Джеймс Роллинс

Отмычка

Ее пробудило ощущение ножа у горла.

Или так ей показалось.

Сейхан полностью пришла в себя, но глаза открывать не спешила, притворяясь спящей, чувствуя что-то острое, врезающееся в шею. Инстинкт подсказывал ей не двигаться. Пока еще рано. Осторожно, полагаясь лишь на свои чувства, проверилась - ни единого шелеста, ни дуновения воздуха по обнаженной коже, ни запаха чужого тела или дыхания. Лишь легкий запах роз и дезинфектора.

Никого?

Испытывая все тоже резкое давление на шею, быстро глянула украдкой и оценила окружающую обстановку всего лишь за один удар сердца. Она лежит в неуклюжей позе на незнакомой кровати в, никогда прежде невиденной, комнате. Покрывало из мелкотекстурированной парчи поперек кровати, старый гобелен в изголовье, на каминной доске хрустальная ваза со свежесрезанными розами соседствовала с золотыми часами восемнадцатого века на толстой мраморной основе. На часах - начало одиннадцатого, что подтверждалось показаниями современных радиочасов на прикроватном столике орехового дерева. Исходя из теплого тона света, льющегося сквозь прозрачные шторы, она сочла, что время утреннее.

Она расслышала приглушенные голоса проходящих по коридору, говорили по-французски, что полностью соответствовало декору и обстановке комнаты.

Гостиничный номер, пришла догадка.

Дорогой, изысканный, не по ее карману.

Выждав еще некоторое время, она окончательно убедилась, что находится в одиночестве.

Ее юные годы, того полудикого уличного существа, прошли в трущобах Бангкока и на задворках Пномпеня. Тогда то она и освоила элементарные навыки своей будущей профессии. Выживание на улицах требует бдительности, хитрости и жестокости. Когда первые работодатели нашли и наняли ее, трансформация в наемного убийцу оказалась для нее весьма легким делом, Двенадцать лет спустя, когда она уже носила другое лицо, какая-то ее часть той, прежней, все еще сопротивлялась, оставляя ее наполовину сформировавшейся, в надежде, что этот кусок мягкой глины обретет свою новую сущность.

И кем бы она стала? Она предала своих бывших работодателей, международную преступную организацию, называемую Гильдией - это имя не было реальным, всего лишь псевдоним. Настоящее лицо и цели этой организации оставались неясными даже для своих оперативников.

После ее измены, у нее не было ни дома, ни родины, ничего, кроме тонкой связи с тайным агентством США, известным под именем Сигма. Она была завербована агенством, чтобы выяснить настоящих хозяев Гильдии, определить у кого же находятся все нити управления. У нее не было большого выбора. Она должна была уничтожить своих бывших хозяев, прежде чем они уничтожат ее саму.

Вот почему она прибыла в Париж - найти верхушку Гильдии.

Она медленно приподнялась и взглянула на свое отражение в зеркальном шкафу. Ее черные волосы были спутаны, изумруд ее глаз потускнел, зрение остро реагировало на слабый солнечный свет утра.

Накачали наркотой.

Кто-то раздел ее до лифчика и трусиков, вероятно, в поисках оружия или \"хитрых\" проводков, а, может быть, просто с целью припугнуть. Ее одежда - черные джинсы, серая футболка и кожаная мотоциклетная куртка - была сложена и помещена на соседнем антикварном стуле эпохи Людовика XV. На тумбочке имперского периода ее оружие, размещенное в аккуратном порядке по степени смертоносности, словно в насмешку. Ее SIG Sauer был по прежнему в наплечной кобуре, а кинжалы и ножи были обнажены, сверкая жалящим светом.

Таким же блестящим было и новое украшение на шее.

Обруч из нержавеющей стали был закреплен плотно и низко. Крошечный зеленый светодиод горел точно на том месте, где располагается ложбинка горла, именно там острые зубчики углубились в нежную плоть.

Вот, что меня разбудило…

Она потянулась к электронному ожерелью и осторожно пробежалась кончиками пальцев по его поверхности в поисках запирающего механизма. Под правым ухом обнаружился малюсенький контактный разъем.

Замочная скважина.

А у кого ключ?

Сердце глухо колотилось в горле, каждый удар сопровождался щипком острых зубчиков. Гнев опалил ее кожу, оставляя за собой холодный ужас в спинном мозге. Она просунула палец под тугой ошейник, удушая себя, заставляя стальные шипы глубже впиваться в кожу, пока сильнейший взрыв боли не скрутил тело, пробрало аж до костей.

Она рухнула на кровать, пронзенная болью, спину выгнуло, грудь сдавило так, что даже не было возможности закричать.

Затем тьма…И НИЧЕГО…

Облегчение наступило, когда она упала, но это ощущение было недолгим.

Она снова пришла в себя, во рту ощущался привкус крови от прокушенного языка. замутненный взгляд на каминные часы показал, что прошло лишь мгновение.

Перевернувшись вставая, все еще дрожа от пережитого потрясения, спустила ноги с кровати. Благоразумно держа руки подальше от шеи, прошла к окну, чтобы попытаться определить свое местоположение. Слегка сместившись в сторону, чтобы оставаться в тени, она пристально посмотрела вниз, на площадь, в центре которой возвышалась массивная бронзовая колонна со статуей Наполеона на вершине. Ряд одинаковых элегантных зданий, окружающих площадь, с арками на первом этаже и высокими окнами второго этажа, разделенных декоративными колоннами и пилястрами.

Я по-прежнему в Париже…

Она отступила от окна. По сути, она совершенно точно определилась со своим местонахождением, потому как пересекала эту самую площадь в зыбком мареве рассвета, когда город только-только пробуждался. Площадь внизу была Вандомской площадью, известной своими роскошными ювелирными и модными бутиками. Возвышающаяся в центре бронзовая Вандомская Колонна была достопримечательностью Парижа, отлита она была из двенадцати сотен русских и австрийских пушкек, собранных Наполеоном на памятных полях сражений. По всей ее поверхности поднималась непрерывная череда барельефов с изображением сцен из различных наполеоновских войн.

Она повернулась и исследовала взглядом пышное убранство комнаты, драпированной шелком с вышитыми золотыми листьями.

И я, должно быть, в \"Рице\". …Она пришла ранним утром в отель \"Риц\" на встречу с историком, связанным с Гильдией. Что-то важное происходило в недрах организации, заставившее ее активировать все свои контакты. Она знала, что именно такие периоды нестабильности, когда запертые двери на мгновение приоткрыты и защитные меры ослаблены, являлись прекрасным моментом, чтобы можно было бы что-нибудь себе урвать. Таким образом она могла достичь многого, продвинуться дальше, но и риск разоблачения был слишком велик.

Рука осторожно коснулась ошейника, затем опустилась.

ОПРЕДЕЛЕННО слишком велик.

Один из ее доверенных контактов устроил эту встречу. Очевидно, что только деньги послужили тому, чтобы она состоялась. Встретилась с историком она на первом этаже, в \"Хемингуэй бар\", в этой, обшитой деревом и кожей, дани уважения американскому писателю. Историк сидел за боковым столиком, баюкая в руках \"Кровавую Мэри\", фирменный напиток этого заведения. Рядом с его стулом покоился черный кожаный кейс, сулящий пока еще нераскрытые тайны.

Пила и она.

Только воду.

Вот, где прокол…

Даже сейчас, ее рот оставался ватным, и голова соответственно.

Когда она возвращалась обратно вглубь комнаты, низкий стон привлек ее внимание к закрытой двери ванной комнаты. Она укорила себя за то, что не удосужилась тщательно проверить остальные помещения номера после того, как пришла в себя, но списала это на все еще плавающий туман в голове.

Пора бы уже и собраться.

Она молча и быстро пересекла комнату, схватив с тумбочки пистолет в кобуре. Освободила оружие пока шла к двери, позволив наплечной сбруе бесшумно опуститься на ковер.

Она прислушалась к происходящему за дверью. После второго стона, наполненного еще большей болью, она ворвалась в ванную, держа пистолет наизготовку. Пробежалась взглядом по небольшому, облицованному мрамором, помещению - ничего, раковина и туалетный столик пусты.

Из ванны показалась костлявая татуированная рука, слегка покачивающаяся как у тонущего. Рука натолкнулась на золотой кран в форме лебедя и крепко обхватила его.

Когда она осторожно приблизилась, взгляду ее предстал ухватившийся за кран тощий паренек с каштановыми волосами, по всей видимости не старше восемнадцати лет. Он был весь на виду: ребра, локти, колени, но для пущей уверенности она прицелилась в его голую грудь. Находясь в полубессознательном состоянии, он, наконец-то, казалось, заметил ее, глаза его расширились от ее полуголого вида и неприкрытой угрозы оружием. Он сполз обратно в пустую ванну, подняв ладони, якобы собираясь карабкаться по мраморной стене позади него.

Дмитрий Силлов

На нем были только трусы-боксеры - и ошейник из нержавейки.

Злой город

В точности, как у нее.

Возможно, почувствовав давление на своей шее, сродни тому, которое испытывала и Сейхан, он схватился за горло.

- Не стоит, - предупредила она по-французски.

Мы неизвестны, но нас узнают; нас почитают умершими, но вот, мы живы… Библия, Второе послание к Коринфянам, 6, 9
Пребывая в панике, он дернул изо всех сил. Зеленый свет на ошейнике сменился на красный. Его всего тряхнуло и подбросило вверх на фут и он рухнул обратно в ванну. Она бросилась к нему, чтобы уберечь его голову от удара о твердый мрамор, в ладонь кольнул электрический разряд.

Мститель за кровь сам может умертвить убийцу, лишь только встретит его… Библия, Второзаконие, 35, 19
Ее действия не были продиктованы альтруизмом. Просто парнишка был в том же затруднительном положении, что и она. Возможно, он знал об этой ситуации больше нее. Он судорожно вздохнул и обмяк. Она подождала, пока его веки не затрепетали, затем поднялась и отступила назад. Опустила пистолет, не чувствуя никакой угрозы, исходящей от него.

Он осторожно принял сидячую позу. Она рассматривала его, тяжело дышашего, медленно отходящего от пережитого шока. Он был выше, чем вначале она себе представила. Приблизительно шесть футов, не столько худой, за рельсу спрячешь, сколько жилистый. Волосы, опускающиеся до плеч, неровно подстрижены по дерзко небрежной молодежной моде. Татуировки обвивали руки, перетекали на плечи и развертывались на спине в два темных, художественно выполненых, крыла. Грудь была пока еще пустым полотном.

Все события, описанные в этой книге, исторически достоверны, и либо произошли на самом деле, либо вполне могли произойти. Автор
- Comment tu t’appelles? - спросила Сейхан, присев на стульчак.



Дыхание давалось ему с трудом.

- Je m\'appelle Ренни… Ренни Маклеод.

Пролог

Хотя он ответил по-французски, отчетливо прослеживался шотландский акцент.

– Не так «буки» выводишь!

- По-английски говоришь? - Спросила она.

Строгий монах в черном клобуке[1] и длинной рясе того же цвета, перехваченной в поясе простой веревкой, склонился над сидящим за столом отроком. Правая рука двинулась было взять у послушника перо и поправить – но тут же отдернулась назад, спрятавшись в рукав рясы. Монах, смутившись, отвернулся. Трудно привыкнуть даже к другим сапогам, если выбросил изношенные старые, прослужившие долгое время. Лишившись правой кисти, к крашеному деревянному подобию руки, сложенной в двуперстие, привыкнуть не в пример тяжелее, даже если и произошло это с десяток лет назад. Иной раз нет-нет – и забудешь об увечье. А обратно вспоминать ох как тяжко…

Он кивнул, раслабившись.

– Что ж теперь делать, отец Даниил?! – чуть не плача вопросил послушник. – Загублена харатья[2]?

- Угу. Что происходит? Где я?

Монах справился с собой и, повернувшись к столу, проговорил:

- Да, не повезло тебе.

– Ладно, не кручинься, подправим. Ты, главное, не торопись. Буковицы – они терпения требуют.

Он выглядел растерянным и испуганным.

Отрок с облегчением кивнул, украдкой утер ладошкой все-таки выбежавшую слезинку, тщательно очистил перо и, макнув его в глиняную чернильницу, приготовился писать дальше.

- Что-нибудь помнишь? - спросила она.

Монах снова стал размеренно диктовать. Его глубокий, сильный голос перекатывался под высокими сводами кельи, наполняя текст молитвенным величием:

В его голосе по-прежнему слышалось изумление.

– Батый, разорив град Владимир, пленил города Суздальские и пришел ко граду Козельску, в котором был князь молодой по имени Василий. Проведали нечестивые, что крепок дух горожан и словами лживыми не взять им града. Жители Козельска, собрав совет, порешили не сдаваться Батыю, сказав: «Хоть наш князь и молод, но положим жизни свои за него и, здесь славу сего мира приняв, там небесные венцы от Бога примем»[3].

- Я был в пивной. В Монпарнасе. Кто-то купил мне пинту. Просто так. Я не был обдолбанным или под кайфом, но это последнее, что я помню. Пока не очнулся здесь.

Так, и ему подмешали наркоту. Принесли сюда и нацепили ошейник, как и ей. Но зачем? Что за игра здесь происходит?

Послушник поднял голову.

Телефонный звонок эхом прозвучал в комнате.

– Отец Даниил, – перебил он. – А про Митяя писать будем? Мне наш ордынец, тот, что крещение принял и сейчас на конюшне работает, сказывал, что Митяй самым первым за град Козельск бился отменно и большого ихнего богатыря свалил.

Она повернулась, подозревая, что это и есть ответ на все вопросы. Она встала и вышла из ванной комнаты. Шлепанье босых ног по мрамору подсказало ей, что Ренни идет следом. Она сняла трубку телефона на прикроватной тумбочке.

– Не будем, – грустно покачал головой монах. – Харатьи мало, главное бы донести.

- Оба уже проснулись, - звонивший говорил на английском. - Хорошо. Времени совсем мало.

– А разве это не главное?

Она узнала голос. Это был доктор Клод Бопре, историк из парижского университета Пантеон-Сорбонна. Перед глазами возник мысленный образ чопорного, с посеребренными сединой волосами, француза, сидевшего в \"Хемингуэй бар\". Он носил потертый твидовый пиджак, но истинное мнение об этом человеке складывалось не из покроя его одежды, а исключительно из его высокомерного вида, аристократических манер и поведения. Она догадывалась, что когда-то в прошлом в его семье существовала перед именем приставка в виде дворянского титула: барон, маркиз, виконт. Но не более того. Может быть, поэтому он стал историком, в попытке зацепиться за когда-то великое прошлое.

Ладонь левой руки монаха опустилась на плечо отрока.

Когда она встретилась с ним сегодня утром, ее желанием было приобрести документы, проливающие свет на истинных руководителей Гильдии, но обстоятельства явно изменились.

Он меня вычислил? Если это так, то почему я все еще жива?

– О главном мы с тобой расскажем. А остальное пусть потомки далее передадут. Господь их наставит, я знаю…

- У меня возникла необходимость в Ваших уникальных способностях, - объяснил историк, словно прочитав ее мысли.- Я приложил немало усилий, чтобы заманить Вас сюда, в Париж, прельстив Вас обещанием ответов на вопросы. Вы слегка опоздали.

* * *

Конь шел, осторожно переставляя ноги, стараясь не поскользнуться в жидкой грязи. Копыта по бабки утопали в месиве, которое еще утром было дорогой. За ночь легкий морозец прихватил землю, но лучи утреннего солнца свели на нет последние усилия уходящей зимы.

- Выходит, это все обман.

Коню очень не хотелось тревожить хозяина, расслабленно покачивающегося у него на спине в седле с удобными высокими луками, позволяющими всаднику не только метать стрелы, бросив поводья, но и спать на ходу.

- Non. Вовсе нет, мадемуазель. Я располагаю документами, которые Вы ищете. Подобно Вам, я в полной мере воспользовался смятением среди наших работодателей - Ваших бывших, моих нынешних - чтобы заполучить бумаги, за которыми Вы охотитесь. Наш договор остается в силе, ручаюсь. Вы их купите. Вопрос в цене.

У хозяина были твердые пятки и плеть, сплетенная из тонких ремешков. Бывало, что хозяин пристегивал к концу плети железный шипастый шар и, со свистом рассекая воздух, ловко разил тем шаром многочисленных врагов. В остальное время, когда врагов не было, плеть без шара предназначалась для коня на случай, если тот вдруг ослушается. А коленями хозяин так умел сдавливать ребра скакуна, что еще неизвестно, что хуже – плеть или эти колени, обтянутые прочной кожей штанов, сработанных из жеребячьей шкуры.

- И какова цена?

- Мне нужно, чтобы Вы нашли и освободили моего сына до того, как его убьют.

Конь боялся хозяина. Но в то же время ему очень хотелось есть. Он был молод, его кровь быстро бежала по жилам, и для того, чтобы ее ток оставался таким же быстрым, требовалось много еды. Однако в последнее время с кормежкой было неважно. Зима выдалась лютой, и ох как непросто было выковыривать копытами из-под толщи снега жухлую прошлогоднюю траву.

Сейхан изо всех сил старалась поспеть за ходом этих переговоров.

Но в воздухе уже явственно пахло весной. Чуткие ноздри коня уловили тоненькую струйку запаха, который снился коню всю долгую зиму.

- Вашего сына?

Слева от дороги каким-то чудом пробились сквозь подтаявшую толщу промерзшей грязи несколько робких травинок, вытолкнув наверх белую каплю подснежника.

Конь забыл обо всем, сошел с дороги, потянулся, прихватил губами долгожданное лакомство – и, поскользнувшись, чуть не уронил седока в черно-коричневую жижу.

- Габриэль Бопре. Он попал под влияние одного из сотрудников нашей организации, весьма неприятного типа. Этот человек - лидер апокалиптического культа, l’Ordre du Temple Solaire.

Тело всадника среагировало раньше, чем он проснулся. Колени сжали бока коня, а торс резко наклонился вправо, создавая противовес. Одновременно всадник ослабил повод заводной[4] кобылы.

- Орден Солнечного Храма, - озвучила она.

Конь обрел равновесие, напрягся – и выпрыгнул на дорогу, фыркая и взбрыкивая ногами. Мигом налипшие на копыта тяжелые комья грязи полетели во все стороны.

Лицо Ренни Маклеода затвердело при упоминании этого имени.

Тэхэ зашипел и вытянул коня плетью по крупу. Конь взвился было, но, получив второй удар, присмирел и пошел вперед, понуро повесив гривастую голову.

- Oui, - прозвучал голос Клода из трубки. - Десять лет назад, культ стоял за серией массовых самоубийств в двух деревнях в Швейцарии и еще одной в Квебеке. Утверждают, что участники или сами отравились, или были накачаны наркотиками. Один сайт буквально был взорван выложенным заключительным актом очищения. Большинство полагало, что ОСХ распался после всего этого, но на самом деле, он только ушел в подполье, сменив хозяина.

«Проклятая кляча! – с ненавистью подумал Тэхэ, пряча боевую плеть в специальный чехол, притороченный к седлу. – Урусы[5] еще заплатят мне за моего коня!»

Гильдия.

Конь под сотником Тэхэ не был клячей. Напротив, это был один из лучших коней личного табуна хана Бату[6], специально отловленный для родственника Великого хана после того, как до хана донесли, что конь племянника был убит под ним при штурме города Торжка. Просто дареный конь был молод и его еще многому надо было учить.

Ее бывшие работодатели часто использовали такие акты безумия и насилия в своих собственных целях.

Да и, признаться, Тэхэ рассчитывал на гораздо большее, чем даже самый наилучший конь в Орде[7].

- Но у нового руководителя ОСХ - Люка Веннарда - свои грандиозные честолюбивые замыслы. Воспользовавшись, как и мы, временным ослаблением поводьев Гильдии, ограничивающих его собственную независимость, он планирует посеять великий хаос в моем прекрасном городе. Единственно по этой причине я хотел помешать ему, но он одурманил моего сына мифами о до сих пор существующих рыцарях-тамплиерах, о священной обязанности культа провозгласить о пришествии к власти нового бога-царя - подобия самого Веннарда - кровавого порождения, требующего огня и жертвоприношений. Особенно человеческих жертвоприношений. Пользуясь словами моего сына, произнесенными до его исчезнования, большую чистку будет предвещать рождение нового короля-солнца.

Например, что хан приблизит его к себе, и знатному чингизиду[8] Тэхэ больше не придется таскаться по землям урусов, возглавляя передовую разведывательную сотню тумена[9] Непобедимого Субэдэ[10]. Должность, конечно, почетная, но на этой должности как нигде имелась прямая возможность как прославить свое имя, так и потерять его вместе с жизнью.

- Когда это произойдет, по-вашему? - спросила Сейхан.

Или, на худой конец, уж мог бы Великий хан выделить под руку племянника тумен. Ну, хоть не тумен, хоть тысячу всадников. А то ж позор – чингизид – и всего-навсего сотник! Это пусть для простых нукеров[11] бронзовая пайцза[12] сотника на поясе Тэхэ – предмет черной зависти. Для Тэхэ такая пайцза чуть ли не оскорбление.

- Сегодня в полдень, когда солнце будет в зените.

Она глянула на каминные часы. До назначенного времени оставалось часа два.

Тэхэ с ненавистью пнул пяткой подарок хана. Подарок обиженно всхрапнул и пошел чуть быстрее. Седоусый нукер, ехавший справа от Тэхэ на пегой кобыле на полкорпуса сзади коня начальника, осуждающе качнул головой. Нельзя степному воину обижать своего коня. Конь и воин – одно целое, части одного организма, бесполезные друг без друга, как бесполезны рука или нога, отрубленные от тела. Коня можно учить, можно наказывать, обучая. Но обижать – никогда! Кони, как и люди, могут долго помнить обиду. Пока не отомстят…

Тэхэ потянул носом и скосил взгляд направо.

- Именно поэтому я вынужден был прибегнуть к таким крайним мерам. Для полной уверенности в Вашем сотрудничестве. Ошейники не только подстегивают, они в состоянии и убить. Пересечете границы города и Вас ждет мучительная смерть. Не удастся освободить моего сына, погибните тоже.

Так и есть.

- И если я соглашусь…если мне повезет…

- Вы будете свободны. Клянусь Вам. А в оплату за оказанную услугу, документы, которыми я владею, будут Вашими.\" Сейхан прикинула в уме как выкрутиться из всего этого. Это не заняло много времени. Выход был только один.

Старый пень давно уже учуял запах дыма, но делает вид, что его это не касается. Вон, почти не глядя, ткнул копьем в едва заметную норку, ловко выдернул оттуда трепыхающегося, жалобно верещащего суслика, молниеносным движением извлек нож из чехла, отмахнул зверьку голову, выпустил кишки, стянул шкурку, словно сапог, и засунул освежеванную тушку между седлом и потником – через десяток стрелищ[13] отбитое и отжатое мясо сжует сырым. И словно бы нет ему дела до аппетитных запахов – мол, опытный воин и так проживет в походе. А также дает возможность командиру отряда отличиться. Сам же никогда вперед не лезет. И при этом, надо признать, всегда прикроет и поддержит, если что. Как и молодой Шонхор, что едет за ним. Преданные псы, свято чтущие законы Великой Ясы[14] и в битвах не раз прикрывавшие спину своего сотника. Только можно ли им верить? Кто знает, что на уме у верных нукеров? Вполне может быть, что случись чего – и как этот конь, за пучок сладкого корма сбросят своего нойона в грязь и не почешутся. Никому верить нельзя!

Сотрудничать.

Сотник раздул ноздри, отчего его плоское лицо приняло хищное выражение. Так и есть, топится урусская печь в деревянной юрте с труднопроизносимым названием «изба». За время похода Тэхэ научился на изрядном расстоянии по запаху отличать дым костра от дыма печи. Даже то, что в ней готовится, распознавать научился. Особенно это хорошо у него получалось с голодухи. А сейчас все ордынское войско особо не жировало, кроме разве что ханов, больших нойонов и всякой льстивой саранчи, к ним приближенной. Потому Тэхэ ясно различил, поймав широкой ноздрей едва уловимую струйку дыма, – в пока невидимой за пригорком избе готовили вкусное варево с названием, очень похожим на чжурчженьское[15] – «щи».

Кроме того, она поняла, почему Клод Бопре нацепил ей ошейник и превратил ее в свою охотничью собаку. Он не посмел сообщить Гильдии того, что узнал от своего сына. Организация просто могла бы позволить Веннарду совершить этот акт насилия и обратить это в свою пользу. Хаос часто был на руку ее бывшим хозяевам. И они могли бы разом покончить с Веннардом и его культом за их спесь и бунт. При любом раскладе Габриэлю Бопре суждено было умереть.

Потому Клод был вынужден искать помощи на стороне.

Привычным движением Тэхэ пристегнул к хвосту плети железный шар, не глядя, едва касаясь, провел ладонью по рукояти сабли и оперению стрел, шевельнул лук в саадаке[16] – легко ли вынимается? – и, коротко взмахнув плетью, посылая отряд вперед, вонзил пятки в бока своего коня.

- А что с пареньком? - спросила Сейхан, глядя на Ренни Маклеода, будучи не в состоянии определить его роль в этом деле.

- Он - Ваша карта и проводник.

* * *

- В каком смысле?

Ренни должно быть заметил ее неожиданный интерес к себе и заметно побледнел.

Ранняя весна – всегда переполох в крестьянском хозяйстве. За долгую зиму накапливается всякое по мелочи. В колодце разная дрянь обнаруживается ни пойми откуда – закрывай его деревянной крышкой, не закрывай, все равно по весне чистить надо.

- Приглядитесь к его спине, - велел Клод. - И поинтересуйтесь у него о Джолин.

В конюшне крыша потекла – как снег подтаял, сверху Бурке на загривок закапало. Забор вон покосился, править надо.

- Кто такая Джолин?

Степан решил начать с забора. Оно, конечно, не основное, но работы немного, до полудня можно управиться. А уж после и остальным заняться.

На этот раз парень вздрогнул, как будто получил удар в живот.

Но вместо того, чтобы еще больше побледнеть, его лицо вспыхнуло. Он рванулся вперед, пытаясь выхватить телефон.

Подправив топор точильным камнем, Степан вышел из дому.

- Что этому ублюдку известно о моей Джоли? - выкрикнул Ренни.

Сейхан легко избежала его нападения, продолжая прижимать трубку к уху и скрутив его другой рукой. Она швырнула его лицом вниз на кровать и удержала на месте, уперев свое колено в основание его спины.

Он забился, сердито ругаясь.

Эх, погодка, любо-дорого! Небо ясное, солнышко светит пока нежаркое, но уже яркое, весеннее, радостью душу наполняет. В огороде с раннего утра жена Дарьюшка в землице копается, коленями на подстеленной рогоже, а душой и руками вся в земле. Хоть и рано пока что-либо высевать, но пусть возится. Огород – бабье дело, может, заранее с землей-матушкой по-женски о чем-то договаривается. Не зря ж городские удивляются, когда Степан овощи со своего огорода на ярмарку возит – и где такое выросло пузатое да румяное? Где-где, да у вас же под боком, на огороде у изверга[17] Степана, что пару лет назад решил отдельно от города своим умом жить.

- Не дергайся, - сказала она, вонзив в него колено. - Кто эта Джоли?

Он вывернул голову, с ненавистью глядя на нее одним глазом.

На завалинке лежал кулек из домотканой холстины. Из кулька раздался писк. Правильно Дарьюшка решила сына на свежий воздух вынести. Пусть растет богатырем, а для начала к весенней свежести привыкает. Закаленный воин и в зимнюю стужу не погибнет, и, случись чего, в трескучий мороз живым из полыни выплывет.

- Моя подруга. Она пропала два дня назад. Искала некую группировку, называющую себя Солнечным Храмом. Прошлой ночью я был в той пивнушке, пытался найти кого-нибудь из другой команды КАТАФИЛОВ. (Прим.переводчика: катафилы - нелегальные диггеры парижских катакомб).

Степан подошел к забору, примерился, пристукнул было обушком кол, вытолкнутый кверху размокшей землей, замахнулся для второго удара – и застыл на месте.

Она не знала значения последнего слова. Но до того, как она спросила об этом, внимание ее было привлечено голой спиной паренька и, расползавшейся на той, татуировке. Впервые ей представился шанс хорошо рассмотреть ее.

Черными, желтыми и малиновыми чернилами, странная карта была неизгладимо вытравлена на его коже - и она не являлась схемой улиц и проспектов. До мельчайших деталей картинка изображала запутанную сеть пересекающихся тоннелей, расширительных камер и водных бассейнов. Выглядело это картой каких-то затерянных пещер. Очевидна была и некоторая незавершенность: проходы терялись либо резко обрывались на границах татуировки.

Конский топот. Копыта частой дробью с чавканьем падают в грязь. Звук из-за избы. Всадник! К добру или к худу?

- А это что? - спросила она.

Ренни сообразил, что ее зинтересовало.

Степан сноровисто вертанул в руках топор, слегка присел, приготовился. Долгие годы жизни в Козельске, стоящем на границе Руси и Дикого поля[18], хочешь не хочешь, приучат каждого горожанина держать в руках оружие. Много с того Поля нечисти на Русь выплеснулось, а та, что нынче по русским землям гуляет – страшнее всех.

- То место, где Джоли пропала.

Орда.

Клод, который был все еще на линии, уточнил:

Захлестнула как половодье огненное от края до края, и горят города словно муравьиные кучи в лесном пожарище. И накроет ли тот пожар Козельск али мимо прокатится – одному Господу Богу ведомо.

- Это карта парижских катакомб, нашего города мертвых.

Из-за угла избы вылетел всадник. Лихо осадил коня, привстал на стременах, вздел меч кверху…



Тьфу!

Пятнадцать минут спустя, Сейхан, постреливая двигателем своего мотоцикла, неслась над двенадцатью каменными арками Пон-Нефа, средневекового моста, соединяющего берега Сены. Она лихо лавировала в дорожной пробке, переправляясь на парижское Левобережье, держа путь в Латинский квартал.

Степан опустил топор.

Сидящий за ее спиной, Ренни вцепился в нее обеими руками. Он еще плотнее прижался, когда она миновала мост и резко свернула в лабиринт улиц на противоположном берегу. Скорости она не снижала. Времени, отпущенного им, оставалась все меньше.

Племяш в гости пожаловал! Удаль молодецкую девать некуда, мечом салютует, словно князю, что рать в поход собирает.

- Сейчас направо! - прокричал ей в ухо Ренни. - Проедем четыре квартала. Потом придется пешком.

– Тимоха! Ну, напугал, чертяка!

Сейхан повиновалась. Другого проводника у нее не было.

Степан положил топор на завалинку, одним прыжком подскочил к коню и, схватив в охапку спешившегося родственника – даром что витязь в полной воинской сброе, – приподнял его над землей, словно отрока.

Спустя несколько мгновений, они уже выбегали на Муфтар, старейшую пешеходную аллею, разрезавшую Латинский квартал узкой и извилистой полосой. От зданий по обе стороны улицы веяло глубокой стариной. Нижние этажи были реконструированы в кафе, пекарни, сырные лавки, блинные, а лотки с натуральными продуктами буквально выплеснулись на улицу. Со всех сторон продавцы навязывали свои товары, покупатели в ответ шумно торговались.

– Т-ты чего, дядька Степан?!

Сейхан проталкивалась сквозь эту суматоху, попутно отмечая и доски с меню, и огромные залежи хлеба за окнами. Задыхаясь, она втягивала в себя мускусный чад крошечных сыроварен и ароматы, исходившие от цветочных прилавков под открытым небом.

– Того! Думаешь, одному тебе удали молодецкой девать некуда?

Еще ее не покидало осознание того, что находится под этой живой сумятицей: затхлый некрополь из костей шести миллионов парижан, в три раза превышающий численность населения наверху.

Степан поставил слегка задохнувшегося от медвежьих объятий племянника на землю.

Из-за своих длинных ног Ренни шел первым. Его тонкая фигура с легкостью находила путь в этом столпотворении. Он все время оглядывался назад, чтобы убедиться, что не потерял ее.

И у обоих рты до ушей. А как же иначе? Считай, с осени друг друга не видели. Зимой на дальний дядькин хутор не шибко проберешься – заносы снежные, да и воевода Козельский строг к гридням[19], особо по гостям не разгуляешься. Спасибо, хоть сейчас отпустил витязя на побывку.

Там, в отеле, свою одежду он обнаружил в стенном шкафу: рваные джинсы, армейские ботинки и красная майка с портретом мятежного Че Гевары. Ко всему прочему, они оба надели шарфы, чтобы скрыть свои стальные ошейники.

– Ну, здорово, племяш! Сказывай, какими ветрами к нам на выселки занесло?

Пока одевались, Сейхан обрисовала их положение, каким образом их жизни зависят от поиска в катакомбах пропавшего сына историка. Ренни выслушал, задав лишь несколько вопросов. В глазах его, за пеленой ужаса, она заметила проблеск надежды. Она предположила, что его решимость в малой степени связана со спасением собственной жизни, в большей, наверняка, с возможностью найти свою любимую, Джоли.

– Здрав будь, дядя Степан, – выдохнул ратник. – Уффф! Кабы не латы, все ребра бы переломал! Ну и силища у тебя!

Прежде чем натянуть майку, он неловко указал под свою правую лопатку. Там участок вытатуированной карты нанесли сравнительно недавно, плоть оставалась все еще красной и воспаленной.

– На латы и рассчитывал, – хитро улыбнулся Степан. – Нешто мы печенеги, чтобы свою родню увечить? Ты лучше сказывай, каким ветром тебя к нам занесло?

- Это то, что Джоли обнаружила, туда она направилась и пропала.

– Да вот, спросился у десятника родных навестить, – улыбнулся Тимоха. – Почитай, сто лет вас не видел!

Именно сюда они сейчас и держали путь, ведомые лишь наитием, готовясь пойти по следам его подруги.

– Ну, коли так, проходи в дом, – сказал Степан.

– Так это… Я тут смотрю чуток не ко времени пожаловал, – кивнул на отложенный топор витязь.

Клод Бопре также считал важным местонахождение Джолин. Ее исчезновение совпадало по времени с тем днем, когда он последний раз видел сына. Перед своей пропажей Габриэль намекнул отцу о предполагаемом месте сбора Веннарда и других членов культа для проведения обряда очищения. Район был тем же самым. Поэтому, когда Клод прослышал о поисках Ренни своей пропавшей подруги в этой местности, он выдвинул свои шахматные фигуры одновременно: скромного проводника и смертельную охотницу.

– Ради такого дела забор подождет.

И эти двое, теперь неразрывно связанные друг с другом, направлялись к потайному входу в катакомбы. Ренни выложил все, что знал о подземной сети склепов и тоннелей. О том, что темные миры, расположенные под ярким Городом Огней, некогда в старину были карьерами и назывались les carrieres de Paris. Древние раскопки, ведшиеся на глубине с десятиэтажный дом, образовали огромные полости и отходящую от них двухсотмильную запутанную сеть туннелей. Разработки когда-то велись в предместьях города, но со временем Париж вырос и так раскинулся поверх старых лабиринтов, что теперь половина столицы находилась над шахтами.

– Дядь Степан, так, может, я подсоблю?

– Подсобишь, подсобишь, а как же, – хмыкнул Степан. – А то в детинце[20] топорами да секирами за зиму не намахался. Пошли в дом. И не прекословь, когда старшие родственники говорят!

Затем, в восемнадцатом веке, городские власти распорядились, чтобы переполненные кладбища в центре Парижа были раскопаны. Миллионы скелетов - некоторые аж тысячелетней давности - были бесцеремонно скинуты в карьерные туннели, где их разломали и побросали как дрова. По словам Ренни, немало самых известных исторических фигур Франции погребены там: от лиц королевской династии Меровингов до героев Французской революции, от Кловиса, первого короля страны, до Робеспьера и Мари Антуанетты.

– Как прикажешь, дядь Степан, – покорился Тимоха. – Только дозволь сначала коня искупать.

Однако задачей Сейхан поиск мертвых не являлся.

– Это можно, – согласился Степан. – Первую воинскую заповедь ты хорошо усвоил – сперва конь да оружие, а опосля все остальное. Дорогу к речке не забыл поди?

Ренни наконец свернул с главной магистрали и нырнул в узкий проулок между кофейней и кондитерской.

– Не забыл. Я мигом!

- Сюда. Вход, о котором я говорил Вам, впереди. Друзья - парни из катафилов - должны были оставить для нас кое-какую снарягу. Мы всегда помогаем друг другу.

– Погоди, вместе пойдем, – сказал Степан, направляясь к конюшне. – Я своего Бурку заседлаю, застоялся за зиму, пусть разомнется. До реки вскачь кто кого обгонит не забоишься с дядькой помериться, как когда-то?

Проход сузился настолько, что пришлось пробираться по нему поодиночке. Заканчивался он небольшим двориком в окружении многовековых зданий. Некоторые окна были заколочены, другие демонстрировали некие признаки жизни: жалобно попискивала маленькая собачка, сушилось белье на веревках, какая-то мелюзга наблюдала за ними из-за занавески.

– А то! – расплылся в улыбке витязь. Степан улыбнулся в ответ.

Ренни подвел ее к крышке люка, прятавшейся в затененном углу двора. Он выудил лом из-за мусорного бака, и вместе с ним две шахтерские каски с прикреплеными впереди лампами.

– Да и сами искупаемся. Водица хоть еще и холодна, да целебна. Кто ранней весной в реке купается, от того весь год болезни бегут как черт от ладана.

Он указал за бак.

Из конюшни послышалось ржание. Заслышав шаги хозяина, конь подал голос – мол, здесь я, про меня не забудьте!

- Они оставили нам еще пару фонарей.

Степан открыл скрипучую дверь и вывел рослого гнедого зверя. С первого взгляда ясно было – не крестьянская это кляча, а настоящий боевой конь с широкими бабками и породистой головой, красиво посаженной на мощную шею.

- Твои КАТАФИЛЫ?

Увидев гридня, бурка вытянул шею и, тонко заржав, ткнулся мягкими губами парню в ладони – мол, где угощение-то?

- Ага. Мой приятель исследует подземелье Парижа, - сказал он, немного выпячивая гордость, провинциальный говор стал более заметен. - Мы со всех уголков мира, разные по жизни. Некоторые шарятся по старому метро или канализационным коллекторам, других притягивают заполненные водой шахты, которые выводят в затопленные помещения глубоко внизу. Но большинство - типа Джоли и меня - привлекают не нанесенные на карту уголки катакомб.

– Узнал, – хмыкнул Степан, накидывая седло на широкую спину коня. – Чисто собака какая. Только что хвостом не виляет и кости не грызет.

Он замолчал, тревога тяжким грузом легла на его плечи, явственно просматривалась озабоченнось судьбой своей подруги.

– Ох ты, батюшки, забыл совсем, – спохватился Тимоха, развязывая седельную суму и доставая оттуда объемистый узелок и пряник. – Вот гостинцы вам. И тебе, – сказал он, протягивая пряник коню. Бурка угощение схрумкал мгновенно, после чего кивнул головой – спасибо, мол, старый знакомец, уважил.

- Давай открывать уже, - сказала Сейхан, понуждая его шевелиться.

Степан же возмутился.

Она помогла сковырнуть крышку люка и откатить ее в сторону. Металлическая лестница, крепившаяся болтами к стене колодца, вела в темноту. Ренни затянул ремешок на своей каске. Сейхан предпочла фонарик.

– Ты что, племяш, удумал? Али решил, что ежели живем на отшибе, так нам и гостя накормить нечем?

Она бросила яркий луч в глубину.

– Да бог с тобой, дядя Степан, – улыбнулся ратник. – Это ж пряники. Таких пряников, как в Козельске пекут, во всей округе не сыщешь. Вон, Бурка особо не артачился, знает, что вкуснее козельских пряников не сыщешь.

- Она ведет вниз к давно заброшенной секции канализационной системы, берущей свое начало с середины 1800-х годов, - сказал Ренни, забираясь на лестницу.

– Ну, положим, моя Дарьюшка печет не хуже, – проворчал Степан. – Но все равно спасибо. Пускай покуда на завалинке полежат – вернемся с речки, под медовуху разберемся с твоими гостинцами.

- Канализация? Я думала, мы собрались в катакомбы.

Ребенок при виде отца и дяди выпростал ручонки из холстины, замахал ими и радостно засмеялся.

- Ну да, туда и идем. Канализация, подвалы, старые колодцы часто имеют тайные входы в древние катакомбы. Да ладно, пойдемте уже, я покажу.

– Ишь ты, дядьку признал! – удивился Степан, кладя узелок с пряниками рядом с сыном.

На голос ребенка обернулась молодая женщина, до этого настолько увлеченная своим огородом, что ни топота копыт, ни разговора мужчин не услыхала. Поднялась с колен, отряхнула подол, подошла, но стала в сторонке – негоже бабе первой в мужской разговор встревать.

Он полез вниз и она последовала за ним. Она ожидала скверного запаха, образованного сброшенными струпьями верхнего города. Но нашла его только сырым и заплесневелым. Они спустились, по крайней мере, на два уровня, пока, наконец, она обрела возможность ступить на твердую поверхность. Она посветила вокруг. Скрепленные раствором блоки облицовывали стены и низкий потолок старой канализации. Ее ботинки хлюпали по тонкому ручейку воды на полу.

Степан спрятал улыбку в бороде. Ладная у него жена. Послушная да работящая, к тому же еше и красавица, каких поискать.

- Вот сюда.

– Дарьюшка, забирай дитё, гостинцы и приготовь-ка нам чего-нить пожевать, – сказал Степан ласково. – Да и выпить бы ради такого случая не грех.

Ренни прокладывал путь по канализации с уверенностью бывалой крысы. Через тридцать ярдов справа образовались решетчатые ворота. Он подошел к ним и потянул их на себя. Взвизгнули петли.

Женщина улыбнулась.

- Теперь сюда.

И у нее муж справный, хоть и строгий. А главное – любимый. Тряхнула мужниным подарком – тяжелыми серебряными серьгами с изображением Лады-роженицы[21], улыбнулась озорно, поклонилась витязю.

Влажные звуки шагов повели глубже в темноту и закончились внизу, в помещении, которое заставило ее задержать дыхание. Стены были расписаны картиной пышного сада из цветов и деревьев, расположенного среди ручейков и лазурных бассейнов. Это было сродни вхождению в полотно Моне.

– Здрав будь, боярин! То-то я смотрю, кто это такой бравый да статный к нам приехал. А как вымахал за зиму-то!

- Добро пожаловать в настоящий вход в катакомбы, - сказал Ренни.

Гридень, даром что с виду лихой вояка, в шишаке да в полном воинском доспехе, вздетом скорее для виду, нежели для дела – не биться ведь в дом родственника собрался, а в гости – покраснел как мальчишка и опустил глаза.

- Кто сделал все это? - спросила она, охватывая помещение светом, отметив, что несколько сегментов подпорчены граффити.

– Да будет тебе, тёть Дарья. Какой из меня боярин?

Он пожал плечами.

Однако родственница не угомонилась, продолжая сверкать белозубой улыбкой, от которой пару лет назад сходили с ума все козельские щеголи. И не от них ли подале увез дядька Степан красу-девицу молодую жену в чисто поле за три дня езды от стен родного града?

– А какая ж я тебе тётя, коли всего на две весны тебя старше?

- Разные добберы идут вниз этим путем. Художники, всевозможные компании, грибники. Пару лет назад, КАТАФЛИКИ - так мы называем полицейских, патрулирующих здесь - наткнулись на большую камеру, выполненную в виде кинотеатра, с большим экраном, попкорн-автоматом и резными сидениями. Когда ищейки вернулись днем позже, они обнаружили, что все исчезло. Только надпись осталась в середине зала, на полу: \"Не пытайтесь нас найти.\" Это же преисподняя Парижа. Большие пространства все еще остаются неисследованными, отрезанные обвалами или просто забытые со временем. Катафилы, как я с сотоварищи, делают все возможное, чтобы заполнить эти белые пятна на старых картах, отслеживая свои открытия, записывая каждую непонятку.

Неизвестно с чего это вдруг, но стало витязю жарко под доспехом, хоть и не травень-месяц[22] на дворе. Неловкой сцене конец положил Степан.

- Подобно твоей татуировке.

– Дарья! Иди в дом, говорю! Совсем парня засмущала.

- Это была идея Джоли\", - сказал он с грустной улыбкой. - Она - татуировщица. О мертвых только хорошее, это ее выражение. Она хотела увековечить наше совместное путешествие под землей.

Молодая женщина вздрогнула и засуетилась, поняв, что в веселье своем слегка переборщила:

Он опять замолчал, но только на мгновение.

– Сейчас, Степушка, я уж, почитай, в огороде закончила. Только рогожку заберу. А щи-то в печи горячие, вы уж там поскорее. Ты ж знаешь, мне стол собрать что тебе топором махнуть.

- Мы познакомились здесь внизу, недалеко отсюда, оба в грязи по шею. Обменялись телефонами с помощью фонариков.

Степан кивнул, и, держа коней под узцы, мужчины направились по едва заметной тропинке к утоптанной широкой дороге, ведущей к реке.

- Расскажи о том дне, когда она исчезла.

– Дядя Степан, а чего вы на отшибе живете? – спросил витязь, скорее для того, чтобы порушить неловкое молчание. Суров дядька Степан, ох, суров. Нелегко небось приходится молодой жене. Однако, несмотря на суровость, заметил племянник, как одно лишь мгновение смотрели друг на друга Степан и Дарья. Лишь мгновение – а понятно все, и слов не надо. Любовь – она лишних слов не требует.

- Мне нужно было идти на занятия. Она же после полудня была свободна и ушла с одной девушкой, Лизл из Германии. Не знаю ее фамилии. Они пошли вниз, прослышав о какой-то тайной группе, перемещающейся в этом районе.