Нужно изменить человека. Взяться за проблему с самых истоков. Провести тайную, глубокую мутацию внутри себя. Она, Николь, должна серьезнее исследовать пацифистское движение – прочесть книги и статьи, изучить свидетельства очевидцев. Вот он – другой способ совершить революцию.

Джордан распахнул дверь автомобиля, откуда сразу повеяло теплом. Запахло водкой и табачным дымом. Он первым сел в машину, для того чтобы занять место между Эрин и шофером Распутина.

Эти парни не занимались политикой? Что ж, тем лучше!

Шофер протянул руку. По виду ему было не больше четырнадцати лет, его белоснежные руки выглядели более замерзшими, чем руки Джордана.

14

— Меня зовут Сергей.

– Чем займемся? Двинем к забастовщикам или к молодым коммунистам?

— А вы достаточно взрослый для того, чтобы вести машину?

– Ой нет, терпеть не могу троцкистов!

– Ну тогда, может, к маоистам?

Вопрос сорвался с языка Джордана прежде, чем он успел прикусить язык.

– К маоистам?! Еще того хуже!

— Я старше вас. — Этот мальчик говорил с легким русским акцентом. — Возможно, даже старше вашей матери.

Тривар в своем пухлом «дутике» воздел руки:

Джордан внезапно с тоской вспомнил свой пистолет-пулемет, свой нож и те дни, когда его врагами были люди.

– Ты вообще за кого?!

Демортье скорчил задумчивую гримасу:

– Ну… скорее, за социалистов – они, по крайней мере, хоть что-то делают реально. Это тебе не теоретики, которые только и умеют, что сотрясать воздух.

Эрве смотрел на своих дружков и думал о том, что нынешнее утро не располагает к судьбоносным решениям. Накануне встреча кончилась тем, что они вернулись в родные пенаты – пешком, конечно.

Глава 47

У Эрве было достаточно времени, чтобы переварить свои страхи, тем более что по дороге его несколько раз одолевали мускульные судороги и приходилось время от времени присаживаться на бульварные скамейки.

27 октября, 17 часов 15 минут

Жуткие воспоминания о дворце Броньяра подействовали на него так угнетающе, что дома он буквально рухнул на кровать, не в силах размышлять хоть о чем-то.

по московскому времени

А нынче утром, когда он выпил кофе с молоком, сваренный бабушкой, и выкурил свою первую «голуаз», на него снова нахлынули эти видения.

Санкт Петербург, Россия

Жестокие схватки, тусклые сполохи огня, окровавленные лица и – как апогей всего этого ужаса – Биржа. Конец был уже близок, сомневаться не приходилось.

Как только большой седан развернулся и отъехал от кладбища, Эрин протянула свои растопыренные пальцы к тепловому вентилятору. Джордан положил руку на спинку ее сиденья. Он был единственным из всех сидящих в этой машине, кому она доверяла — хотя, говоря по правде, она его почти не знала. Но он, по крайней мере, был человеком. А сейчас это значило ой как много.

Рун и Распутин, сидевшие позади, разговаривали негромко и неторопливо. Слушая их своим человеческим ухом, хотя и не понимая ни слова по-русски, Эрин могла заключить, что они спорили.

Ему очень хотелось поваляться в постели, но чувство долга (а вернее, баранья покорность) заставило его натянуть английские туфли и погнало к Сорбонне.

Машина, скрипя шинами на поворотах, ехала по улицам города, на который опускались сумерки. Яркие фасады делали местные здания похожими на какие-то сказочные дома, вокруг которых кружатся снежинки, легкие как пух. Они в лучшем случае захватят еще один час светового дня. Если велиалы следуют за ними по России, то нападут ли на них снова после наступления ночи? Находится ли Распутин в состоянии войны с ними, так же как и с сангвинистами?

– Ну а ты-то сам что об этом думаешь?

С ответами на эти вопросы придется подождать хотя бы до той минуты, когда она сможет поговорить с Руном, так чтобы их не слышал Распутин.

Как всегда, Тривар обращался с этим к Эрве, желая услышать его выводы.

Минут через десять автомобиль, сначала притормозив, остановился напротив великолепной церкви, построенной в русском стиле. Эрин почти прижалась лицом к стеклу, чтобы получше рассмотреть ее.

– Думайте что хотите, – сказал тот. – Все равно делу хана.

– Это еще почему? – спросил Демортье, напружив свою мощную боксерскую шею.

Купола в форме луковиц увенчивались устремленными в небо золотыми крестами; каждый купол выглядел еще более фантастически, чем соседний: два из них были позолоченными, следующий был словно обвит яркими разноцветными лентами; остальные купола были голубыми, инкрустированными белыми, зелеными и золотыми узорами. Фасады, украшенные колоннами, на квадратных основаниях, арки и огромное мозаичное изображение Иисуса, залитое солнечным светом. От такого фантастического и изобильного великолепия у Эрин буквально захватило дыхание.

– Вы что – газет не читаете? Парижанам уже осточертели наши идиотские игры!

— Чудесно, вы согласны? — спросил водитель, почтительно склонив голову.

Ни Демортье, ни Тривар не ожидали от Эрве такого предательства. Они буквально рухнули на скамью рядом с ним. Разговор происходил на бульваре Сен-Мишель, поблизости от улицы Руайе Коллара. Ее вид не внушал оптимизма: поваленные деревья, перевернутые машины, вывороченные из мостовой булыжники… И только атланты и кариатиды на фасадах зданий бесстрастно взирали на эти жалкие человеческие потуги разрушения. Завтра все это будет уже забыто.

— Просто нет слов, — призналась она.

– Если революция затихнет в Париже, – объявил Демортье, – я поеду сражаться в деревни!

– Ишь ты! И как же ты за это возьмешься?

— Сейчас вы видите перед собой церковь, которая называется храм Спаса на Крови, — пояснил Распутин, склоняясь к Эрин с заднего дивана. — Он был воздвигнут на месте убийства царя Александра Второго в 1881 году. Но этому царю не суждено было стать последним Романовым, павшим от народного гнева. Кстати, внутри храма вы увидите камни мостовой, запятнанные кровью царя Александра.

– Буду агитировать крестьянское население. Объяснять им преимущества коллективизации земель.

Несмотря на столь необычную историю этого храма, после рассказа Распутина он утратил в глазах Эрин значительную часть своего великолепия. Ей уже довелось повидать немало камней, некогда обагренных кровью, особенно в последнее время. Но все-таки Эрин, открыв дверь машины, вышла на холодный ветер, еще более пронизывающий, чем на кладбище. Она смотрела на грязно-серые снежные сугробы, наметенные вдоль стен храма сильным ветром, дувшим с находящейся неподалеку реки.

– Чем же ты их убедишь?

Джордан встал рядом с Эрин, чтобы заслонить ее от ветра. Он внимательно рассматривал замысловатые конструкции, украшающие фасад.

– Да есть у меня некоторые материалы… И диапозитивы.

— Похоже, кому-то дали набор инструментов для изготовления имбирных пряников и невесть сколько свободного времени.

– Интересно какие?

Услышав это, Рун чуть слышно проворчал:

– Снимки народных коммун в Албании.

— Это его гордость. Не нужно его оскорблять.

Эрве с Триваром расхохотались, и Демортье, заразившись весельем приятелей, последовал их примеру.

Ответ Распутина, стоявшего у другого борта машины, донес до него ветер.

В этот момент мимо них проехали грузовики с открытыми кузовами, битком набитыми спецназовцами. Парни примолкли. Обычно появление противника вызывало заметную реакцию у обеих сторон: люди втягивали голову в плечи, принимали грозный вид, сжимали кулаки. Но сегодня они предельно устали, и всем все было безразлично.

— Рун, они не могут оскорбить меня сильнее, чем ты, а те, кого ты любишь, уже оскорбили меня. Но они оказались достаточно умными и не вводили меня во гнев. Ну а теперь я чувствую себя достаточно великодушным, чтобы гарантировать их неприкосновенность хотя бы потому, что они не сангвинисты.

– Скоро небось вернутся домой, – шепнул Эрве.

— Выходит, нам повезло, что мы люди, — пробормотал Джордан, скривившись в вымученной улыбке.

– Домой? – удивился Тривар. – Что ты имеешь в виду?

И как бы в подтверждение этого он, опустив руку, сжал своими теплыми пальцами холодные пальцы Эрин.

– Этих парней привезли сюда из Страсбурга или из Монпелье. Послали в Париж, чтоб им тут морды расквасили. Так что ребятам не терпится вернуться в родимую провинцию и забыть про нас навсегда.

И они вдвоем прошли через двойные арки церковного входа вслед за двумя одетыми в черное священниками.

Демортье вскочил с места и встал перед Эрве, приняв угрожающую позу. Военная куртка придавала ему вид партизана, готового совершить подвиг.



– Ты что же, теперь на стороне спецназа? – спросил он так яростно, словно готовился откусить и выплюнуть ухо врага.

17 часов 27 минут

Эрве раскурил погасшую было сигарету.

Пройдя через вестибюль, Рун вошел в главный неф. Он знал, что его ожидает, но то, что он увидел, глубоко его поразило — именно это и предвидел Григорий.

– Я ни на чьей стороне. Просто сказал, что эти люди выполняют свою работу, а их работа состоит в том, чтобы набить морды юным бездельникам, которые прогуливают лекции в ожидании наследства от своих папаш.

Его взгляд сразу же привлекло мозаичное покрытие всех внутренних поверхностей храма. Ярко-голубые, золотые и кроваво-красные узоры заполнили все поле зрения Руна. Стены и потолок были украшены мозаичными картинами на библейские сюжеты: Иисус и апостолы, одинаковые карие глаза святых, бриллиантовые крылья ангелов. Миллионы мельчайших плиточек образовывали в малых и больших масштабах библейские сцены. Корца закрыл глаза, а когда вновь открыл их, они опять засияли перед ним.

– Я смотрю, ты ни черта не понял в нашей борьбе!

– Ну еще бы: получать жалкие гроши, подставлять голову под град камней и жить в казарме где-нибудь в окрестностях Лиможа – это, конечно, не так увлекательно, как выставлять себя ленинцем или маоистом. Но ты хоть немного напряги мозги и пойми, что угнетенными – во всяком случае, жертвами ситуации – являются не всегда те, кого мы таковыми считаем.

Его желудок выворачивало наизнанку от царившего внутри запаха: от теплых тел людей в нефе; от ладана и вина; от тления, дух которого просачивался сквозь трещины в полу, да и вообще отовсюду; от свежей человеческой крови. Он едва сдерживал себя от того, чтобы не броситься стремглав вон из храма.

Демортье ненавидел такие туманные словеса. Что касается Тривара, у него и вовсе не было своего мнения на сей счет. Он хотел только одного – избежать ссоры.

Рун повернулся назад ко входу, и его взгляд остановился на широком мозаичном панно над дверью. Сотни тысяч мельчайших плиточек изображали величайшее событие в истории сангвинистов. Он знал, что эту работу заказывал сам Григорий, она показывала воскресшего из мертвых и поднимающегося из своей усыпальницы Лазаря — первого из Ордена сангвинистов, — чтобы приветствовать Господа нашего и пообещать служить ему, вкушая только Его кровь.

– Давайте вернемся в Сорбонну! – взмолился он, желая примирить товарищей. – Там и найдем либо забастовщиков, либо какие-нибудь дебаты!

Кроме Руна, Лазарь был единственным членом Ордена, который был обращен еще до того, как вкусил человеческой крови, еще до того, как взял хотя бы единственную жизнь.

– Да идите куда хотите, – ответил Эрве, вставая. – У меня другие дела.

Как же сильно я пал…

– Какие еще дела?

Рун опустил глаза. Картина о величии судьбы Лазаря помогла ему найти главное для него в шуме и гаме этого храма с хорошо отражающими звук стенами.

– Личные.

— Чудесно, ты согласен? — Григорий обвел рукой это грандиозное строение, вызванное им к жизни.

Тривар и Демортье переглянулись: сейчас, когда шла революция, это слово звучало более чем странно. Но Эрве был занудой и терпеть не мог бесплодных рассуждений. А потому, желая избежать всяческих вопросов, распрощался с приятелями на манер Счастливчика Лакки Лайка[32] – иными словами, приложив палец к виску, – и ушел восвояси.

— Мозаичные панно просто великолепны, — согласилась Эрин, выступая впереди него и, закинув голову, внимательно осматривая все вокруг.

Эрве не соврал приятелям: у него и впрямь были нынче утром другие дела. Во время той лекции в главном амфитеатре он получил наконец подтверждение своей гипотезе: одной из трех «баррикадных фей» была именно Николь Бернар, которую он предпочитал остальным.

— Да, это точно.

15

Григорий несколько раз хлопнул в ладоши. В проходе и в нишах возникли какие-то непонятные фигуры — и сразу же засуетились.

Для непосвященных улица Суфло вела прямо к царственной площади Пантеона. Но знатокам города было хорошо известно, что за этим величественным зданием скрываются путаные улочки квартала Муфтар, где можно найти что угодно – стоит лишь поискать…

Снова внимательно осмотрев внутренность храма, Рун отметил, что ни у кого из тех, кто появился по сигналу Григория, не прослушивалось сердцебиения; большинство из них были похожи на их шофера, такие же молодые лицом, но очень старые по годам. Это были стригои, заключившие договор с Григорием, которого они признали своим священником, создав тем самым искаженную копию Ордена сангвинистов на русской земле.

Обогнув монумент слева, Эрве проскочил на улицу Хлодвига, дошел до улицы Декарта и направился к площади Контрэскарп. Юноша знал город как свои пять пальцев. Он любил поглаживать на ходу его каменные, почерневшие, словно от пушечного пороха, фасады, гладкие крыши автомобилей, припаркованных у обочины, деревянные двери подъездов…

По приказу Григория туристов, находившихся в храме, вытолкали за двери, которые с глухим звуком захлопнулись и закрылись за ними на засов. Через несколько минут в храме можно было слышать биение всего лишь двух сердец.

Но давайте вернемся к настоящему. Итак, нынешним утром любовь снова «схватила его за шиворот». Он давно уже привык к этому, однако в нынешнем бурном мае все-таки надеялся, что ангелы с лирами оставят его в покое.

Кроме Руна и его спутников, в церкви остались пятьдесят последователей Григория: мужчины, женщины и дети, которых он обратил в свою темную паству и обрек навечно балансировать между спасением души и обречением на вечные муки. Они не были такими же жестокими и дикими, как большинство стригоев, но и не тянулись к святости, подобно сангвинистам.

Новая тень тьмы была впущена в мир руками Григория.

Увы, храбрым воителям покой только снится!

В неф внесли деревянные лавки и поставили их так, чтобы сидевшие на них видели перед собой алтарь. Электрическое освещение было выключено, свет давали только длинные желтые восковые свечи. Летний запах меда хоть как-то смягчал острую вонь, сопутствующую этой мрачной пастве.

Сидя в бурлящем амфитеатре Сорбонны и прикидывая, с какой стороны лучше подобраться к предмету своей страсти, он не вслушивался в бурные дебаты.

В первом ряду он заметил Сесиль, однако Сюзанны Жирардон рядом не было. Наверняка еще дрыхнет после бессонной ночи схваток с полицией. Ему пришла в голову идея: что, если купить круассаны и позвонить к ней в дверь, с утреца пораньше?

Эрин с Джорданом стояли рядом с Руном за скамьями. Стоун тяжело переступал с ноги на ногу, как боксер, ожидающий атаку в любой момент. Эрин внимательно рассматривала одно за другим эти фантастически красивые мозаичные панно. Даже здесь они оба ясно демонстрировали свое перевоплощение в порученные им роли: он — Муж-Воитель, она — Женщина, умудренная Знанием.



Рун, исполняя собственную роль, держался между ними и паствой Григория. Рыцарь Христов. Но его голова шла кругом от того, что все здесь делается неправильно, от того, как образы святых взирали вниз на нечестивую паству Распутина.

– Двести франков – ничего себе!..

В сопровождении юных псаломщиков Григорий величавой поступью взошел на алтарь по лестнице из черного мрамора. По обеим сторонам его пути стояли витиеватые кроваво-красные колонны, освещенные пламенем высоких свечей. За его плечами догорали последние лучи уходящего дня, их неяркий оранжевый свет, проникая сквозь высоко расположенные окна, падал на мозаичную картину, изображавшую Христа, потчующего апостолов хлебом и вином, и ангелов, взирающих на трапезу сверху.

Демонстрации демонстрациями, проблемы проблемами, но бойкая торговля на улице Муфтар («Муфтá», как ее величали студенты) не затихала ни при каких обстоятельствах: фрукты, овощи, изобилие колбас, рыба и мясо – все это громоздилось на прилавках вопреки отсутствию бензина и разбитым витринам. Рабочие и чиновники могли бастовать сколько влезет; студенты могли разнести все вокруг, но земля и море по-прежнему щедро снабжали улицу Муфтар своими дарами.

Сунув руки в карманы и глядя в небо, Эрве спокойно шагал в конец улицы по булыжной мостовой, замусоренной салатными листьями и гнилыми фруктами, стараясь не задевать домохозяек с продуктовыми сумками и улыбаясь женщинам с тележками, торгующим с колес.

Григорий произносил нараспев свою мрачную мессу. Хор тянул древние русские молитвы, чистые голоса взлетали под самый купол. Ритм и тональность были такими, каких обычные люди никогда не слышали и никогда не могли бы повторить.

Итак, действовать нужно аккуратно: для начала убить не меньше получаса на восторженные отзывы о вчерашней демонстрации, а потом столько же – на теорию маоизма. И лишь после этого можно перейти к серьезным темам, но очень осторожно, на третьей скорости…

Под конец чьи-то руки подвели Руна и его спутников к скамье. Он послушно шел, все еще будучи не в силах постичь всю глубинную неправедность этого спектакля.

И вести себя тоже следует аккуратно: ни в коем случае не флиртовать в открытую и не разыгрывать несчастного влюбленного. Сюзанна терпела около себя только оголтелых противников режима. Мало того: она еще и присвоила себе право оберегать Николь от таких жалких воздыхателей, как он. В ее глазах рыжая Николь была Эгерией, cвятой Женевьевой[33]. Так что нечего даже и мечтать о том, чтобы развлекать ее историями о кавалерах с напудренными буклями.

Вдруг теплая рука коснулась его обнаженного запястья.

Купив в булочной круассаны, Эрве мысленно произвел осмотр самого себя. В общем-то, вполне недурно: высокий, стройный, элегантный юноша, прекрасный знаток англосаксонской музыки…

— Рун? — прошептал чей-то голос.

И к тому же обладатель могучего интеллекта… на который, к несчастью, всем было плевать. Но, честно говоря, Эрве угнетало только одно: на левом предплечье у него было родимое пятно в виде незавершенной свастики. В восьмилетнем возрасте поняв значение этого символа (страна только-только избавилась от нацистского кошмара), он перестал носить рубашки с короткими рукавами. И тщетно бабушка объясняла ему, что свастика не имеет ничего общего с Гитлером, что на Востоке она считается священным символом, – Эрве так и не успокоился.

Корца обернулся и посмотрел в глаза Эрин, в которых застыл вопрос. Естественность и человечность этих глаз помогли ему вернуться к действительности.

— Вы в порядке? — склонив к нему голову, спросила она, как только они сели на лавку.

Улица Деревянной Шпаги. Вид зданий на левой стороне показался ему добрым предзнаменованием. Порталы из выветренного песчаника, огромные ржавые засовы на дверях: Париж в самых своих укромных уголках все еще не расставался с сельскими корнями, заставляя вспомнить о новеллах Мопассана.

Рун, положив свою ладонь на ее руку, закрыв глаза и плотно сжав веки, слушал, как бьется ее сердце, предпочитая эти звуки дурацкой музыке, льющейся с амвона. Звука одного истинного сердцебиения было достаточно, чтобы найти в себе мужество защищать все это до конца.

Подойдя к дому, Эрве поправил себя: нет, не Мопассана, а Вольтера. Он знал такие здания: крошечные оконца, шаткая лестница, битая плитка на полу. Дом строился в те времена, когда богатые торговцы, мелкие судебные служащие и проститутки жили в подобных развалюхах все вместе. Прекрасная эпоха![34]

Пение прекратилось. В церкви воцарилась тишина, слышалось лишь сердцебиение людей. Затем Григорий, подняв высоко золотую чашу, вызвал каждого к себе для причащения. Его приверженцы, заполнив пространство перед алтарем, вкушали отпущенные им порции вина, их подошвы мягко шлепали по мраморному полу. Рун вместе с Эрин и Джорданом оставались на своих местах.

Действовать аккуратно! – внушал он себе, отворяя деревянную дверь парадной.

Когда освященный напиток касался губ причащающихся, из их рта поднимался дым, будто они только что вдохнули огонь. С такими нечистыми телами принятие Христовой любви, даже в столь бледном варианте, который был в состоянии предложить Григорий, заставляло его паству стонать, как в агонии.

Но как же ему завести разговор о Николь? Лучше всего начать с полуправды: он явился на ее лекцию и ее идеи (да какие там идеи?!) очень его заинтересовали… Посмотрим, клюнет ли на это Сюзанна. Увы, от одной только мысли, что ему придется иметь дело с этой мужеподобной девицей, у юноши подгибались колени и язык примерзал к нёбу. «Будьте реалистами, требуйте невозможного!» – провозглашали афиши на стенах Парижа все последние недели. Этот призыв вроде бы исходил от Эрнесто Че Гевары.

У Эрин сжалось и забилось чаще сердце — от жалости и сострадания, в особенности к тем, кто выглядел детьми.

Ну вот и настал момент прислушаться к великому Че.

16

Рун смотрел на маленькую девочку, которой по меркам человеческой жизни было бы лет десять или одиннадцать; она отошла в сторону, ее обожженные губы распухли, каждый вздох сопровождался мучительным жалобным стоном. Она подошла к своему месту на лавке и, встав на колени, склонила голову в молитве.

На лестнице Эрве столкнулся с плотником, тащившим под мышкой доски, а затем со священником в сутане и счел, что оба вполне естественно вписываются в имидж этого дома. Казалось, Эрве попал в далекое прошлое, где типичные персонажи возникали словно на театральной сцене.

На пятом этаже он наконец оторвал руку от перил и свернул в узкий коридор. Пробираясь по нему, он улыбался в темноте. Этот пакет с круассанами был вполне в духе его утреннего визита. Да, они еще долго будут вспоминать эти дружеские отношения, завязавшиеся на баррикадах мая 68-го!..

Так вот он какой, этот Григорий, величайший злодей, обращающий в свою веру молодых. Ведь, делая это, он крадет их души и навсегда делает для них невозможным приобщение к любви Христа.

Приглядевшись, Эрве увидел, что дверь в квартиру приоткрыта, – странно! Он тихонько толкнул створку и вошел в небольшое помещение, служившее одновременно и прихожей, и гостиной.

Размышления Руна прервал голос Григория:

– Сюзанна! – позвал он.

— А сейчас, Рун, ты тоже можешь причаститься.

Ему ответил странный звук – это шуршал в его дрожащей руке бумажный пакет с круассанами. Эрве положил его на ивовую этажерку и стал осматривать эту первую комнату.

Корца не сдвинулся с места, не желая принимать нечестивое питье в свое тело.

Все стены сплошь в книжных полках, и здесь же кухонный уголок, где едва умещались надтреснутая раковина, столик и шкафчик для продуктов. У другой стены стоял наискось письменный стол в окружении книг, валявшихся на полу вперемешку со смятыми одежками, полными пепельницами и пустыми бутылками. Весь этот кавардак под нависавшими балками скошенного потолка мансарды оживляли зеленые растения в горшках.

— Не буду.

Эрве пересек комнату, решив зайти в спальню, дверь которой была закрыта.

Григорий щелкнул пальцами, и группа его прихожан моментально окружила Руна и его спутников, которые сразу почувствовали мерзкий запах их немытых тел, вина и горелой плоти.

– Сюзанна!

— Это мое условие, Рун, — прозвучал в притихшем храме трубный голос Григория. — Так что пользуйся моим гостеприимством. Испей святого вина. Только после этого я стану тебя слушать.

С оконной створки на него смотрело лицо Че.

— А если я откажусь?

– Сюзанна! – повторил Эрве уже погромче, чтобы придать себе храбрости.

В комнате пахло не то порохом, не то какой-то ржавчиной. Эрве решил было открыть одно из слуховых окошек, выходившее на крышу, но подавил свой порыв. Как ни странно, он инстинктивно чувствовал, что здесь ни к чему нельзя прикасаться.

— Дети мои не покинут этот храм голодными.

– Сюзанна?..

Прихожане подступили ближе.

Его ноги почему-то прилипали к полу. Посмотрев вниз, он заметил какую-то черную липкую пленку у самого порога – густую, жидкую, почти засохшую. Он уже смутно догадывался, что это такое, но не мог, не хотел, отказывался понимать. Как это возможно?!

Сердце Эрин бешено колотилось. Ладони Джордана сжались в кулаки.

Забыв на миг об осторожности, он взялся за дверную ручку и распахнул дверь. Странно все-таки устроен человеческий мозг: первым делом Эрве увидел перуанское пончо, висевшее на стене, напротив кровати. Потом – проигрыватель тускло-белого цвета в правом углу комнаты; на нем стояла пластинка – 33 оборота, со знакомым ему ярлыком Atlantic Records.

Лицо Григория расплылось в отеческой улыбке.

И наконец он решился взглянуть – и принять как очевидное – на то, что вызывало леденящий ужас: обнаженное тело, подвешенное за правую ногу к одной из центральных потолочных балок. Труп был покрыт, точно багровым лаком, уже застывшей кровью, вторая нога – левая, согнутая – упиралась пяткой в колено правой. Туловище было рассечено от горла до паха, и вывалившиеся внутренности свисали гроздьями до самого лица жертвы.

— А твои спутники вроде намерены драться или я ошибаюсь? Смерть их не будет легкой. Этот парень солдат, верно? Я бы даже не побоялся назвать его воителем.

Тюфяк, брошенный на пол под убитой, впитал кровь, стекавшую с тела. Одеяло и простыни утратили цвет, слиплись в темный жесткий ком, и обе свисавшие руки жертвы намертво прилипли к нему.

Руна всего передернуло.

Эрве окаменел. В его мозгу словно произошло короткое замыкание, сопровождаемое таким безмолвием, какого он никогда доселе не знал, – сердце перестало биться, вены отказывались пропускать кровь. То, что он видел перед собой, невозможно было осознать и принять.

— А эта женщина, — продолжал Григорий, — настоящая красавица, вот только руки у нее огрубели от работы в поле и, как я полагаю, от того, что она много пишет. Я уверен, что она и есть самая знающая.

Так прошло несколько мгновений – целая вечность! – в течение которых Эрве не сдвинулся с места ни на миллиметр. Какое-то странное оцепенение владело им, билось в висках, жгло веки, затмевало рассудок, не давая хода ни единой мысли.

Наконец ему удалось собрать какие-то крохи разума и сформулировать увиденное.

Подняв голову, Рун посмотрел поверх голов прихожан на стоящего в алтаре Григория.

Первое: эта черная штука, подвешенная к потолку и покрытая кишками, была Сюзанной. Он узнал ее по кудрявой шевелюре, свисавшей над кроватью и насквозь пропитанной кровью.

— Ну так что, друг мой? — Распутин засмеялся своим знакомым безумным смехом. — Я ведь знаю, что вы ищете Евангелие. И провидение привело вас к моему порогу. Может быть, я даже помогу вам — но за это придется заплатить.

Второе: Сюзанна – беззаботная студентка, очаровательная и пылкая, стала жертвой какого-то безумца. Нет, хуже чем безумца. Чудовища, подвергнувшего ее невиданным, варварским пыткам, которым даже трудно было подыскать название.

Григорий взял в ладони нечистую, оскверненную губами его паствы чашу и поднял ее.

В полном смятении рассудка Эрве представлял себе кровавое жертвоприношение, эзотерическую ярость, вспыхнувшую в больном мозгу убийцы, словно что-то взорвалось у него в голове. Эдакое AVC[35], подвигнувшее его на эту чудовищную жестокость.

— Давай, Рун, пей. Пей ради того, чтобы спасти души твоих спутников.

Выбора у Корцы не было. Он встал и, пройдя твердым шагом по проходу между лавками, поднялся по каменным ступеням, встал перед Распутиным и открыл рот.

Но почему Сюзанна?

Напрягся, предчувствуя боль.

И наконец, третье: над телом надругались еще раз, хотя и не так зверски в сравнении с огромной раной и выпущенными внутренностями, – на коже убитой виднелись какие-то странные крошечные не то уколы, не то ранки, расположенные кругами.

Григорий, подойдя к нему, поднял потир и стал лить вино в рот Руна.

Эрве заставил себя отступить, не спуская глаз с трупа, и ощупью нашел дверную ручку. Он подумал было про отпечатки пальцев, но тут же решил, что это не так уж важно. И, почти не сознавая того, что делает, начал спускаться по лестнице.

Просто машинально передвигал ноги, и все тут.

Кроваво-красная струя разом наполнила его горло.

Пошатываясь и спотыкаясь, он перешел улицу и увидел перед собой кафе. Вошел, спросил, откуда можно позвонить. Хозяин, не глядя на него, ткнул пальцем вглубь помещения.

Эрве закрыл за собой дверь кабины и стал машинально искать задвижку – таковой не оказалось. Затем пошарил в одном из карманов и нашел в нем, за подкладкой, листочек бумаги, старательно сложенный вчетверо.

К его удивлению, напиток этого черного причащения не жег его. Наоборот, Корца почувствовал тепло, разливающееся по всему его телу. Он почувствовал прилив здоровья и новых сил; все это произошло настолько быстро, что его до сих пор застывшее в покое сердце забилось — а такого с ним не происходило уже много столетий. Чувствуя дрожание сердечной мышцы в груди, Рун понял, что было подмешано в вино, которым его причащали, но по-прежнему не отворачивал лицо от струи, изливающейся из потира. Она наполняла его, утоляла неутолимый внутренний голод. Корца почувствовал, что раны, открывшиеся в бункере, закрылись. Но самым лучшим было то, что он глубоко погрузился в негу и наслаждение.

Развернув его, он начал лихорадочно набирать шестизначный номер.

Он застонал, растворяясь в них.

– Это Центр идентификации Божона?

– Да. Что вам угодно?

Григорий, держа в руках потир, отступил на шаг назад.

– Я хочу поговорить с инспектором Жан-Луи Мершем.

Все вокруг Руна колыхалось словно на волнах, а он изо всех сил старался объединить слова во фразы.

– Он занят.

– Позовите его к телефону, это срочно!

— Ты не…

Эрве почувствовал, что от его пота эбонитовая трубка стала скользкой.

Полицейский на другом конце провода со вздохом повторил:

— Понятно, я не такой святой, как ты, — закончил за него Григорий, нависая над осевшим на каменный пол Руном. — С тех пор как меня отлучили от твоей любимой церкви. А поэтому вино, которым я причащаю свою паству, питает и укрепляет ее. Человеческой кровью.

– Я же сказал: он занят. Кто его спрашивает?

– Брат.

17

– Там, наверху, никак не могут вникнуть в твои резоны.

– Кто это – наверху?

– Префект, дивизионный командир и я.

– Ну и что?

– Да то, что мы не понимаем, чем ты занимаешься у леваков. Уже больше двух недель, как ты, по твоему выражению, внедрился в Сорбонну, – и никаких результатов. Ни одного слова о зачинщиках, никаких мер против демонстраций…

– Они организуются спонтанно, это невозможно предугадать, – возразил Жан-Луи Мерш. – И куда они пойдут, тоже решается прямо на ходу.

– Ладно, пусть так. Но ситуация усложняется день ото дня. Сегодня утром мне звонил Гримо: события прошлой ночи просто катастрофические. Господи, это же настоящая гражданская война!

Мерш вспомнил, как хладнокровно он стрелял в таких же ненормальных в Алжире. Война… да, это война, другого слова не подберешь.

– Ну и как ты оцениваешь нынешнюю ситуацию? – повторил Деньо. – Что-нибудь там готовится?

Мерш пожал плечами:

– Повторяю тебе: они сами ничего не знают.

Робер Деньо был одним из комиссаров, которые руководили силами восстановления порядка в Латинском квартале.

Этот грузный человек, слегка напоминавший Жана Габена, изображал грубоватого парижанина и старался быть на короткой ноге со своим рядовым составом. Мерш, который работал в криминальной полиции, ему не подчинялся, но они знали друг друга еще с тех времен, когда Деньо был рядовым инспектором, а сам он – простым квартальным полицейским в Луи-Блан.

Мерш добровольно вызвался стать одним из многочисленных агентов, внедренных в группы бунтующих студентов и рабочих; его обрадовала встреча со старым знакомым, похожим разом на Обеликса (своей грузной фигурой) и на обычного горожанина (с его простонародным говорком).

В данный момент Деньо брился перед трехстворчатым зеркальцем в оловянной рамке, подвешенным на цепочке к вешалке.

– Но ты должен хоть кого-нибудь нам сдать, Жан-Луи. А то ребята уже начали в тебе сомневаться.

– Что ты имеешь в виду?

– Ну, все же знают про твои убеждения…

– Мои убеждения? Какие еще убеждения?

– Ты ведь, вообще-то, левак, верно? Неизлечимый!

– Я социалист – прошу не путать с красными!

– Ну предположим. Но наша работа – гасить пламя. А ты ведешь себя так, будто тебя радует весь этот бардак. Пора бы уж назвать нам их вожаков!

– Да нет у них настоящих вожаков!

– Ладно-ладно, не валяй дурака! По их главарям тюрьма плачет.

– Их главари ничего не возглавляют. Да ты ведь и сам знаешь: лидеры разных партий никогда не могут договориться между собой.

Деньо обернулся к нему; сейчас он, с намыленным лицом, очень походил на рождественского Пер-Ноэля. При этом он размахивал своей бритвой, как кюре – кадильницей.

– Какая разница, кто чем занят?! Студенты вроде бы слегка присмирели. В это время Помпиду разбирался с рабочими. И вот – на` тебе: эти молокососы опять взбунтовались!

– Лишать Кон-Бендита вида на жительство было довольно глупой затеей.

– Да тебе, как и мне, прекрасно известно, что, если бы не он, эти ребята придумали бы любой другой повод. Когда-нибудь они начнут митинговать из-за того, что кто-то из них поскользнулся в луже.

С этим Мерш был согласен: предлоги для манифестаций день ото дня становились все смехотворнее. Единственным стоящим поводом для жестокости этих погромов была… именно сама жестокость. Страстное желание крушить, топтать, уничтожать этот мир, который душил их свободу, – вот что заставляло молодежь действовать…

Толстяк кончил бриться и начал протирать лицо лосьоном Aqua Velva, похлопывая себя по щекам, как рекомендовалось в рекламе.

– Послушай меня, – сказал он, натягивая рубашку (Мерш следил за его толстыми пальцами, ловко застегивающими пуговицы). – Люди уже согласны с тем, что этот студенческий разгул превзошел по варварству все, что мы доселе видели.

– Хочу тебе напомнить: я там был.

– Вот именно, что был! Необходимо остановить этих погромщиков, и поскорее. Мне нужны их имена! Нужны адреса, семейное положение и прочая хрень! Хочу увидеть их за решеткой – здесь, в Божоне. Потому что, если их не остановить, они разгромят Париж, а заодно и Пятую республику!

«Очень надеюсь!» – чуть не сказал Мерш, но вовремя прикусил язык. После Алжирской войны он напрочь лишился патриотического духа, каким его изображал голлистский режим. Но при этом он был социалистом по убеждениям, как другие бывают католиками или франкмасонами. Словом, дискуссии тут бесполезны.

– Устроить облаву. И всех без разбора – хулиганье, погромщиков, ясновидцев – словом, тех, кто ведет эту городскую герилью, – отправить за решетку! Когда зачинщики окажутся в камерах, волнения затихнут сами собой. Ты знаешь, что сегодня днем Помпиду встречается с профсоюзными деятелями?

Жан-Луи кивнул. Он молил Бога, чтобы все участники встречи разругались и переговоры зашли в тупик, но остерегался Помпиду. Этот человек – активный и умный политик – был готов предоставить противникам неограниченные политические свободы, чтобы восстановить покой в стране.

– О’кей, – сказал он. – Я этим займусь.

– Напоминаю тебе: полицейская облава!

Приоткрыв дверь, Мерш даже вздрогнул: он сразу угодил под лавину воплей, скрипа сотрясаемых решеток, кашля, ругательств и вдобавок жуткой вони человеческого пота, удушливого запаха газа и табачного дыма.



Дом № 208 по улице Фобур-Сент-Оноре, где размещался Идентификационный центр Божона, напоминал парижские здания, реквизированные нацистами во времена Оккупации. Эта бывшая больница, заброшенная с тридцатых годов, время от времени служила силам правопорядка тюрьмой для политических заключенных – как это было в 1961 году.

Мерш пересек главный зал, не обращая внимания на сотни задержанных этой ночью, которые что-то выкрикивали из-за решеток.

В центре зала на горизонтальном щите красовалась огромная карта Парижа: каждую ночь на ней передвигали фигурки, изображавшие отряды солдат, группы пешей и мобильной полиции и отделения спецназовцев, защищавшие город. Весь этот ансамбль очень напоминал популярную игру «Монополия»…

Мерш уже направился к выходу, как вдруг его окликнул дежурный полицейский:

– Инспектор, тут вам сообщение оставили…

Парень протянул ему листок; Мерш торопливо пробежал его глазами и крикнул:

– Черт подери, почему ж ты сразу не сообщил?

– Да я как-то побоялся, – растерянно пробормотал тот.

Мерш бросился к телефону и торопливо набрал номер, указанный в записке Эрве. Это был телефон бистро на улице Муфтар. Младшему брату разрешалось звонить ему в Божон только в самых крайних случаях. Жан-Луи со страхом ожидал такого звонка с самого начала волнений. Что ж там стряслось с этим юным гением, раз он решился его побеспокоить?

18

Первой его мыслью было: такое спускать нельзя! И он тут же поклялся себе, что изловит мерзавца, совершившего это чудовищное злодеяние. Второе соображение касалось Мендес-Франса: теперь ему, Мершу, придется распрощаться со своей миссией внедрения в ряды студентов и с сегодняшним социалистическим «крестовым походом». Поскольку именно он, Мерш, обнаружил этот труп, его, конечно, привлекут к расследованию, а значит, он сможет вернуться в криминальную полицию и снова заняться бытовыми особо тяжкими преступлениями. Прощайте, лесоповальные машины, бензопилы, гранаты и прочая весенняя развлекуха: наконец-то он вновь окажется в своей хорошо знакомой сфере сыска – среди обычных смертей и зловещих мокрушников…

Стоя на пороге комнаты, Мерш оглядывал труп, не подходя близко, словно этот ужас внушал уважение. Первый шок быстро сменился второй стадией – острой жалостью и отчаянием. Кто мог обречь молодую женщину на такую жуткую смерть? Его трудно было потрясти, но это убийство являлось поистине запредельным кошмаром…

Наконец он решился подойти, заставив себя держаться так, как от него и следовало ожидать: холодная голова и стальные нервы; затем он начал досконально, с бесстрастной точностью микроскопа, фиксировать все подробности этой сцены.

Жертва была подвешена за одну ногу к потолочной балке над матрасом, сброшенным на пол. Убийца вспорол ей живот, как сделал бы мясник на бойне, и оттуда выпали длинные кишки – серые, коричневые, белесые, – скрывшие ее лицо, так что его черты с трудом проглядывались между извивами этих внутренностей.

Тело слегка распухло, но никакого трупного окоченения не замечалось. На первый взгляд девушка была убита прошедшей ночью. От одной этой мысли у него навернулись слезы; в круговерти событий, пока молодежь беззаботно наслаждалась свободным временем, у этой несчастной отнимали все, включая саму жизнь.

Подойдя еще ближе, Мерш увидел на теле жертвы глубокие порезы. Что это – бритва? Возможно… И видно было, что удары наносились яростно, неудержимо, конвульсивно…

Так… а теперь нагнись... Его воротник пропитался потом, но он больше не дрожал. На этой стадии осмотра труп становился абстракцией, предметом хладнокровного изучения, отрешенным от всяких эмоций.

Мерш заметил одну странную особенность: тело почти всюду было испещрено маленькими ранками, похожими на уколы; они располагались кружкáми примерно по пятнадцать сантиметров в диаметре. Это вообще невозможно было объяснить. Наименее абсурдная гипотеза состояла в том, что они наносились на кожу рукой в боксерской перчатке, усеянной шипами, или же колючей металлической кухонной мочалкой-скребницей.

С этой минуты его мозг как бы раздвоился: одна половина работала медленно, тщательно, спокойно, вторая выдавала самые фантастические версии, полет которых невозможно было обуздать. Он уже представлял себе, как вызовет коллег из «криминалки», сыщиков, судью, судебного фотографа, спецов из лаборатории, служащих похоронного бюро…

В какое-то мгновение он вообразил, как хватает за шиворот своего братишку и уводит его подальше от этого кошмара. Почему бы и нет: сделать анонимный звонок в ближайший комиссариат, а самому пойти и выпить кофе в каком-нибудь бистро и забыть про этот жуткий труп…

Нет, невозможно. Мерш не верил в судьбу, но не верил также и в случайности. То, что Эрве наткнулся на это изувеченное тело, было знаком свыше – притом недвусмысленным знаком; именно он – Жан-Луи Мерш, инспектор криминального отделения парижской полиции, – должен провести данное расследование, и пускай Париж и даже вся Франция горят в это время ясным огнем… тем хуже для них. В углу кухни он разыскал пластиковые пакеты и вернулся в спальню, задыхаясь от едкого запаха свернувшейся крови и мертвого тела. Сунув руки в пакеты, ощупал ноги и руки жертвы, чтобы проверить степень трупного окоченения: оно уже началось. Значит, убийство произошло около двух-трех часов ночи.

Затем он продолжил осмотр тела и заметил в углах губ какие-то белые волокна; у него не было с собой нужных инструментов, чтобы извлечь их, но он попросит заняться этим одного из коллег. С трудом разомкнув челюсти жертвы, он обнаружил во рту точно такие же. Итак, не нужно быть комиссаром Мегрэ, чтобы догадаться: женщину сперва придушили, заткнув ей рот какой-то скрученной тряпкой или махровым полотенцем. К тому же челюсть была вывернута, она болталась под кожей, отделенная от черепной коробки. Среди окровавленных простынь он обнаружил полотенце. И представил себе картину преступления: мужчина будит свою жертву среди ночи стуком в дверь. Как ни странно, она ему открывает – на косяке нет следов взлома. Он ее вырубает, находит в ванной полотенце и душит, перед тем как приступить к своему жуткому ритуалу.

Мерш стащил с рук пластиковые пакеты и сунул полотенце в один из них. Эрве сидел в другой комнате, на диванчике, согнувшись в три погибели и засунув руки в карманы куртки так глубоко, что те грозили лопнуть по швам.

– Что будем делать? – спросил он.

– Ты – ничего. Я – свою работу. – Помолчав, Мерш спросил: – Что ты знаешь об этой девушке?

– Это… приятельница…

– И давно вы знакомы?

– Да всего-то пару недель. Встретились на баррикадах.

– Что ты можешь мне о ней рассказать?

– Мы… ладили. Часто встречались… Говорили… о политике.