали бледно-розовые диски размером с монету в полдоллара – примерно три сантиметра – и горсть белых таблеток.

– Это обезболивающее от мигрени, которая у меня случилась на вторую неделю здесь, плюс несколько таблеток антацида. Я тогда принял две таблетки обезболивающего. Мигрень не прошла, но мне определенно стало легче. Антацид я не трогал, он пах мятой, а у меня аллергия. В следующий раз, когда меня похитят и я заболею, обязательно укажу: не мятные антациды. Живи и учись, правда? У тебя есть вода?


      Но падре не сдвинулся с места, и все силился что-то
сказать. Но не смог. Он тупо смотрел на дверь, в которую вышел каноник. Сейчас
у него не было в голове ни единой мысли. Он был смешон в этой нелепой позе:
руки простерты к потолку руки; губы дрожат, в глазах - страх.

Я потянулась за бутылкой и сунула в рот обезболивающее. Затем глотнула воды, отчаянно мечтая об облегчении.

– Такой антацид вроде надо растворять в воде.



– Вдруг меня потом вырвет этой водой?

– Глупышка. В этом весь смысл антацида – чтобы тебя не рвало. Ты должна поправиться.


      Тяжелые портьеры на окнах не пропускали в залу свет. Какое
- то время падре стоял в темноте. Коммунист...

– А если не смогу?

– Не думай так. Ты поправишься, и как только это произойдет, мы уйдем отсюда. Я нашел выход, но тебе понадобятся силы лазить, прыгать…



– Мне страшно, – призналась я и услышала дрожь в собственном голосе.

– Я останусь, пока тебе не станет легче.


      Бродячие музыканты на удивление правильно и красиво
исполняли на улице старинный вальс:

– Я не хочу, чтобы тебя поймали.

– Ты мне важнее. Надеюсь, таблетки подействуют. Если нет, я потребую привести к тебе врача. Пробью стену, даже если для этого придется пожертвовать собой.



Я попыталась сломать антацид пальцами, но сил не хватило. Мышцы дрожали. Суставы болели. Я сунула диск в рот и раскрошила его зубами, затем выплюнула кусочки в воду и стала наблюдать, как они растворяются – было похоже на метель, только розовую. Я выпила жидкость. Пахло мятой, но на вкус напоминало жидкий мел.


      \"На сердце такая тоска, смилуйся Господи
Боже...\"

Мейсон просунул в отверстие руку с раскрытой ладонью.

– Я останусь здесь, пока ты спишь. На случай если…



– Если?..

– Не волнуйся. Просто сосредоточься на том, чтобы поправиться.

– Нет, скажи.


      Падре Жозе Педро прислонился к стене. Каноник сказал, что
ему не дано постичь божественных предначертаний - он слишком для этого глуп. И
еще каноник сказал, что Жозе Педро - коммунист. Именно это слово особенно
терзало душу падре. Все священники со всех амвонов предают анафеме коммунистов.
И вот теперь он сам... Каноник очень умен, поэтому ближе к Господу, ему легче
услышать глас Божий. Выходит, он ошибался. Два года, целых два года упорного
труда потрачены впустую! Он хотел наставить на путь истинный этих детей...

– Ничего такого. Просто, как я уже и сказал, обезболивающее сработало, но я не пробовал антациды. Они наверняка в порядке. Но лучше убедиться в этом, хорошо?



Не хорошо. Мое сердце наполнилось паникой.

– Послушай, если бы он хотел отравить кого-нибудь из нас, то мог бы сделать это уже раз сто. Сама подумай: парень готовит нам всю еду.


      Заблудших детей... Неужели это их вина?

Я слишком устала, чтобы говорить. Поэтому свернулась калачиком на полу, сжимая ладонь Мейсона, закрыла глаза и стала ждать, когда подействует лекарство.



Тогда

40


      \"Пустите детей приходить ко мне...\" Христос...
Светозарный и юный лик... Ведь фарисеи и его называли революционером. Он любил
детей. \"Увы тому, кто причинит вред одному из малых сих...\" Вдова
Сантос щедро жертвует церкви... Неужели она тоже слышит глас Божий? Два
вычеркнутых из жизни года... Он на многое закрывал глаза, да, это так! Но
по-другому было нельзя. Капитаны песка не похожи на других детей... Они знают о
жизни все, даже тайны любви... С самого детства они ведут жизнь взрослых
мужчин. Разве можно обращаться с ними, как с учениками иезуитского колледжа,
идущими к первому причастию? У этих есть мать, отец, сестры, духовники, и еда,
и одежда - у них есть все...

Той ночью полосатый паук сплел паутину в форме сердца. Я упала в это сердце, как в колодец – только он обратился пастельно-розовой метелью. Внизу я нашла магазин канцелярских товаров с целыми рядами бумаги и ручек.



Я принялась грести блокноты, но никак не могла найти тележку. Обложки сладко пахли, как мятная конфета. Я сунула их в рот, потому что они всё время выскальзывали у меня из рук. Бумага таяла на языке и была на вкус как булочка из пекарни «Чико».

Я принесла блокноты в кровать и расправила страницы, точно одеяло. Спиральные переплеты тянули меня за волосы. Углы вдавливались в спину. Мятые страницы свернулись под шеей, как подушка. А розовый снежный шквал навис над головой, помогая мне уснуть, облегчая боль.

– Я люблю тебя, – сказал паук.

Мое сердце распирало от чувств.

– Я тоже люблю-люблю-люблю тебя.


      Но ему ли учить каноника? Каноник образован и очень умен.
Он может услышать глас Божий. Каноник ближе к Богу... А сам падре никогда не
был хорошим учеником... Напротив, одним из худших... Господь не станет
открывать

Сейчас

41



Не в силах заснуть, я брожу по коридору и заглядываю в комнату родителей. Мягкое сияние ночной настольной лампы освещает пустую кровать, а также пятно на полу – открытки и письма, разбросанные по маминой стороне комнаты, точно бумажный ковер. После моего исчезновения люди слали моим родителям слова сочувствия и поддержки. Мама хранит эти письма в наволочке и перечитывает их снова и снова, как будто все еще ищет утешения в поисках пропавшей дочери.

Я прохожу через комнату, тоже в поисках утешения. Сажусь на краю кровати, выуживаю из кучи письмо.


      свои помыслы невеже. Он слушал Жоана де Адама... Значит,
он тоже коммунист, как Жоан де Адам? Коммунисты - плохие люди, враги веры. Но
Жоан де Адам - хороший человек... Коммунист... А Христос? Он тоже коммунист?
Нет, даже думать об этом нельзя... Канонику следовало бы понять, что бедный
священник в грязной сутане... Каноник умен, но Господь умнее, Он - высшая мудрость.
Фитиль хочет стать падре. Да, это истинное его призвание. Но он постоянно
грешит: ворует, грабит. Только это не их вина...



«Дорогие Джон и Мэри,
не могу передать, как меня тронули новости о вашей дочери. Я знаю, через что вы проходите, потому что два года назад мой сын пропал без вести.
Его похитили из ресторана, куда я повела его, чтобы побаловать. Он пошел в туалет и не вернулся. В то время ему было девять – наверное, еще не стоило отпускать его одного. Не проходит и дня, чтобы я не винила себя за это.
Иногда по ночам, когда я засыпаю, мозг напоминает сердцу, что Натаниэля все еще нет, и я просыпаюсь с болезненной стесненностью в груди – так мое тело говорит мне, что я не заслуживаю отдыха.
Люди твердят, что я не виновата, но это не помогает заполнить пустоту внутри. Я никогда не буду целой без моего Натаниэля.
А пока я существую дальше и часто удивляюсь, обнаруживая, что люди по-прежнему живут своей жизнью – что мир не остановился в тот день, когда исчез Натаниэль.
Я говорю это не затем, чтобы сделать вам хуже. А чтобы вы знали: вы не одиноки в своей боли. Надеюсь, мое признание поможет вам, по крайней мере в какой-то степени.
Пожалуйста, знайте, я молюсь за вас.
Лиза Стоун,Городок, штат Мичиган»

Я провожу пальцами по словам, понимая женщину (по крайней мере, отчасти). Но все же одного ей не постичь: если Натаниэль когда-нибудь вернется, то исключительно физически. Жив он или мертв, его душа давно исчезла.


      Он говорит, как коммунист... А почему вон тот тип
разъезжает в автомобиле и курит дорогую сигару? Говорит, как коммунист...
Каноник сомневается в том, что Господь сможет простить его.

Возвращаю письмо в стопку и спускаюсь. Мама сидит в гостиной спиной ко мне.



Телевизор не включен.

Музыка не играет.

В доме полная тишина, только потрескивает стул, оттого что она раскачивается взад-вперед. На столе рядом стоит стакан чего-то золотистого. Рисунок на ночной рубашке – большой воздушный шар в форме сердца – просвечивает сквозь планки стула. Мама надела сорочку задом наперед.


      Падре Жозе Педро привалился к стене, чтобы не упасть.
Издали до него долетают последние аккорды старинного вальса. Падре окинул улицу
застывшим невидящим взором. Мысли его путались. Да, падре Жозе Педро, Бог
иногда говорит с самыми невежественными, самыми ничтожными. Да, я необразован и
глуп. Но услышь меня, Господи! Это несчастные дети... Что знают они о добре и
зле? Ведь их никто никогда и ничему не учил. Никогда не знали они материнской
ласки. Не слышали доброго слова отца. Господи, они не ведают, что творят.
Поэтому я на их стороне, поэтому не осуждаю их.

– Ты еще не спишь? – говорю я, обозначая свое присутствие. – Папа дома?



– Он работает.

– Скоро полночь.

– Он всегда работает. Ты уже должна привыкнуть. Это его наркотик. – Она поворачивается ко мне лицом. У нее на коленях сидит моя старая кукла, Пэмми.

Мама гладит ее по волосам, словно кошку. Глаза Пэмми все такие же зеленые, несмотря на то что она долгое время пролежала в коробке. Веснушки усеивают нос и щеки. Когда я была маленькой, мама говорила, что Пэмми похожа на меня – что мы как две неразлучные сестры.


      Падре простер к небу сжатые кулаки. Неужели он поступает,
как коммунист? Но он только хочет дать немного тепла этим маленьким душам.
Спасти их, улучшить их жизнь. Раньше из них выходили только воры, карманники,
жулики. В лучшем случае - бродяги... Самое достойное занятие... А он хотел,
чтобы они выросли порядочными людьми, честно зарабатывали свой хлеб... Тут надо
действовать исподволь. Принуждением ничего не добьешься... Из колонии они
выходят еще хуже... Только не жестокими наказаниями, слышишь, Господи? В
колонии наказания ужасны... Только терпением, только любовью... Христос думал
так же... Почему как коммунист?.. Даже самый ничтожный может услышать глас
Божий... Отказаться от этих детей? Приход потерян... Старая мать будет
плакать... А учеба сестры в педучилище? Она тоже хочет учить детей... Но это
совсем другие дети, у них есть книги, отец, мать... Они не похожи на беспризорников,
которые живут на улице, спят под открытым небом, на причалах, в заброшенных
складах... Он не может предать их... На чьей стороне Господь? На стороне
каноника или бедного священника? Вдова Сантос... Нет, Бог на моей стороне. На
моей! Но я слишком глуп, чтобы услышать Его глас... (Падре скрывается в портале
какой-то церкви). Но иногда Господь говорит и с глупцами... (Он выходит из
церкви и идет дальше, держась за стены домов). Он не бросит капитанов. Если он
ошибался, Господь простит ему... \"Благими намерениями вымощена дорога в
ад\"... Но Господь - высшее милосердие... Он продолжит начатое... И, может
быть, капитаны песка не станут ворами. Разве это не будет наибольшей радостью
для Христа?.. Да, Христос улыбается, у него светозарный лик. Он улыбается падре
Жозе Педро. Благодарю тебя, Господи, благодарю.

– Узнаешь? – спрашивает мама.

– Зачем ты ее достала?



– После того как ты пропала, детектив попросил нас собрать как можно больше информации о тебе и вещей, связанных с тобой. Спальню обшарили вдоль и поперек, но никто не заглядывал в подвал, поэтому я взяла эту миссию на себя и прочесала бесчисленные ящики и коробки. Нашла твои детские костюмы на Хэллоуин: Чудо-Женщина, Амелия Эрхарт… Старую пластиковую посудку и коллекцию кукол Полли Покет… Кусочки твоей жизни, от которых я никогда не могла отказаться, включая Пэмми.

Представляю, как мама горбится на полу в подвале и пытается собрать все детали, чтобы обосновать мое исчезновение.


      Падре опускается на колени прямо на улице, простирает руки
к небу. Но тут замечает, что над ним смеются прохожие. Он поднимается,
испуганный, и, сгорая со стыда, вскакивает на подножку трамвая.

– Я сидела здесь, с Пэмми на коленях, почти каждую ночь, – продолжает она. – И твердила себе, что скоро ты будешь дома.

Я подхожу ближе и узнаю улыбку Пэмми. От зубов почти ничего не осталось. Нижняя губа облупилась, когда кукла выпала из моей велосипедной корзины.



– Ты действительно верила, что я вернусь?


      Какой-то человек замечает:

Вместо ответа мама напевает, прижимая Пэмми к себе, – напевает мелодию из «Звуков музыки». Ярлык ночной рубашки торчит спереди, впивается в кожу на шее.

– Мама?



Она кивает на стол у входа.

– Тебе письмо от Джека – может быть, приглашение.


      - Смотрите-ка, пьяный падре. Какой стыд...

На сей раз мама не сияет.

Ее лицо не выражает ничего.



Как будто она ничего больше не ждет, и ситуация от этого кажется еще хуже.

Мама снова поворачивается к стене, делает глоток из стакана и продолжает раскачиваться и напевать.


      На трамвайной остановке все смеются.

Я беру конверт, поднимаюсь в свою комнату и закрываю за собой дверь. Крепко прижимаясь спиной к панели, вдыхаю и выдыхаю, но это не помогает. Воздух, кажется, поступает в легкие недостаточно быстро.



Я пролезаю под стол и обвиваюсь вокруг ножки. Коробка салфеток стоит у моих ног. Я выдергиваю все девяносто шесть и четырежды пересчитываю их, прежде чем вспомнить о письме Джека. Вскрываю его.



«Дорогая Джейн,
было действительно приятно повидаться. Я хотел навестить тебя с того момента, как услышал, что ты вернулась. Сколько раз я проезжал мимо вашего дома, испытывая искушение зайти, но хотел дать тебе время.
Я помню, как оно понадобилось мне после смерти Бекки. Как только стало известно, что ее больше нет, к нам пришло так много людей, чтобы предложить свою поддержку, но сейчас я даже не вспомню, кто именно. Я был слишком занят осмыслением того, что ее смерть значила для меня в то время – больше никаких туннелей между нашими комнатами. Никаких драк за обеденным столом. Никаких сражений из-за последнего куска торта. Или из-за пульта. А еще я никогда больше не услышу, как она произносит мое имя.
Ничто из этого не означает, что наши переживания одинаковы. Смерть брата или сестры совсем не то же самое, через что прошла ты. Но я надеюсь, ты все еще готова поговорить, хотя бы немного, потому что потеря есть потеря, а ты потеряла семь месяцев.
Еще одна причина, почему я вспоминаю о Бекки, – в том, что после ее смерти все изменилось. Родители присутствовали физически, но отсутствовали эмоционально. Между тем все хотели обо мне позаботиться – водили в парки, в магазин игрушек или за мороженым – в основном, чтобы помочь заполнить дыру в существовании. Но речь шла о Бекки, и никакая игрушка не могла ее заменить.
В любом случае я не знаю, через что ты проходишь, и, возможно, ошибаюсь, сравнивая наш опыт. Но я здесь, если хочешь поговорить. Если нет – тоже здесь. Мы можем просто встретиться, сесть и дышать. Или ты можешь позвонить мне и тоже подышать. Обещаю не вешать трубку. Не стесняйся присылать мне «дышащие» смс, если захочешь.
Наконец, если ты дочитала до этого места (и не выбросила письмо в мусор), я хочу, чтобы у тебя был мой номер (на случай, если еще нет). Надеюсь скоро подышать вместе с тобой.
С любовью,
Джек»



Его номер нацарапан внизу. Я сохраняю его в телефоне и открываю сообщения.


      Сачок надавил черным ногтем - волдырь прорвался. Потом
посмотрел на руку - там их полно. Вот почему у него такой жар, слабость во всем
теле. Это оспа. Она буквально опустошила бедные кварталы Баии. Врачи говорят,
что эпидемия идет на убыль, но все еще много новых случаев

Я: Привет, это Джейн.



Я: Получила твое письмо.

Джек: Рад слышать.


      заболевания, каждый день людей отвозят в инфекционные
бараки. \"И никто оттуда не возвращается\", - думает Сачок. Даже
Алмиро, из-за которого в складе поднялся такой шум, попал в барак. И не
вернулся... Он был хорошим парнем. Говорили, правда, что он и Бузотер... Но он
не был вредным, никому не надоедал. Хромой устроил весь этот скандал. А когда
узнал, что Алмиро умер, стал еще угрюмее. Считает себя виноватым в его смерти.
Ни с кем не разговаривает, только со своей собакой.

Я: Спасибо.



Джек: Не за что.

Я: Ты кое-что сказал в письме…


      - Спятит в конце концом, - думает Сачок.

Джек: Что?

Я: Не знаю.