– Не будь ослом, – мягко сказал Святой. – Да и что толку плакать над разлитым молоком?[5] Несколько часов мы будем в относительной безопасности, а это главное.

Конвей молчал, и «айрондель» беспрепятственно неслась в ночи.

Саймон закурил сигарету. Казалось, он дремлет, но он просто успокаивался, расслаблялся и отдыхал, что было ему совершенно необходимо. Никто и никогда не узнает, какие немыслимые усилия воли ему потребовались, чтобы сделать то, что он сделал этой ночью. Только Роджер обо всем догадывался. Ничего нельзя говорить и Патриции, иначе она примется настаивать на остановке и отдыхе, а это сейчас непозволительная роскошь.

Святой осторожно ощупал свою рану, стараясь, чтобы его действия не заметили с заднего сиденья. К счастью, пуля прошла сквозь мякоть плеча, и осложнений быть не должно. Завтра, учитывая его могучие жизненные силы и способность восстанавливаться, останутся лишь боль и онемение в плече, а это не помешает продолжить борьбу. Единственная реальная опасность – слабость от большой потери крови. Но надо и с этим справиться.

Саймон сидел с закрытыми глазами, почти забыв о сигарете, тлеющей в пальцах, и думал о промахе Роджера.

Одно можно было сказать совершенно определенно – в Мейденхеде очень скоро будет небезопасно.

Мариус, будучи на свободе, вряд ли промедлит с новым нападением, а Мейденхед – местечко небольшое, и нужный дом он отыщет быстро. Утром Мариус приступит к действиям, причем решительность его удвоится, поскольку он будет уверен, что против него выступает и полиция. Утром, очевидно, освободят Тила, и он начнет выжимать информацию из Германна. И как долго тот продержится – трудно сказать. В подобных обстоятельствах высшие власти могут охотно закрыть глаза на методы убеждения, в обычной ситуации неприменяемые в Англии официально: дело ведь шло о национальной безопасности. А раз Тил знает номер телефона...

Точно. Скажем, завтра вечером. К этому времени Мариус, хотя и не располагающий официальными возможностями, но выигравший на старте, тоже будет идти по горячему следу.

Святой не считал себя дураком. Он знал: департамент по расследованию уголовных преступлений не держит у себя простофиль. Не стоит верить детективным романам, где пижон-любитель со скрипкой и страстью к парадоксальной философии обставляет тупоголовых полицейских. Так или иначе, Саймон не колеблясь соглашался с тем, что среди сотрудников Нью-Скотленд-Ярда были не одни кретины. Например, Клод Юстас Тил. Стороннему наблюдателю он мог показаться слишком заурядным, но когда перед ним вставала конкретная задача, демонстрировал качества настоящего профессионала. А в этом деле, кроме имени и адреса, могло быть еще множество конкретных деталей, но о них Святой старался не думать.

Теперь Мариус. Но это имя говорит само за себя.

В общем и целом похоже, что Мейденхед еще до исхода дня станет центром боевых действий.

«Но мы не станем плакать над разлитым молоком, ребята, не станем плакать над разлитым молоком, – рефреном к рокоту мотора вертелось в мозгу Святого. – Необходимо действовать в удобное для нас время дня, это очень важно. Поэтому не будем плакать над разлитым молоком, ребята».

Но Роджер Конвей сказал другое:

– Мы должны убраться из Мейденхеда завтра – с Варганом или без него. Что ты об этом думаешь?

– Много чего, – бодро ответил Святой. – Что же касается Варгана, то завтра к вечеру либо пропадет необходимость держать его под стражей, или – ну, в общем, опять-таки не будет необходимости держать его под стражей... А у нас еще остается мое убежище в Ганворте. Тил не успеет туда раньше нас добраться, а в газетах ничего не появится, пока у него есть шанс справиться с этим делом, не привлекая внимания публики. Для всех мы по-прежнему респектабельные граждане. В Ганворте никто и слова не скажет, если я объявлю, что мы улетаем в Париж. Я уже делал это прежде. А убравшись оттуда, подумаем, где совершить следующую высадку.

И он опять замолчал, обдумывая дальнейшие планы.

На заднем сиденье спала, положив голову на плечо Нормана, Патриция.

Первые слабые проблески рассвета показались на небе, когда они въехали в Лондон. Роджер направил машину через Сити и гнал со всей возможной скоростью, какую только позволяли пустынные улицы.

Он свернул на набережную по Нью-Бридж-стрит, потом они, двигаясь на запад, миновали Парламент-сквер. И там Норман Кент испытал странное ощущение.

В какое-то мгновение в голове у него пронеслись слова «дать свет сидящим в темноте, в тени смерти, и направить свои стопы на пути к миру...» – слова, которые были ему знакомы как собственное имя и которых он тем не менее не слышал много лет. Слова, похожие на церковный псалом, но это не был псалом... И в тот момент, когда, машина проезжала мимо парламента, он осознал, что эти слова звучат все громче и отчетливей, словно произносимые большим хором. Иллюзия была настолько сильной, что он с любопытством поглядел на шпили Вестминстерского аббатства и только потом понял, что в такой час там не могла идти служба.

«Дать свет сидящим в темноте, в тени смерти, и направить свои стопы на путь к миру...»

Когда Норман Кент отвел глаза от аббатства, то увидел громадную статую короля Ричарда Львиное Сердце, стоящую перед парламентом. Норман смотрел на скачущего на коне Ричарда Львиное Сердце, последнего рыцаря, огромного и героического, на фоне бледного неба, с высоко поднятым мечом в правой руке. И внезапно почувствовал себя одиноким и отчужденным, ему стало холодно. Впрочем, это мог быть рассветный холодок.

Глава 15

Как Варган дал ответ, а Саймон Темплер написал письмо

Было уже совсем светло, когда они подъехали к Мейденхеду.

Орест не спал. Орест никогда не спал, если в нем нуждались, независимо от того, в какое время суток это происходило. То ли он вообще никогда не спал, то ли его будило какое-то предчувствие, но он всегда был готов к любым неожиданностям. Уже через несколько минут Орест поставил на стол блюдо шкварчащей яичницы с беконом и исходящий паром кофейник.

– Всем спать до ленча! – приказал Святой. – Потеряем время, зато восстановим силы, одно другого стоит.

Сам он чувствовал, что вот-вот свалится с ног.

Он пригласил Ореста в свою комнату и, взяв с него клятвенное обещание молчать, позволил осмотреть рану. Увидев ее, Орест выругался.

– Не ругайся, Орест. – Саймон устало взмахнул рукой. – Я не ругался, когда получил ее. А мисс Патриция еще не знает... Позаботься о мисс Патриции и ребятах, Орест, если я сломаюсь. Удерживай их от баловства, ну и так далее... А если увидишь Ангелочка, передай ему мой привет и всади пулю прямо в его отвратительную рожу...

Внезапно он покачнулся на стуле, но сильные руки Ореста не дали упасть.

Бережно, как ребенка, Орест уложил его в постель.

Однако на следующее утро Святой встал и оделся раньше всех. Сквозь загар проступала бледность, худое лицо казалось еще более худым, чем обычно. Он спал как здоровый школьник. Голова его и глаза были ясными, шаг пружинист, а холодный душ заставил быстрее течь кровь в жилах.

– Позвольте дать вам урок, – говорил он, расправляясь с завтраком. – Если бы вы имели такой же, как у меня, организм, наряду с духовной чистотой, не испорченной беспутным и развратным образом жизни, приведшим вас к падению...

И юмора в его словах было меньше, чем им казалось. Огромная сила воли заставила его могучий организм восстановиться с почти сказочной быстротой. У Саймона Темплера не хватало времени на картинное выздоровление.

Он послал Ореста за газетами и просмотрел их. Многого узнать не удалось, однако он нашел там намек, предупреждение, подтверждение своим выводам, что над Европой нависли черные тучи. Но конкретно ни о чем не говорилось. Были лишь раздражающе неясные намеки, которые подозрительный человек мог толковать в соответствии со своими подозрениями. Похоже, кто-то стоял в тени всех этих событий и чего-то дожидался, не открывая своего лица. Святой знал об этой силе и засомневался в себе, впервые с той поры, как он объединил своих друзей в служении донкихотским целям. Но в газетах по-прежнему не сообщалось об эшеровском деле, и подобное молчание могло означать только одно.

Только около трех часов дня Саймон сумел обсудить с Роджером и Норманом проблему Варгана, поскольку было решено в присутствии Патриции об этом не говорить, хотя она знала, что Варган пленник и почему он пленник – о его грядущей судьбе однажды говорили при ней.

– Мы не можем вечно держать его здесь, – сказал Святой, когда такая возможность представилась. – Прежде всего, похоже, что остаток нашей жизни мы проведем в бегах. А как бегать с багажом, который этого не хочет и сопротивляется? Конечно, можно отыскать укромное местечко и жить там отшельниками до самой смерти. Но и в этом случае всегда останется риск, что он сбежит. А это мне совершенно не нравится.

– Я вчера говорил с Варганом, – тихо промолвил Норман Кент. – По-моему, он сумасшедший. У него мания величия, да еще идея фикс, что изобретение должно принести ему всемирную славу. Он обижен на нас за то, что мы срываем его переговоры с правительством и, следовательно, оттягиваем момент появления его фото на первых полосах газет. Помнится, он сказал, что одним из условий передачи открытия правительству он поставил возведение его в пэры.

Святой вспомнил ленч с Барни Мэлоуном из «Клариона», их разговор, пробудивший в нем интерес к Варгану, и пришел к выводу: выводы Нормана верны.

– Я сам поговорю с ним, – решил он.

И вскоре разговор состоялся.

День выдался теплый и солнечный, и большого труда не составило уговорить Патрицию посидеть на лужайке с книгой.

– Ты должна наилучшим образом изобразить невинную молодую английскую девушку, старушка, – сказал Святой. – А то те, кто станут искать в Мейденхеде подозрительный дом и увидят, что на лужайке нашего нет молодой девушки с книгой, они заподозрят неладное. Ты у нас сейчас единственная, кто подходит на эту роль, не считая Ореста. Тебе придется одной создавать местный колорит. И смотри в оба, не появится ли толстяк, жующий резинку. Мы перестреляем всех жующих резинку толстяков, но не упустим Клода Юстаса Тила...

Когда она вышла, он отослал Роджера и Нормана: их присутствие сделало бы все похожим на судебное заседание. Остался только Орест – бесстрастный и флегматичный страж, неподвижно стоявший рядом с пленным, как старшина, приведший солдата-нарушителя к командиру.

– Хотите сигарету? – предложил Святой.

Он знал цену своего обаяния и был намерен им воспользоваться, цепляясь как за соломинку за надежду добиться успеха там, где Нормана постигла неудача.

Но Варган от сигареты отказался.

– Могу я узнать, как долго вы намереваетесь продолжать этот фарс? – спросил он. – Уже три дня вы держите меня здесь. На каком основании?

– Я думал, мой товарищ объяснил вам это.

– Он наговорил много всякой чепухи...

Саймон резким взмахом руки оборвал его речь.

Он стоял – высокий, стройный, прямой – вытянувшись во весь рост, и профессор рядом с ним выглядел хилым и маленьким.

– Хочу серьезно поговорить, – сказал он. – Мой товарищ уже обращался к вам. Теперь обращаюсь я. Й, боюсь, в последний раз. Взываю к вам, во имя гуманности. Во имя мира на планете.

– Это наглость. – Варган близоруко уставился на него. – Я уже слышал ваше предложение, в жизни мне не приходилось слышать ничего смешнее. Вот мой ответ.

– В таком случае я могу сказать, что в жизни не слыхал ничего более отвратительного. Вероятно; вы просто глупец – неповзрослевший ребенок, играющий с огнем?

– Сэр...

Святой, казалось, стал еще выше. Мгновенно в его осанке появилась властность, которую нельзя было не заметить. Он стоял с видом повелителя, но когда он продолжил, голос его зазвучал даже мягче и убедительнее, чем прежде:

– Профессор Варган, вы доставлены сюда не для того, чтобы насмехаться над вами. Прошу отвлечься от обстоятельств и выслушать меня просто как человек человека. Вы сделали ужасное изобретение, с помощью которого можно терзать мир, и без того измученный всякими зверствами. Вы намерены передать это изобретение в руки, которые не поколеблются его использовать. Есть ли этому оправдание?

– Наука не нуждается в оправданиях.

– Сегодня в земле Франции лежат миллионы людей, которые могли быть живы. Их убили на войне. Если бы наука не предложила свои услуги в совершенствовании орудий убийства, вместо миллионов на войне погибли бы только тысячи. Разве наука не несет ответственности за эти жертвы?

– Вы думаете, что сумеете предотвратить войну?

– Нет. Я знаю, что не могу. Это бесспорно. Но послушайте. В Англии сейчас тысячи слепых, безногих, искалеченных на всю жизнь. Множество им подобных есть и во Франции, Бельгии, Германии, Австрии. Тела их, данные Господом, удивительные, неповторимые и красивые, искалечены. Нельзя смотреть на них, не содрогаясь... За это наука тоже не несет ответственности?

– Это не мое дело.

– Нет, вы сделали это своим делом.

Святой секунду помедлил, а потом продолжил таким голосом, что никто не рискнул бы его прервать, голосом проповедника, взывающего к дикарям:

– Есть наука добра и наука зла. И ваша наука – наука зла, и все блага, которые дает человечеству наука добра, не могут оправдать вашу науку. Миру необходима наука добра, при которой человек остается человеком. Если уж суждено быть битве, пусть это будет «чистая» битва. Пусть люди сражаются оружием людей, а не оружием дьявола. Пусть люди сражаются и умирают как бойцы и герои, как подобает умирать людям, а не дохнут как скотина.

– Вы смешной идеалист...

– Да, смешной идеалист. Но я верю в то, что это возможно. Если же этого не случится, человечество самоуничтожится. Я верю, милостью Господней люди пробудятся и опять станут людьми, и тогда к нашей унылой цивилизации возвратятся смех, яркие краски, жизнь снова будет прекрасна. Это станет возможным, потому что есть люди, которые в это верят, готовы за это сражаться против тех, кто рычит на этот идеал, глумится над ним. И вы один из них.

– И вы – последний герой – боретесь против меня?

– Я не последний герой. – Саймон покачал головой. – Скорее вообще не герой. Я называю себя солдатом жизни. Я не меньше других грешил, может, даже и больше. Но все, что я делал, делалось во славу невидимого идеала. До сих пор я этого четко не понимал, а теперь понимаю. А вы... Почему вы даже не заикнулись о том, что сделали изобретение во славу собственного идеала, если хотите, во славу Англии?

В глазах Варгана загорелось фанатичное упрямство.

– Потому что это было бы неправдой, – ответил он. – Наука не знает границ. Слава ученого – интернациональна. Просто Англии первой я предложил свое изобретение – вот и все. Если они будут настолько глупы, что откажутся вознаградить меня за это, я найду другую страну, которая не откажется.

Он приблизился к Святому, склонив голову набок, губы его кривились. И Святой понял, что продолжать этот разговор бессмысленно.

– Годами я работал как раб, – бормотал Варган. – Годами! А что я получил за это? Несколько жалких букв, которые могу писать после своего имени[6]. Я беден! Я голодал, как нищий, чтобы сберечь деньги и продолжать работу. А теперь вы хотите, чтобы я все бросил, забыл, чтобы пожертвовал лучшими годами жизни в угоду вашим сантиментам, вашим желаниям? Вы дурак, сэр, говорю вам я, вы слабоумны!

Костлявыми руками Варган размахивал перед лицом совершенно невозмутимого Святого. Его невозмутимость привела профессора в ярость.

– Вы с ними заодно! – кричал Варган. – Я знаю. Вы заодно с теми, кто хочет, чтобы я оставался на дне! Но мне плевать! Я вас не боюсь. Делайте что хотите. Мне наплевать, если погибнут миллионы людей. Тогда и вы погибнете! Если бы я мог вас убить...

Внезапно он бросился, как взбесившееся животное, на Святого, неразборчиво что-то выкрикивая, неистово колотя руками и ногами...

Орест схватил его поперек туловища и поднял в воздух, а Святой наклонился над столом, потирая голень, которую недостаточно быстро убрал при нападении маньяка.

– Запри его снова, – негромко приказал Святой, и Орест удалился со своей извивающейся ношей. Когда, через некоторое время, он вернулся, Святой положил телефонную трубку и распорядился: – Собери все вещи. И свои в том числе. Я заказал по телефону грузовик, чтобы отправить их на станцию. Они пойдут багажом в Париж, мистеру Тремейну. Квитанции я сейчас заполню. Грузовик будет здесь в четыре, так что пошевеливайся.

– Да, сэр.

– Мы были неплохими партнерами, так? – грустно улыбнулся Саймон. – А теперь я убираюсь из Англии, за мою голову обещана награда. Жаль, но я вынужден... расторгнуть наш союз...

Орест фыркнул.

– Разве я об этом просил? – угрюмо спросил он. – Разве я вам не говорил сто раз?.. Куда вы едете?

– Бог знает!

– Никогда там не бывал. Всегда хотел, но меня не приглашали. Я буду готов к отъезду вместе с вами, сэр.

Орест четко повернулся на каблуках и зашагал к двери.

– Пожми мне руку, Орест, старый дурак, – окликнул Саймон, – значит, ты думаешь, что стоит...

– Я так не думаю. Но ведь должен кто-то присматривать за вами.

Когда Орест ушел, Святой закурил сигарету и уселся у открытого окна, мечтательно глядя на лужайку и залитую солнцем реку.

И ему вдруг показалось, что над лужайкой, рекой, белыми домиками и дальними полями появилось облако фиолетового тумана, гигантское облако, которое, словно живое существо, распростерлось над окрестностями; облако, блиставшее вихрями миллионов фиолетовых молний. И трава съеживалась под опаляющим дыханием облака, и деревья обугливались, скрючивались и рассыпались пеплом по мере того, как их настигало облако. Перед облаком бежали люди, задыхающиеся, бледные, с остановившимися глазами на перепуганных лицах... Но облако двигалось быстрее, чем мог бежать самый быстрый человек...

И Саймон вспомнил безумного Варгана.

Он выкурил еще пару сигарет, обуреваемый своими мыслями, а потом сел за стол и написал письмо.

Старшему инспектору Тилу

Департамент уголовных расследований

Нью-Скотленд-Ярд,

Лондон, C.B.I.

Дорогой старина Клод Юстас.

Прежде всего прошу извинить меня за нападение на вас и одного из ваших людей в субботу в Эшере, а также за непочтительное обращение с вами одного из моих друзей вчера. К сожалению, в обоих случаях обстоятельства не позволяли нам обойтись более мирными средствами.

Вчера Роджер Конвей рассказал вам чистую правду. Мы вырвали профессора Варгана из рук людей, которые его похитили. Их возглавлял, как вам уже сказал Конвей, известный доктор Рэйт Мариус. Мы доставили Варгана в надежное место. Когда получите это письмо, вам будет понятно, почему мы так поступили. А поскольку у меня нет времени самому обратиться с этим в прессу, передаю объяснение в ваши надежные руки.

К тому, что вам уже известно, остается добавить не много.

Мы пытались, исходя из гуманных побуждений, убедить Варгана скрыть изобретение, но он не желал и слышать об этом. Единственное его желание – добиться признания, которого заслуживает его научный гений. Спорить с маньяком бесполезно, поэтому нам оставался только один путь.

Мы считаем, что пополнение европейского арсенала этим дьявольским оружием сейчас, когда снова растет недоверие и страх, усиливаются слухи о новой войне, было бы гримасой «цивилизации», без которой лучше обойтись. Вы скажете, что монопольное владение изобретением дало бы Великобритании неоспоримое превосходство и, возможно, способствовало бы сохранению мира в Европе. Полагаем: тайну изобретения нельзя сохранять долго. Палка всегда о двух концах. Варган сказал мне: «Наука интернациональна», я отвечаю ему: «Гуманизм тоже интернационален».

Нас рассудит история, когда все факты станут известны.

И в завершение мы дали вам возможность узнать наши подлинные имена, а это, как вы понимаете, – конец моей организации.

Тем не менее я верю, что со временем я найду способ продолжать деятельность, которой мы себя посвятили.

Мы не жалеем о содеянном. Жаль, что нам пришлось разбежаться раньше, чем мы успели сделать задуманное. И мы верим, что сделали много полезного и наше последнее дело – во благо.

Прощайте!

Саймон Темплер (Святой)

Пока он писал, слышал, как Орест укладывает багаж, а когда поставил свою подпись, тот вошел с подносом, на котором красовались чайник и чашки, и доложил, что грузовик отбыл.

Секундой позже вошла Патриция, и Саймон подумал, что она никогда не выглядела такой изящной, спокойной и привлекательной. Одной рукой, словно перышко, он поднял ее в воздух и с улыбкой произнес:

– Видишь, я уже в полном порядке.

Она обвила, его шею прохладными золотисто-коричневыми от загара руками и медленно улыбнулась.

– О Саймон, – сказала она, – я так тебя люблю!

– Дорогая, это такая неожиданность! Если бы я только знал это раньше...

Но что-то подсказало ему: сейчас не время для шуток, – и он остановился.

Конечно, она любила его. Разве он не знал этого весь последний год, начиная с того момента, когда она сама ему в этом призналась на скалистой вершине холма над Бейкомбом – мирной девонширской деревней – всего неделю спустя после того, как он ворвался туда бесстрашным головорезом в поисках неприятностей, совершенно не подозревая, что может заразиться болезнью, к которой, он считал, у него иммунитет? Разве она не доказала это тысячу раз с той поры? Наконец, разве прошлая ночь в Буресе не доказала этого?

А теперь, отбросив обычную женскую стыдливость, она прямо сказала ему об этом, словно он... «Черт возьми! – подумал Святой. – Неужели она подумала, что я собираюсь с ней расстаться?»

– Пат, глупышка, в чем дело?

Тут из-за плеча Святого появился Роджер Конвей и спросил:

– Ты уже, видел Варгана?

– Да.

– Мы слышали какой-то шум. Что он сказал?

– Понес чепуху. Он сошел с ума. Меня спас Орест, утащил Варгана, хотя тот отбивался как дикий кот. Правильно считает Норман: Варган – безумец. И этот безумец сказал... «нет».

Конвей подошел к окну, взглянул на реку, прикрывая глаза ладонью от солнца, потом повернулся.

– Тил приближается, – произнес он как нечто само собой разумеющееся. – За последние полчаса одна очень шустрая птичка носилась на моторке вверх и вниз по реке. Мы засекли его из окна кухни, где, ожидая тебя, пили пиво.

– Так, так, так! – очень тихо и задумчиво протянул Святой. Он осматривал окрестности в бинокль. Возможно, присутствие Пат на лужайке на некоторое время притупило его бдительность.

– Я оставил Нормана наблюдать, а Ореста послал за Пат, как только услышал, что ты закончил беседу с Варганом, – сказал Роджер.

В этот момент вошел Норман Кент.

– Своим быстрым умом, – начал Святой, – мы пришли к выводу, что Германн раскололся, но забыл точный номер телефона. Поэтому Тил вынужден прочесывать весь Мейденхед. Это дает нам час-другой, но не отменяет приказ об отходе. Полицейские – ребята шустрые. Багаж уже отправлен. Так что быстренько разбегайтесь по комнатам, почистите перышки перед дорогой, и сматываемся. Вперед, друзья!

* * *

– Твой чемодан уложен, Орест? – войдя в кухню, спросил Саймон.

– Да, сэр.

– Паспорт в порядке?

– Да, сэр.

– Прекрасно. Я бы взял тебя в машину, но боюсь, места не хватит. Но полиция тебя не ищет, так что неприятностей не предвидится.

– Нет, сэр.

Из пухлого бумажника Святой извлек десять пятифунтовых банкнот.

– Есть поезд до Лондона в четыре пятьдесят восемь, – сказал он, – прибывающий на Паддингтонский вокзал в пять сорок. У тебя будет время попрощаться со всеми своими тетушками и успеть на поезд в восемь двадцать с вокзала Виктория, который через Ньюхейвен и Дьеп доставит тебя в Париж, куда он прибудет в пять двадцать три завтра утром, на вокзал Сен-Лазар. Когда будешь в Лондоне прощаться со своими тетушками, выкрои время, чтобы послать телеграмму мистеру Тремейну с просьбой встретить тебя на вокзале и защитить от нападок ужасно плохих француженок, о которых тебе приходилось читать. Мы встретимся у Тремейна. Да, и отправь вот это письмо.

– Да, сэр.

– О\'кей, Орест! Времени у тебя – как раз добраться до станции спокойно, без надрыва кровеносных сосудов. Ну, пока!

Он направился в свою комнату и обнаружил там Патрицию. Саймон обнял ее:

– Бежишь вместе с нами?

Она крепко к нему прижалась.

– Когда я возвращалась в этот дом, все время думала о том, какой же ты глупый донкихотствующий осел, Саймон. Ты же помнишь, как все было в Бейкомбе.

– И ты решила, что я тебя отошлю?

– А ты собирался?

– Однажды мне этого очень хотелось, – сказал Святой. – В недобрые старые времена... Но теперь... Пат, дорогая, я так люблю тебя, что не могу не быть эгоистом! Я люблю твои глаза и губы, твой голос и твои золотые волосы на солнце. Люблю тебя всеми помыслами и каждой минутой жизни. Так люблю, что мне больно. Я не могу подумать о разлуке с тобой. Без тебя мне незачем станет жить... Я не знаю, куда мы направимся, что будем делать и что нас ждет впереди. Но одно твердо знаю: если даже я в своей жизни не буду иметь больше, чем имею, – тебя, моя дорогая! – у меня было больше, чем просто жизнь...

– И у меня тоже, Саймон... Храни тебя Бог!

– Бог и хранит, – засмеялся Святой. – Видишь, как все получается. Джентльмен должен быть сильным, скупым на слова и должен бы выгнать тебя сейчас ради твоего же блага. Но я не джентльмен. И если ты считаешь, что стоит бежать со мной из Англии...

Ее губы заставили его умолкнуть, а потом уже не было нужды говорить. И сердце Саймона Темплера наполнил восторг, благоговение и молитва.

Глава 16

Как Саймон Темплер вынес приговор, а Норман Кент вышел за своим портсигаром

Несколькими минутами позже Святой присоединился в гостиной к Роджеру Конвею и Норману Кенту. Перед этим он уже завел «айрондель», проверил работу двигателя, убедился, что баллоны накачаны. Шум показал, что масла в картере достаточно, а безина в баке хватит, чтобы дважды совершить поездку, в которую они собирались. Он оставил машину с включенным двигателем на дороге и вернулся, чтобы выполнить принятое решение.

– Готов? – спокойно спросил Норман.

Святой кивнул, молча окинул взором местность за окном, потом повернулся к ним и сказал:

– Я должен сделать только одно предварительное замечание, – а именно: где Ангелочек?

В ответ они промолчали.

– Поставьте себя на его место, – сказал Святой. – Он не располагает такими возможностями, как Тил, чтобы выследить нас, а Тил это сделал. Где бы старина Тил ни был, Ангелочек отстанет от него ненамного. Ангелочка не следует считать дураком: Естественно, он решил – зная, что Тил выслеживает нас, – выследить Тила. Я сам именно так бы и сделал. Ангелочек, если говорить о быстроте ума, ничуть не хуже нас с вами. Это обстоятельство необходимо иметь в виду во время нашего бегства и потому, что это еще один довод в пользу немедленного разрешения нашей проблемы.

Они знали, что он имеет в виду, и твердо встретили его взгляд: Роджер Конвей – мрачно, а Норман Кент – печально и загадочно.

– Варган не стал слушать доводов разума, – продолжал Святой. – Вы же сами слышали... Для нас выхода нет, остается только одно. Я пытался найти другие решения, но их просто не существует... Вы можете сказать, что это хладнокровное убийство, но ведь такова любая казнь. История полна примеров того, как кого-то хладнокровно в соответствии с законом казнили за убийство одного человека. Мы казним Варгана ради спасения миллионов жизней. Никто из нас не сомневается, что он станет орудием массового убийства. И взять его с собой не можем... Поэтому он должен умереть.

– Один вопрос, – сказал Норман. – Если мы устраним Варгана, исчезнет ли вместе с ним угроза войны?

– Мы уже отвечали на этот вопрос. Полагаю, Варган – ключевое звено. Но если даже и нет, если механизм, запущенный Мариусом, способен работать без дополнительной зарядки, то есть если война все-таки неизбежна, – я думаю, что оружие, созданное Варганом, не должно применяться. Нас могут обвинить в измене Отечеству, но мы вынуждены не дрогнув пойти на это. Возможно, есть вещи и поважнее, чем выигранная война... Вы меня понимаете, надеюсь?

Норман смотрел в окно, какая-то странная фантазия, непрошеная гостья на этом собрании, кривила его губы подобием улыбки.

– Да, – произнес он, – есть много важного, над чем следует поразмыслить.

Святой повернулся к Роджеру Конвею:

– А ты, Роджер, что скажешь?

Конвей вертел в пальцах незажженную сигарету и спросил:

– Кто из нас должен это сделать?

Саймон Темплер перевел взгляд с Роджера на Нормана и сказал то, что давно собирался сказать:

– Если нас схватят, то тот, кто сделает это, будет повешен. Это сделаю я. Остальные, возможно, спасутся.

Норман Кент встал.

– Извините, – сказал он, – но я только что вспомнил, что оставил портсигар в спальне. Сейчас вернусь.

Он медленно и задумчиво прошел через маленький холл к одной из дверей, постучал и вошел; Патриция Хольм оглянулась, сидя за туалетным столиком.

– Я готова, Норман. Что, Саймон проявляет нетерпение?

– Пока нет.

Норман подошел и положил руки ей на плечи. Она, чуть улыбнувшись, повернулась, но улыбка замерла у нее на губах при виде того, как странно горели его темные глаза.

– Дорогая Пат, я всегда мечтал о том, чтобы послужить тебе. Сейчас этот момент настал. Ты знала, что я люблю тебя, не правда ли?

Она коснулась его руки:

– Не надо, Норман, дорогой... пожалуйста!.. Конечно, знала. Этого нельзя было не заметить. Мне очень жаль...

– Зачем жалеть? – вежливо улыбнулся он. – Я больше никогда тебя не потревожу, даже если ты это мне и позволишь. Саймон – благороднейший человек в мире и мой лучший друг. Я счастлив оттого, что ты любишь его. Знаю, как он любит тебя. Вы пойдете вдвоем по жизни, пока звезды не упадут на землю. Постарайтесь никогда не терять ощущения прелести жизни.

– Что ты, хочешь сказать? – взмолилась она.

– Мы все фанатики. А я, наверное, самый фанатичный из нас... Помнишь, Пат, я первым сказал о Саймоне, что это человек, родившийся с трубным призывом в ушах?.. Ничего вернее я никогда не говорил. И он постоянно идет на этот трубный зов. А сегодня я сам услыхал зов трубы... Храни тебя Бог, Пат!

И прежде чем она поняла, что происходит, он наклонился и легко поцеловал ее в губы. Потом быстро пошел к двери и уже закрывал ее, когда Пат обрела дар речи. Она и половины не поняла из того, что он говорил, и поэтому повелительно окликнула:

– Норман!

Он вернулся мгновенно, в его лице что-то изменилось.

Приложив палец к губам, он призвал к молчанию.

– В чем дело? – прошептала она.

– Последний бой, – спокойно ответил Норман Кент. – Только чуть-чуть раньше, чем ожидали. Возьми-ка это!

Он передернул затвор маленького пистолета, вложил его в руку Пат и тут же начал торопливо снаряжать пистолет побольше, который вынул из кармана.

Потом он беззвучно открыл окно, выглянул наружу, поманил девушку к себе и указал на машину. «Айрондель» стояла на повороте дорожки, ярдах в двенадцати.

– Спрячься за занавесками, – приказал он. – Когда услышишь три выстрела подряд, беги к машине. Если кто-то попытается тебя остановить, застрели его.

– А ты куда?

– Собирать трупы. – Он беззвучно рассмеялся. – Прощай, дорогая!

Норман поцеловал ей руку и ушел, тихо закрыв дверь за собой.

Когда он выходил из комнаты Патриции первый раз, то слышал через открытую дверь гостиной краткую команду «Руки вверх!», отданную не Роджером и не Саймоном. Секунду постоял у двери, прислушиваясь, и услышал неподражаемую интонацию Саймона Темплера, когда его загнали в угол.

– Добро пожаловать, как сказала актриса епископу в весьма стеснительных обстоятельствах. Но почему ты не привел с собой Ангелочка, дорогой мой?

Последняя фраза догнала Нормана Кента, когда он уже миновал кухню и включил свет на лестничной площадке. Норман спустился и увидел третью дверь – тяжелую дубовую дверь в три дюйма толщиной, украшенную двумя железными засовами. Он отодвинул засовы и вошел, закрыв за собой дверь так же тщательно, как и две предыдущих. Три двери – этого должно хватить, чтобы заглушить любой звук...

Варган сидел согнувшись в кресле и что-то писал огрызком карандаша в потрепанном блокноте.

Услышав, что вошел Норман, он поднял голову. Его седые волосы были всклокочены, а потрепанный и неопрятный костюм висел как на вешалке. По-настоящему живыми казались только его глаза на пергаментном лице, испещренном морщинами. Глаза, в которых светился тусклый огонь безумия, как светятся огоньки над коркой застывшей магмы в жерле пробуждающегося вулкана.

Норман вдруг ощутил приступ неуместной жалости к нему. И хотя он понимал, что необходимо остановить распространение изобретения этого человека, которое может принести в мир ужас, несравнимый с тем, что могли себе вообразить другие маньяки, все-таки потребовались большие усилия, чтобы Норман Кент стал похож на статую, вырубленную из темного камня.

– Я пришел за ответом, профессор Варган!

Ученый шевельнулся в кресле, косо поглядывая на суровую темную фигуру на фоне двери. Лицо его передернулось, он поспешно сунул блокнот в карман пиджака и застыл, не произнося ни слова.

– Я жду, – наконец сказал Норман Кент.

Варган трясущейся рукой провел по волосам и прохрипел:

– Я уже дал свой ответ.

– Подумайте, – промолвил Норман.

Варган посмотрел на дуло направленного на него пистолета и по-звериному оскалился.

– Ты заодно с моими гонителями, – закричал он, и голос его сорвался в рыдающий вой, когда он увидел, как побелел от напряжения палец руки Нормана, нажимающего на спусковой крючок.

Глава 17

Как Саймон Темплер и Джералд Гардинг обменялись колкостями, а затем рукопожатием

– Ждем Ангелочка, – сказал Святой, – но не так скоро. Духовой оркестр заказан, фотографы кишат кругом, репортеры на бегу затачивают перья, а мы готовимся расстелить красную ковровую дорожку. Если бы вы появились столь неожиданно, вас бы встречала делегация граждан. Но не мэр. Мэр намеревался вручить вам раскрашенный адрес, но когда он его готовил, случился пожар, поэтому сейчас мэр, боюсь, не функционирует. Тем не менее...

Он стоял рядом с Роджером Конвеем, благоразумно подняв руки вверх. Его поймали на вираже впервые. Саймон изогнулся так, что если бы он мог подобным образом изгибаться регулярно, то сделал бы себе состояние на Кони-Айленд в будке под названием «Человек с пластиковой спиной». Быстро уяснив положение дел, Святой понял: никакое чудо, обычно спасающее дураков от последствий их глупости, теперь не спасет. И он услышал тихое внутреннее «пинг!», это одна из «психологических кнопок» расстегнулась.

Святой подумал, что последнее дело, пожалуй, будет не самым блестящим. Ему и в голову не пришло винить за провалы кого-нибудь другого. Если бы он был иным, мог бы обвинить Роджера Конвея в том, что тот дважды блистательно помог врагам: сначала назвал по телефону Мейденхед, а потом позволил Мариусу освободиться. Отсюда все и пошло, но Святой был не таким человеком. Он мог лишь мысленно представлять себе дело в целом и тех, кто в нем участвовал, включая себя, А поскольку он был лидером, то винил во всем только себя и не желал перекладывать даже часть вины на плечи подчиненных. Все ошибки – такова природа вещей, – словно кирпичи, одновременно валятся с ужасающим грохотом, поэтому единственно разумное и полезное – воспринимать падающие кирпичи как кирпичи, обращаться с ними как с кирпичами, просто и надежно, не тратя времени на никчемные вопросы типа, кто и почему уронил кирпич.

А кирпич на них свалился просто великолепный, колоссальный, грозящий катастрофой, прямо-таки апофеоз кирпича в виде молодого человека лет двадцати шести – двадцати восьми, со свежим лицом, попавшим в комнату через французское окно, примерно секунд через тридцать после того, как Норман Кент вышел.

Сделано это было настолько дерзко, что ни Саймон, ни Роджер ничего не смогли предпринять. Они так и остались на вираже: вот смотрят через окно в сад – и вот спустя секунду смотрят в дуло пистолета. Времени на отпор у них не было.

А что же Норман Кент? Ему бы уже полагалось вернуться. Вполне вероятно, что он не попадется в ловушку, и с ним Патриция. Если только никто из них не слышал сказанных слов. Саймон заметил, что Норман не закрыл плотно дверь за собой, и намеренно возвысил голос. И теперь, если Норман и Патриция, поймут намек прежде, чем напавший их услышит...

– Вы мне не поверите, – продолжал Святой приветливо, – если скажу, как страстно я ожидал новой встречи с Ангелочком. Он так красив, а я люблю красивых мальчиков. Потом я подумал, что если пообщаемся с ним накоротке, то сможем подружиться. У нас родство душ. Правда, при первой встрече между нами возникли маленькие недоразумения, что естественно между такими сильными, как мы, личностями при первом знакомстве. Но это не надолго. Нас просто тянет друг к другу. Надеюсь, теперь мы не расстанемся до тех пор, пока он не выплачется на моем плече, не поклянется мне в вечной дружбе и не даст в долг полдоллара... Но, возможно, он просто ждет, когда вы доложите ему: «Горизонт чист!»

Молодой человек с пистолетом нахмурился:

– Этот Ангелочек – ваш друг?

Брови Святого слегка приподнялись.

– Вы не знаете Ангелочка, мой милый? – промурлыкал он. – А я думал, что вы друзья – не разлей вода. Ошибка. Тогда поговорим о другом. Как поживает старина Тил? Все питается мятной жвачкой, стараясь сберечь от ожирения свою мальчишескую фигуру? Знаете, считаю, что мы вчера поступили негостеприимно, оставив его лежать на Брук-стрит в компании с Германном. Он, наверное, счел, что мы поступили просто грубо.

– Полагаю, вы и есть Темплер?

Саймон поклонился:

– Точно, красавчик. А как вас зовут – Раймон Новарро? Или вы просто сильный молчаливый мужчина из мужской массовки в мюзикле? Знаете: джентльмены одеваются у, Морриса Эйнджела и братьев Мосс, стригутся у Марселя, а уж с лицами – как придется. Так?

– Вам бы на эстраде цены не было, – спокойно сказал молодой человек. – А ясновидение ваше – как у возчика угля. Но если вас это интересует, я – капитан Джералд Гардинг из Британской секретной, службы, агент № 2238.

– Рад познакомиться с вами, – протянул Святой.

– А это Конвей? Саймон кивнул:

– Вы опять угадали, сынок. Прямо-таки самородок среди гальки, а?.. Роджер, скажи ему все, ничего не утаивая. Его не проведешь. Не удивлюсь, если он знает даже, в какой фирме ты взял напрокат смокинг.

– В той же самой, в какой он приобрел штаны с надписями, – отозвался Роджер. – Потрясающие штаны. Как ты думаешь, эти надписи читаются слева направо или сверху вниз?

Гардинг оперся плечом о стену и посмотрел на своих пленников с каким-то невольным восхищением.

– Да вы пара крутых шутников, – сделал он вывод.

– Мы же профессионалы, – сказал Святой, – выступаем перед публикой два раза за вечер, и все со смеху катаются. Кстати, не позволите ли нам опустить руки? Не хотелось бы действовать вам на нервы, но такое положение очень плохо влияет на кровообращение. Сначала, конечно, можете собрать нашу карманную артиллерию, как это обычно принято.

– Если вы не будете дергаться, – предупредил Гардинг. – Повернитесь кругом.

– С удовольствием, – пробормотал Святой. – И спасибо.

Гардинг забрал у них пистолеты и вернулся на прежнее место.

– Но имейте в виду – никаких шуток!

– Мы никогда не шутим, – с достоинством ответил Святой.

Он достал из сигаретницы на столе сигарету и приготовился закурить.

Внешне он был совершенно спокоен с того самого момента, как появился Гардинг. Но это была только поза, привычно принимаемая им, когда штормить начинало по-настоящему; волнения Святой откладывал на потом. В трудных ситуациях он умел напустить на себя ленивое безразличие, и многих, еще до Гардинга, это сбивало с толку и ставило в тупик. Выглядело это всегда одинаково – демонстрация полного безразличия и поток ленивых насмешек, без усилий скрывающих потаенные мысли.

И чем серьезнее была ситуация, тем сумасброднее Святой, отказывался ее серьезно воспринимать. Это всегда давало некоторое преимущество; показная добродушная уверенность Святого мало кого могла насторожить. Только круглый дурак или гений не пришли бы к заключению: такая уверенность и беззаботность объясняются тем, что в рукаве у Святого – козырная карта. И часто тот, кто не был ни дураком, ни гением, оказывался прав.

Но на этот раз козыря в рукаве не было. Святой, безмолвно прокручивая в мозгу все аспекты ситуации, не мог добавить ничего нового к ее первоначальной оценке. Единственной потаенной картой оставался Норман Кент.

К этому моменту Норман Кент уже должен понять, что случилось. Иначе он бы уже давно был вместе с ними, с поднятыми руками, под прицелом пистолета молодого человека в необычных брюках. А если Норман Кент знает, то узнает и Патриция. Вопрос заключался в том, что они предпримут. И как Саймон Темплер, не имея контакта с ними и практически бессильный перед пистолетом Гардинга, предугадает их действия и попытается помочь им.

Проблема для Святого состояла в том, чтобы получить свободу для маневра, поставив себя на место друга, а не врага. А тем временем нужно продолжать отвлекать внимание Гардинга...

– Вы – ребенок умный. А можно полюбопытствовать, как это получилось, что вы делаете работу Тила? – спросил Святой.

– В таких делах, как это, мы работаем вместе с полицией, – угрюмо ответил Гардинг, – но не упускаем случая, если это возможно, обставить их. Тил и я действовали независимо друг от друга. Он поехал верхней дорогой, а я нижней и, похоже, приехал раньше. Я увидел на дороге вашу машину и решил войти.

– Вас должны наградить медалью, – сдержанно сказал Святой. – Я ничего не могу предложить вам, кроме своей любви, дитя, но я напишу в военное министерство о вас, если захотите.

Гардинг улыбнулся и пригладил свои кудрявые волосы:

– Мне нравится ваша выдержка.

– А мне ваша, – вернул комплимент Святой. – Вижу, вы хороший человек, но пошли по неверной дорожке. Вы должны быть с нами. Если пожелаете, в нашей команде найдется для вас место. Хотите быть в сиянии моего нимба?

– Так вы – Святой! – живо воскликнул Гардинг.

Саймон прикрыл глаза, уголки его губ тронула усмешка.

– Туше!.. Вы, конечно, не знали этого, но догадались правильно. Вы просто умница, мой мальчик.

– Догадаться несложно. Тил публично заявил: если окажется, что похищение Варгана – не ваших рук дело, он съест свою шляпу. И добавил, что слишком хорошо знает методы вашей работы, чтобы ошибиться, хотя на этот раз и не было традиционной подписи-рисунка.

Саймон кивнул.

– Какую шляпу намеревался Тил съесть? – поинтересовался он. – Шелковый цилиндр, в котором ходит по ночным клубам, прикидываясь джентльменом, или же покрытый пивными пятнами котелок? А может, у него есть третья шляпа? Если есть, то мне ее видеть не доводилось. Очень волнующая проблема...

И Святой уставился в потолок, словно его действительно эта проблема волновала.

Но думал он о другом. «Если Гардинг и Тил обсуждали это дело, Гардинг должен знать, что в доме есть третий мужчина. Мужчина, уже продемонстрировавший умение обращаться с дубинкой... Почему же Гардинг ничего об этом не сказал? А может, на него нашло временное помрачение ума и наш умный и хвастливый Гардинг просмотрел Нормана?»

А вслух Святой сказал:

– Как насчет того, чтобы вступить в нашу команду? Привлекает вас эта идея?

– Извините, старина.

– Да не за что, – вздохнул Святой. – Не стоит извинений... Чем мы можем еще быть вам полезны? Вы, похоже, все делаете по-своему, так что нам придется подчиняться. Ну, говорите, пожалуйста.

– Да, раз уж вас так легко удалось захватить в плен...

Таким образом был дан ответ на коварно замаскированный вопрос. Действительно, никто Нормана Кента не видел и не вспомнил о нем.

На короткое мгновение глаза Святого встретили взгляд Роджера Конвея.

Потом...

– Что же мы должны сделать? – дружелюбно спросил Святой. – Устроить торжественную капитуляцию?

Молодой человек подошел к окну и выглянул. Саймон бесшумно шагнул по направлению к нему, но дистанция была все еще велика, да и глаза Гардинг отвел лишь на миг. Когда он обернулся, Святой безмятежно выбирал сигарету в сигаретнице на столе.

– Варгана вы держите здесь?

Святой поднял на него глаза и произнес: