Тела сдавили меня со всех сторон. Я вдыхал бесчисленные запахи.
«Посуда, изделия из стекла, скобяные товары».
Не то.
«Верхняя одежда, платье, манто. Дамская комната…»
Все не то.
«Шелк, бумажные ткани, шерсть…»
Вот наконец. Я вышел из лифта. На этом этаже было почти пусто. Осмотрелся. Вынул из кармана кусочек бумаги с приколотой к нему полоской материи. За длинным прилавком трое продавцов мерили сукно. Я вручил образец нужной мне материи белобрысому юноше с веснушчатым улыбающимся лицом. Он взял его, пробормотав:
— Клетчатая шотландка.
— Четыре ярда, — сказал я.
— Хорошо, — ответил он.
В электрическом свете волосы его казались светлее, чем были на самом деле. Полки из темного дерева за его спиной, заполненные рулонами материи, тоже были ярко освещены. Солнце сюда не заглядывало…
— Прекрасная погода сегодня, — заметил я.
— Да? — сказал он и улыбнулся. — Мы здесь этого не замечаем.
— Верно, — согласился я.
Он начал рассказывать, какая жарища была в магазине в прошлое воскресенье. С полки за своей спиной он снял штуку материи и положил ее на прилавок.
В сводчатых дверях в конце зала появился продавец постарше. Он встал за прилавком в нескольких шагах слева от нас. В волосах его проглядывала седина. Он тоже положил штуку материи на прилавок и начал отмерять, туго натягивая ткань обеими руками и прикладывая ее к двум медным кнопкам, вбитым в прилавок.
Обслуживавший меня молодой продавец поднял голову и сказал:
— Если такая погодка продержится, в субботу поеду купаться.
— В газетах пишут, что продержится, — заметил я.
— В газетах… — он презрительно засмеялся.
Я тоже засмеялся.
Юноша стал искать свои ножницы. Продавец постарше, что стоял слева от него, вдруг сказал ему спокойным, безразличным тоном:
— Кларки умер.
При этом он даже не поднял глаз от материи, разостланной на прилавке. Он стоял, расставив ноги, не двигаясь, только голова его поворачивалась вслед за руками и глаза следили за пальцами, перебиравшими ткань.
Молодой продавец растерянно смотрел на него.
— Что такое? Что вы сказали? — быстро спросил он.
— Кларки умер, — повторил старший.
Юноша недоверчиво улыбнулся, боясь, что его разыгрывают. Он приподнял кусок шотландки, готовясь отрезать.
— Ну, неправда.
Продавец постарше сделал на ярлыке отметку.
— Да. Умер. Покончил с собой… Застрелился.
Молодой человек так и застыл на месте. Ножницы повисли у него в руке. Он бессмысленно уставился на старшего.
— Что… — начал было он. Но пожилой продавец уже двинулся назад вдоль прилавка.
Молодой продавец посмотрел на отрез клетчатой шотландки, словно ища в нем ответа на какой‑то вопрос. Он расправил материю рукой. Потом резко повернулся и обратился к темноволосому, задумчивого вида человеку, который стоял справа от него, рядом с автоматом, ожидая, пока оттуда выпадет патрон со сдачей.
— Кларки умер, — сообщил ему юноша.
Он сказал это приглушенным голосом: в отделении, кроме меня, находилось еще несколько покупателей.
Темноволосый так и ахнул. Патрон со сдачей выскочил из автомата и упал в проволочную корзинку. Продавец машинально схватил деньги; на лице его отразилось недоверие.
Юноша снова взялся за шотландку. Он отрезал отмеренный кусок. Потом положил всю штуку на полку. Все это он делал бессознательно. Он думал о Кларки.
Он взял приготовленный отрез шотландки и бережно переложил его на другое место. Потом пошел влево, миновал пожилого продавца, который неторопливо свертывал свой отрез, и остановился у дальнего конца прилавка рядом с человеком, который записывал что‑то в квитанционную книжку. Юноша наклонился к нему и сказал:
— Кларки умер. — Голос у него был тихий, грустный.
— Умер?! — громко воскликнул тот, роняя карандаш. — Умер?
— Да… Умер… — повторил молодой продавец. — Покончил с собой.
Оба стояли молча, смотрели в пол и о чем‑то думали. Человек с квитанционной книжкой не задавал никаких вопросов. Лицо его было грустно и сосредоточенно. Белобрысый юноша повернулся, чтобы уйти. Человек сказал:
— Хорошую он штуку выкинул.
— Да, — сказал юноша.
Он вернулся на свое место за прилавком. Темноволосый человек, все еще держа сдачу в руке, ждал его.
— Послушай, неужели это правда?
— Ну да. Покончил с собой. Застрелился…
Темноволосый медленно пошел прочь.
Молодой продавец завернул мою шотландку в коричневую оберточную бумагу. Потом обвязал сверток бечевкой. Пальцы его двигались машинально. Не выпуская из рук концов бечевки, он снова обернулся к пожилому:
— Но я ведь только на днях его видел. Он зашел попрощаться, Сказал, что уезжает в Новый Южный Уэльс. Вид у него был хороший. Он улыбался.
Пожилой продавец произнес:
— Да, я знаю. Я тоже его видел. Он и со мной попрощался.
— Я не могу этого понять.
Пожилой продавец, казалось, хотел что‑то ответить, но едва заметная горькая усмешка скривила его губы, и он промолчал.
— Ну, — с глубоким вздохом сказал юноша, — во всяком случае, его уже больше нет.
Он подал мне сверток.
— Четыре шиллинга.
Я дал ему банкноту в десять шиллингов. Он остановился возле автомата и угрюмо уставился в пол, дожидаясь, пока аппарат выбросит сдачу.
Я взял сверток под мышку. Обвел взглядом полки, унылый серый потолок и электрические лампы.
— Вот ваша сдача, — сказал продавец.
Он протянул мне серебро, завернутое в помятый чек, и я положил его в карман.
Я поднял голову, и наши взгляды встретились.
— Кларки проработал в этом магазине сорок лет, — сказал юноша. — Всего несколько недель, как его уволили.
ВОТ КАК ЖИЛИ ЛЮДИ В СПИВО… (Перевод В. Смирнова)
Да что вы мне толкуете о Билле Пекосе, Джеке Колорадо и великане из лагеря лесорубов, который ковырял в зубах стволом ели! Герои американского фольклора просто мозгляки рядом с обитателями Спиво — мифической овцеводческой фермы в Австралии. Да знаете ли вы, что Скрюченный Мик из Спиво, которого хлебом не корми, лишь бы потасовка была, запустил однажды в ворон Айерской скалой! А ведь он был не ахти какой великан по тамошним масштабам.
Нет, по мне, если уж толковать, так только о народных героях Австралии. Рассказами о них полна вся страна от Кейп — Йорка до Отуэя, от Брисбена до Брума. Встретятся ли друг с другом погонщики волов, сойдутся ли вместе гуртовщики, между ними сейчас же заходит разговор о Спиво, а на обратном пути к своим родным захолустьям они божатся встречным и поперечным, что дошли до его границ; иные даже утверждают, что работали там.
«Когда я работал в Спиво…»
«Тоже мне грязь! Побывал бы ты в Спиво…»
«Подумаешь, засуха! Вот в Спиво…»
Да, друзья, удивительные вещи случались в Спиво. Кенгуру там были высотой с гору, а эму клали такие яйца, что люди выдували их и поселялись в яичной скорлупе, как в доме.
Но где находится Спиво, не знает никто. На Дарлинге тебе скажут, что это где‑то за Берком; в Берке говорят, что Спиво на Западе; жители Запада кивают на Квинсленд, а там вас уверяют, что Спиво — это на плато Кимберли.
Том Ронан из Кэтерина, что в Северной территории, писал мне:
«По — моему, сперва это было где‑то чуть — чуть «подальше», «вон за той горной цепью», и скот там чуть подичее, лошади чуть поноровистей, а народ чуть потолковее, чем в любом другом месте. По мере того как в наших глухих углах рождались все новые и новые сказания, приметы Спиво стано — вились все определенней: эго уже страна быстрых потоков, тенистых рощ, сочных зеленых пастбищ — обетованная земля овцеводов, куда переселяются после смерти все достойные люди, и не одни только достойные.
В самом начале века старый гуртовщик по имени Джим Диллом обосновался на клочке земли к юго — западу от Уайндема, что в Западной Австралии, и назвал его Спиво. Так оно значится на карте и по сей день, давая пищу для домыслов, действительно ли это то самое Спиво, о котором рассказывают столько чудес.
Как бы там ни было, легенды о Спиво все же дают кое-какое представление об этой мифической ферме и о людях, вершивших на ней дела. Все эти легенды — а их сотни — вполне согласуются между собой, когда речь заходит о размерах Спиво, но героями в них являются самые различные люди, хотя с двумя — тремя приходится встречаться почти в каждой легенде. Видимо, это как раз те, кто делал в Спиво погоду, тогда как остальные, которым так или иначе приходилось сталкиваться с ними, выступают в роли их славословов.
Первым идет Скрюченный Мик, который пытался удавиться на собственной бороде в Великую засуху. Он был непревзойденный стригальщик: пятьсот овец в день было для него сущий пустяк. Однажды Босс, выведенный из себя его грубым обращением с баранами, пришел к нему в сарай для стрижки овец и рявкнул: «Уволен!» А Скрюченный Мик как раз гнал стрижку вовсю. Он работал с такой скоростью, что выстриг еще полтора десятка овечек, прежде чем смог разогнуть спину и повесить ножницы на крюк.
Последние годы его жизни омрачило случившееся с ним несчастье. Он мыл овец, как вдруг оступился и упал в котел с кипятком. Большой Билл, стоявший тут же, выхватил его из воды, сорвал с него одежду, затем поймал двух баранов и перерезал им глотки. Содрав с них шкуры, он обернул ими — мездрой к телу — туловище и ноги Скрюченного Мика. Когда три недели спустя его доставили к врачу, тот лишь взглянул на него и сказал:
— Вы сделали с ним чудо, ребята. Чтобы снять с него эти шкуры, понадобилась бы серьезная операция. Они прижились на нем.
Как рассказывал потом Большой Билл, они вернулись со Скрюченным Миком в Спиво и с тех пор ежегодно стригли его.
— Он давал двадцать два фунта шерсти, — говорил Большой Билл. — Недурно.
Большой Билл, который взялся возводить ограду из колючей проволоки вокруг Спиво, был там, по рассказам, первым силачом. Свое состояние он нажил на Кройдонских золотых приисках, продавая выработанные шахты, чтобы в них, как в ямы, ставили телеграфные столбы. Ему‑то сперЕа и поручили обнести оградой Спиво, но уже после одного дня копания ям под столбы Билл отказался от такого дела. Утром он оставил свой завтрак у первой выкопанной ямы, а в полдень, решив подкрепиться, бросил лом и отправился в обратный путь. Но он накопал столько ям, что добрался до своего завтрака лишь в полночь. Это для него было уже слишком.
— Недолго и ноги протянуть, если продолжать в том же духе, — пояснил он.
Был там еще дядюшка Гарри, который проехал через Уагга — Уаггу верхом на ломе и даже не натер ему спину. Этот тихоня завез пять тонн оловянных свистулек в такие места, где еще и населения‑то не было. Однажды, когда Большой Билл расхвастался перед всеми своей силой, кто‑то возьми и спроси дядюшку Гарри, приходилось ли ему поднимать большие тяжести.
— Нет, — скромно ответил он. — Какой из меня силач! Поднимать тяжести — это не по моей части. Но все же как‑то раз мне пришлось снести одну очень неудобную ношу с баржи, которую вел на буксире «Толарно». Случилось это у Тинтинналоджи, и, заметьте себе, груз был вовсе не тяжелый, а просто неудобный. Я нес — да к тому же в гору — двухлемешный плуг, несколько борон и восемь дынь без всякой упаковки. Нести было не то что тяжело, а неудобно — иначе было бы не о чем и говорить.
Плосконосый Джо работал в Спиво погонщиком волов. Упряжка у него была такой длины, что ему пришлось провести телефонную линию между передними волами и задними. Прежде чем осадить, он созванивался с негритенком, которого держал за форейтора, и приказывал ему остановиться, а через полчаса сам останавливал задних. Однажды его неверно соединили, и он убил целый день на перебранку с телефонисткой на станции.
Упряжка у него была самая что ни на есть сильная. Как-то раз Плосконосый Джо перевозил сарай с подсобной фермы и его засосало в трясину на берегу реки Спиво. Здесь — то
Плосконосый и задал настоящую работу своим волам. Они налегли на постромки с такой силой, что своротили берег, выгнули его излучиной в две мили и даже не запыхались.
Во многих рассказах о Спиво фигурирует Босс. Он имел зуб на какаду, которые клевали его посевы, и однажды вымазал клеем старый эвкалипт, чтобы сразу накрыть всю стаю. Увидев, что они расселись на дереве, Босс завопил: «Попались, голубчики!» И все какаду дружно взяли с места. Они вырвали дерево с корнем — Босс только и видел, как оно на высоте двух миль держало курс на юг.
Много людей работало в Спиво, так много, что горчицу на всех приходилось мешать лопатой с длинным черенком, а сластить чай повар с поваренком выезжали в лодке. Когда шла стрижка овец, Босс разъезжал по сараю на мотоцикле.
Участок земли под Спиво был размеров необыкновенных. Когда дядюшку Гарри посылали закрывать ворота фермы, он брал с собой харчей на неделю, а один новичок, уйдя загонять коров с конского выпаса, пропадал целых полгода. Чего только не было в Спиво: и горы, и солончаки, и густые леса с огромными деревьями. Скрюченный Мик, возвращаясь как‑то домой с гуртом трехмесячных овец, Едруг оказался в кромешной тьме. Три дня и три ночи бедняга кулаками гнал овец все вперед и вперед, ничего перед собой не различая. И вдруг на него снова хлынул дневной свет. Скрюченный Мик оглянулся и увидел, что прошел сквозь поваленный ствол дерева с прогнившей сердцевиной.
В Спиво попадались холмы такой крутизны, что, когда всадник спускался по их склонам, лошадиный хвост свисал ему через плечо на грудь, словно гладкая черная борода.
Каких только бед и напастей не знало Спиво! Кроликов там были миллионы. Они водились в таком количестве, что их приходилось вытаскивать из норы, прежде чем подсадить туда ловчего хорька, а любители капканной охоты просто-напросто разметали их в разные стороны, перед тем как поставить капкан. Даже из загонов эту тварь приходилось гнать скопом, чтобы освободить место для овец.
Другим бичом Спиво были какаду. Великая засуха кончилась, пошли проливные дожди, а земля в Спиво по — прежнему оставалась твердой, как сухарь, потому что первый же удар грома переполошил какаду, они взлетели в воздух плотной стаей, сбились над Спиво и до земли не дошло ни капли влаги, а потом часть стаи шарахнулась от ястреба к хижине
Скрюченного Мика и подняла крыльями такой ветер, что оторвала ее от земли и отнесла на тридцать миль в сторону. Свой завтрак Мик кончил в облаках, на высоте в двадцать тысяч футов, слыша, как птицы все еще молотят крыльями внизу под ним.
Кенгуру в Спиво были ростом со слона — и даже больше.
Рассказывают, будто Скрюченный Мик и Большой Билл, карабкаясь однажды по склону какого‑то холма, поскользнулись на шелковистой траве и очутились в сумке кенгуру. «Холм» вскочил и был таков вместе со Скрюченным Миком и Большим Биллом, которые на лету принялись гадать о том, как они будут выбираться наружу.
Шесть месяцев дружки сидели на одной кенгурятине и воде, которую доставали из скважины, пробуренной в песчаных отложениях на дне сумки.
Наконец какой‑то недотепа, вышедший поохотиться, подстрелил кенгуру на прыжке. Скрюченный Мик и Большой Билл, как раз в ту минуту шедшие за плугом, вылетели из сумки со скоростью метеоров. Их отбросило на пятьдесят миль, а после падения с такой силой протащило по земле, что они пропахали русло реке Дарлинг.
В сказаниях о Спиво совсем кет женщин. Я слышал всего лишь один рассказ о женщине, которая будто бы работала в Спиво, и мне думается, что это враки. Якобы она была поварихой и звали ее Нежная Энни.
Рассказывал мне о ней старик с выцветшими, водянистыми глазами, живший в лачуге на берегу Муррея; рассказывая, он то и дело опасливо оглядывался через плечо на свою лачугу, откуда доносилось громыханье горшков в кухне и сиплый голос женщины, что‑то напевавшей.
Если верить этому старику, так выходило, что Спиво больше не существует, оно сгинуло, стерто с лица земли — и все из‑за одной — единственной женщины, которая будто бы работала там.
У Нежной Энни, по его словам, руки и ноги были как \' наши австралийские эвкалипты, а туловище — как кухонная плита. Она любила петь, и когда она пела, погода всегда менялась к худшему. Она готовила пирожки с джемом длиной в сотню ярдов, а ее пудинги на нутряном сале загубили добрых два десятка стригальщиков.
Однажды на танцульке в сарае для стрижки овец Нежная Энни схватила за бороду Скрюченного Мика, с которым кружилась в котильоне, и влепила своему оторопевшему партнеру поцелуй прямо туда, где под густыми усами прятался его рот.
Какой же это был поцелуй! Таких поцелуев свет не видывал ни до, ни после этого. Сарай заходил ходуном, а оттуда, где встретились их губы, вымахнул столб синего пламени и снес с крыши три листа кровельного железа. Оглушительный грохот прокатился над равнинами, и в воздухе запахло серой, динамитом, порохом и духами «Жокей — клуб».
Спиво вспыхнуло сразу в десятке мест, и рев огня был похож на рев тысячи поездов, идущих по тысяче туннелей.
Три месяца люди боролись с огнем, не смыкая глаз. Наконец им до смерти захотелось выпить чаю. Но не успели они развести костер, чтобы вскипятить воды, как пламя пожара тотчас же слилось с ним.
Тогда Скрюченный Мик решился на отчаянный поступок. Он пустился бежать со скоростью шестидесяти миль в час впереди пожара, держа за спиной котелок, и бежал до тех пор, пока вода в нем не закипела. Чай, который он приготовил, спас людей, но не спас ферму.
И тут на выручку подоспел Большой Билл верхом на таком диком коне, каких свет не видывал.
Он набрал полную грудь воздуха, изо всей силы плюнул, и огонь с шипеньем погас.
— А что стало с Нежной Энни? — спросил я старика.
— Я женился на ней, — ответил он, снова бросив опасливый взгляд в сторону лачуги.
И тут мне стало ясно, что он все лгал. Среди тех, кто работал в Спиво, женатых не было: это считалось недостойным мужчины.
Вот как жили люди в Спиво, где высокие часы в доме Босса так долго стояли на одном месте, что тень от маятника в конце концов протерла дырку в задней крышке футляра.
Рассказы о Спиво — наш фольклор. Пока не поздно, давайте собирать и беречь эти легенды, как сокровище. Это нечто большее, чем небылицы из народной жизни. Это изустная литература людей, которые никогда не имели возможности читать книги и вместо того сами стали рассказчиками. Это рассказы австралийского народа.
ФРЭНК ХАРДИ
ВЕТЕРАН ВОЙНЫ[11] (Перевод Ф. Лурье)
Объявление на фабричной ограде гласило: «Работы нет». Возле объявления стоял высокий плохо одетый человек. Его потертое, некогда черное пальто с годами приняло грязнозеленый оттенок. Пуговиц на пальто не было. Человек придерживал полу одной рукой; другую руку он засунул в карман.
Из‑под пальто виднелась рубашка без воротничка и обтрепанные, грязные серые брюки. Дешевые почти новые сандалии совсем не соответствовали его костюму. Человек давно не брился, да и помыться ему не мешало бы.
Наконец он повернулся и, понурив голову, медленно пошел дальше. Было ясно, что такие объявления он видел не раз и давно привык и к ним и к поискам работы.
«…Зря все это, — думал он. — Говорил же я Мэри: продолжать поиски бессмысленно. Точка. Придется подыхать на пособии… А все‑таки она права — работу я должен найти во что бы то ни стало. Расплатиться с долгами — особенно за квартиру, — купить какой‑нибудь хорошей еды, одежду… выкупить швейную машину. Все это понятно. Но главного она еще не понимает. Я скатываюсь все ниже и ниже. Нет сил ни для борьбы, ни для чего… Даже бриться не хочется… Я должен найти работу. Иначе конченый я человек».
Незнакомец продолжал бесцельно идти вперед мимо фабрик, у ворот которых давно уже висели объявления, преграждавшие путь потоку безработных.
Человек шел до тех пор, пока не увидел фабричные ворота без объявления. Он вошел во двор, разыскал контору и нерешительно остановился перед окошечком с надписью: «За справками обращаться сюда. Звоните».
Человек потянулся было к звонку, но сразу же отдернул руку и спрятал ее за спину, как будто испугался, что его ударит током. Потом он снова протянул руку и резко позвонил.
Окошко открыла хорошенькая молодая женщина. Она взглянула на незнакомца и сухо спросила:
— Что угодно?
В бесконечных поисках работы ему тысячи раз приходилось отвечать на подобные вопросы, но теперь он почувствовал вдруг, что язык не повинуется ему. Наконец он выпалил:
— Место. Работу. Любую.
Женщина жеманно поджала губы.
— У нас нет вакансий, — ответила она.
Человек помедлил немного, словно собирался сказать что-то еще. Быть может, он хотел вызвать управляющего. Но потом, видно, передумал й, медленно повернувшись, пошел прочь.
На улице он остановился, как будто не решил еще, в каком направлении идти дальше, потом пересек мостовую и пошел по противоположной стороне непривычно большими шагами. Он шел долго мимо заводских оград с знакомыми строгими надписями, наконец дошел еще до одной фабрики.
Автомобильный завод! Родная профессия. И объявления на воротах нет. Человек быстро вошел внутрь. Знакомый гул и грохот машин, как музыка, зазвучали в его ушах. Он увидел паренька, который обтачйвал на токарном станке поршень. Человек остановился. У него зачесались руки. Токарные станки! И никакого объявления о том, что работы нет! Он расправил плечи, пригладил рукой волосы и быстро направился к конторе, жалея, что не надел воротничка и галстука и не привел себя немного в порядок.
Справочное окошечко открыл добродушный седой мужчина в синем пйджаке.
— Чем могу быть полезен? — спросил он.
— Я ищу работу. По профессии токарь — механик. Хорошие рекомендации. Работал на разных станках.
— Очень сожалею. Сейчас люди не требуются.
— Но на воротах нет объявления. Специалист с хорошими рекомендациями может всегда пригодиться.
Седоволосый мужчина помедлил с ответом; казалось, ему было трудно отказать этому человеку. Он внимательно оглядел потрепанную одежду незнакомца, и его взгляд остановился на лацкане старого пальто.
*
— Как правило, мы нанимаем только демобилизованных, — Я демобилизованный.
— Хм… Чем же вы можете доказать это?
Оборванный человек опустил было руку в жилетный карман, но потом раздумал.
— У меня есть доказательство, — сказал он, — но теперь оно ничего не значит.
— В данный момент у нас нет вакансий, — повторил седоволосый мужчина, — но если вы представите доказательства того, что вы демобилизованный солдат австралийской армии, я запишу ваше имя. Возможно, когда‑нибудь впоследствии…
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, — сказал оборванный человек. Он повернулся на каблуках и медленно направился к выходу.
С трудом передвигая ноги, человек продолжал свой бесцельный путь. Он шел до тех пор, пока не оказался на широком мосту за пределами города. Человек остановился у перил и долго смотрел вниз, где бурлила черная вода. Потом он оглянулся И окинул взглядом дорогу, которая привела его сюда; вдали виднелись неясные контуры домов, магазинов, фабрик, окутанных пеленой желто — серого дыма.
Человек повернул голову и бросил взгляд на другую сторону: роскошные особняки, окруженные нарядными садами, с тайным злорадством глядели на него с противоположного берега.
Его осенила неожиданная мысль. Прихрамывая, он пересек мост, с трудом взобрался на холм и свернул на широкую асфальтированную улицу, окаймленную с обеих сторон подстриженными газонами и стройными деревцами.
У высокой ограды человек замедлил шаги, одернул пальто и, пригладив рукой волосы, медленно вошел в калитку. Усыпанная гравием дорожка хорошо расчищенного сада вела к большой каменной веранде.
Человек робко подошел к парадной двери и нерешительно нажал звонок. Дверь открыла нарядно одетая дама. Она была немолода и безуспешно пыталась замаскировать свой возраст с помощью пудры, краски и невероятно пышной прически. Увидев оборванного незнакомца, дама слегка растерялась, потом сухо спросила:
— Почему вы звоните у парадной двери?
— Простите, мадам. Я хотел узнать, не нужен ли вам садовник. Подстригать газоны или еще какую‑нибудь работу на час — другой…
— У нас есть садовник, — сказала дама. — А в будущем знайте свое место и обращайтесь с черного хода. Нам бродяги не нужны.
Униженный, рабский тон незнакомца исчез. Его глаза засверкали, кулаки сжались. Неожиданно он широко распахнул пальто, трясущимися от гнева пальцами расстегнул пиджак и, вытащив рубашку, обнажил белый живот.
— Видишь это? Видишь этот шрам? — крикнул он. — Пуля вошла сюда и вылетела с другой стороны! Я воевал за таких, как ты, старая ведьма!
Дама отпрянула назад, в ее глазах застыл ужас, она поднесла руку ко рту и пронзительно закричала.
Человек повернулся, одернул рубашку и, шатаясь, точно безумный, выбежал за ограду. Здесь он остановился и, задыхаясь от быстрого бега, боязливо огляделся вокруг. Он заправил рубашку в брюки и, тяжело припадая то на одну, то на другую ногу, потащился к городу. Теперь он шел, еще больше ссутулившись, и его хромота еще резче бросалась в глаза.
Сандалии жали, пальцы стерлись до крови, на пятках появились волдыри. Опустив голову и наталкиваясь на прохожих, он проходил квартал за кварталом, пока не очутился в предместье у городского парка. До него донеслись оживленные голоса. Неподалеку на газоне расположились трое оборванцев. Один из них тянул прямо из бутылки.
— Хэлло, Коллинз! — окликнул пьяница вновь подошедшего. — Не хочешь ли?
Человек посмотрел на протянутую бутылку, помедлил немного, потом пересек газон и подошел к оборванцам.
— Привет, Сэм! — сказал он, — Если разрешишь, я отхлебну немножко.
Он взял бутылку, вытер горлышко и сделал несколько глотков. Дрожь прошла по его усталому телу.
— Спасибо, — сказал он, возвращая бутылку.
У оборванцев были прыщавые лица и тусклые глаза алкоголиков. Один из них хриплым голосом начал рассказы-\'\' вать какую‑то нелепую историю. Собутыльники хохотали до слез.
«Сэм и эти двое нашли выход, — подумал Коллинз. — Пывт, заливают горе вином. Что толку беспокоиться и искать работу? Сэм отказался от этой мысли»
— …И вот, пока мы отсыпались, — продолжал рассказчик, — один из садовников привязал мои ноги к ногам Джека. Понимаете? Когда мы проснулись, я встал и попробовал уйти, но тут же грохнулся на землю; потом встал Джек и тоже грохнулся. Садовники следили за нами из‑за кустов. Вот это была потеха, так потеха! Ну и ржал же я — подохнуть можно!
«Подохнуть можно!» — вот что он сказал. Расстроенный рассудок Коллинза уцепился за эти слова.
«Подохнуть можно!» — Коллинз повернулся и пошел прочь.
— Спасибо за выпивку, дружище! — визгливо крикнул ему вслед один из оборванцев. Но Коллинз не слышал ничего.
Прихрамывая, он шел вперед и думал: «Пропадает человек. Подохнуть можно…» Слова пьяницы не выходили у него из головы.
Когда Коллинз дошел до города, черные тучи неожиданно заволокли небо и полил дождь. Коллинз поплотнее запахнул пальто и засунул руки в карманы. Вскоре вода просочилась в сандалии, стертые пальцы разболелись еще сильнее. С трудом передвигая ноги, человек продолжал блуждать под проливным дождем. Дешевое вино бродило в пустом желудке и вызывало тошноту.
«Что толку? — думал он. — Сколько все это может продолжаться? За три года всего лишь несколько полных рабочих дней. Недельное пособие — похлебка и десять шиллингов. Ни еды, ни одежды. Только счет за квартиру или «убирайтесь вон!» И долги, сплошные долги… Свет выключен, швейная машина заложена, Мэри высохла, как скелет, дети разуты, дрова на исходе… Подохнуть можно!»
Ночь наступила неожиданно. Тускло замерцали огни. Рассекая дождь, навстречу холодному ветру со свистом пролетали автомобили. А человек все шел и шел, ему было все равно, куда он идет.
На углу какого‑то переулка он остановился и устало прислонился к стене.
«Лучше вернуться домой и выпить чаю», — подумал он.
Откуда‑то донесся запах пищи. Неподалеку был ресторан.
«Я согласился бы сейчас на любую работу, — подумал Коллинз. — Приступил бы немедленно. Пусть в ночную смену. Все, что угодно». Он громко рассмеялся. Из глубины переулка ему ответило эхо. Тошнота прошла. Ее сменило чувство голода. Человек ничего не ел с самого утра, да и утром он съел только поджаренный ломтик хлеба и запил его чашкой чая.
Черный ход ресторана. Говорят, здесь можно кое — чем поживиться. Послышались голоса, и Коллинз увидел бродяг, толпившихся возле двух больших урн.
Дверь распахнулась, луч света разорвал темноту и осветил этих оборванцев, еще более страшных, чем Коллинз. В дверях появился официант в белой куртке с корзиной в руках. Не обращая никакого внимания на бродяг, он вывалил содержимое корзинки в одну из урн. Капустные листья, огрызки мяса, свиные хрящи, косточки от компота — все это превратилось в отвратительное месиво.
Отталкивая друг друга от урны, люди стали с жадностью выхватывать оттуда объедки… В своем голодном неистовстве они едва не опрокинули урну. Коллинз чуть было не присоединился к ним. Но внезапно смысл происходящего дошел до его сознания: «Нет! Только не это! Как голодная собака! Никогда!»
Он выбежал из переулка. Холодный, пронизанный дождем мрак снова окружил его. Он шел до тех пор, пока ноги не привели его на широкий мост.
Коллинз остановился у перил и задумался. Затем он решил перейти на другую сторону моста. Когда он дошел до середины, раздался оглушительный окрик.
Резко затормозив, грузовик свернул в сторону, чудом не задев его. Коллинз не заметил этого. Машина остановилась. Из кабины показалась голова шофера.
— Ты что? Жить надоело? — закричал он.
Оборванный человек не слышал ничего. Он подошел к перилам и посмотрел вниз, вглядываясь туда, откуда доносился шум воды, бьющейся о громадные каменные выступы.
Человек долго смотрел в черную пропасть реки, потом пошарил в жилетном кармане, достал маленький кошелек, вынул оттуда какой‑то предмет и бросил его в реку.
В тусклом свете фонаря блеснул небольшой бронзовый крестик с орденской ленточкой…
Через мгновение послышался всплеск воды. Человек постоял, не двигаясь, еще несколько минут, потом вздохнул, отвернулся и медленно пошел прочь.
Дождь усилился. Тяжело припадая то на одну, то на другую больную ногу, человек медленно тащился по городу. Теперь он шел по направлению к рабочим кварталам. Подг ногами хлгопала грязь. Человек промок насквозь и дрожал от холода. Еще одна темная улица. Освещенный вход привлек его внимание. Коллинз остановился и заглянул внутрь. Здесь помещался какой‑то клуб. В освещенном вестибюле возле дверей висел плакат: «Сегодня вечером собрание. Общество сторонников мира». Коллинз подошел ближе и перечитал объявление еще раз: «…Общество сторонников мира…»
Щурясь от света, он нерешительно вошел в помещение. На трибуне, обращаясь к присутствующим, собравшимся в полупустом зале, стоял оратор.
Коллинз сел сбоку на первый попавшийся стул.
Слова говорящего смутно двходили до его сознания:
— …Угроза войны. Новая мировая война явится страшным бедствием…
Коллинз прислушался. Теперь, наклонившись вперед, он начал сосредоточенно слушать оратора.
Недоуменно нахмурив брови, он размышлял над каждым словом.
— Мы должны рассказать нареду об ужасах войны, — говорил оратор. — Мы должны рассказать людям о судьбах ветеранов, которые оказались теперь выброшенными за борт. Наша организация будет повсюду про\'водить митинги и рассказывать людям правду.
Оратор сошел с трибуны. Поднялся председатель. Неожиданно Коллинз вскочил со своего места и крикнул:
— Послушайте, мистер!
Председатель с удивлением посмотрел на него. Присутствующие обернулись. Коллинз стоял, крепко уцепившись за спинку переднего стула.
— Слушаю вас, — сказал председатель, недоуменно глядя на незнакомого человека.
— Послушайте, мистер, — повторил Коллинз. — Расскажите людям о том, как человек был награжден крестом Виктории и как он выбросил этот крест в реку.
Люди смотрели на Коллинза с недоверием.
— Это правда. Уверяю вас. Меня наградили крестом Виктории. Я могу это доказать.
Человек вытащил из кармана маленький кошелек и высоко поднял его.
— Вы видите эту вещь? Это кошелек, в котором я в течение всех этих лет хранил свою награду. Я был награжден крестом Виктории к сегодня выбросил его в реку. Я сделал это потому, что для героев войны нет работы. Вот уж три года, как я не могу найти никакой работы. — Голос Коллинза сорвался. — Скажите людям, — задыхаясь, снова крикнул он, — что человека наградили крестом Виктории! И что он выбросил этот крест!
Рыдание вырвалось у него из груди.
Ничего не видя перед собой, Коллинз вышел из зала в холодную дождливую ночь. Он высоко поднял голову, распрямил плечи и быстро пошел вперед, широко размахивая руками. Казалось, человек забыл о холоде, о своих мокрых, стертых ногах и о страшной пустоте в желудке.
ДРОВА (Перевод И. Архангельской и М. Литинской)
Шестеро безработных отрабатывали свое пособие. По очереди не спеша они набирали полные лопаты гравия и тщательно разравнивали его по дороге. Одни работали в фуфайках, другие в старых жилетах. Было холодно, несмотря на все старания солнца прогкать мороз из долины. Две пустые подводы стояли у обочины дороги. Лошади щипали заиндевевшую траву.
— Вы уж кончайте с этим до обеда. Скоро двенадцать, — сказал Мерфи, десятник из городского управления, присматривавший за работой.
Здоровенный, плотно скроенный детина, самый рослый из шестерых, кинул лопату в одну из подвод.
— Не знаю, как другие, а Дарки до обеда лопаты не возьмет, — сказал он, проводя мозолистой рукой по копне взлохмаченных черных волос. — Вот платили бы нам десятку в неделю, а то пособие — горе одно…
Из поношенного пиджака, висевшего на столбе у изгороди, он достал завернутый в газету завтрак, бутылку с холодным чаем и удобно растянулся на мешке из‑под соломы. Его огромному телу словно было тесно в красной с черным футболке и в заплатанных парусиновых брюках.
— Как хочешь, Дарки, — сказал примирительно Мерфи, — сам знаешь, с меня тоже спрашивают…
— А тебе и платят хорошо, Спад. Ступай‑ка, пообедай, а мы потом закончим.
— Мистер Тай и так уж на стену лезет: слишком медленно вы работаете, ребята, вот что! — Мерфи отвел велосипед от изгороди и перекинул ногу через седло. — Поработайте еще немного до обеда.
Мерфи был пожилой человек, казалось, что его сутулая спина для велосипеда и приспособлена. Он уже отъезжал, медленно нажимая на педали, когда Дарки крикнул ему вслед:\'
— Скажи Таю, пусть сам придет, помахает лопатой, если у него такая спешка.
Остальные работали до тех пор, пока Мерфи не скрылся за вязами у самого городка, раскинувшегося по другую сторону долины. Городок выглядел мрачно, словно и его придавил кризис, принесший столько горя его жителям.
— Посмотрел бы я на Тая, как бы он здесь гравий раскидывал! — сказал Дарки, когда его товарищи уселись рядом и принялись за еду. — Бьюсь об заклад, мы бы его заставили попотеть.
Все засмеялись, а Дарки, опершись на локоть, продолжал:
— Встретил я его на днях возле лавки; он меня спрашивает: «Как живешь, Дарки?» А я ему: «От ваших вопросов лучше не заживу!» Потом еще говорю: «Послушайте, — говорю, — если я не ошибаюсь, у нас в городе только два мерзавца». «Кто такие?» — спрашивает он. А я ему: «Тай — городской секретарь и Тай — городской инженер». Видать, не понравилось ему!
— А ты что думаешь, может человеку понравиться, когда его обзовут мерзавцем? — утирая нос тыльной стороной ладони, проговорил Коннорс, по прозвищу Гундосьй.
— Тая защищаешь, да? — зло огрызнулся Дарки.
— Вовсе не защищаю. Просто я сказал, что не может человеку понравиться, ког&а его обзывают мерзавцем.
Дарки глотнул чаю, лег навзничь и с жадностью принялся за кусок хлеба, намазанного джемом.
— Знаешь, — заговорил он, глядя в небо, — если рабочий человек голосует за националистов[12], выходит, он ничем не лучше скеба. А?
— Никогда я за националистов не голосовал. — Гундосый явно нервничал.
— А я и не говорю, что ты голосовал, — взглянул на него Дарки. — Я только сказал: если рабочий голосует за националистов, значит, он сволочь и скеб. Вот и все.
Наступила неловкая тишина. Все молча жевали, пока Эрни Лайл, молодой парень, недавно ставший отцом, не переменил тему разговора?
— Ну и холодно же было сегодня ночью, черт побери! Я прямо закоченел.
— Восьмые сутки как мороз держится, — вставил один из возчиков с подводы, — а в доме ни полена. Топлива, что выдают, хватает дня на три, не больше. Мы стали было жечь забор, да хозяин пригрозил выкинуть нас из квартиры, если мы не поставим новый.
— А мы с Лиз как поужинаем, так сразу и спать, — сказал Гундосый. — Бережем дрова на стряпню. Да и те уж на исходе.
— Я сегодня ночью к реке ходил, думал — хоть сучьев наберу, но все там вымокло после паводка, — сказал еще кто‑то.
— Да, дров надо достать. Где хочешь, а достать надо. Иначе замерзнем! — взволнованно заговорил Эрни. — У моего маленького ужасный кашель. Домишко наш совсем развалился, а тут еще топить нечем — того и гляди малыш схватит воспаление легких.
Возчик Андерсон, самый пожилой из всех, поднялся, разминая ноги.
— Собачья жизнь! Мы вот топим половицами из уборной, — пожаловался он.
Дарки вскочил и со злостью швырнул в траву корку хлеба:
— А мне вас и не жалко. Я ведь тоже едва свожу концы с концами. Но уж чего — чего, а дров у меня — завались! Полный сарай!..
— За последнее время со складов порядком дров утекло, — протянул Гундосый, с усмешкой глядя на Дарки. — Наверно, и тебе, перепало?
— А я тебе не стану докладывать, где я их взял. Хотя бы и со склада! Захотел бы там взять, так знал бы, у кого надо брать. У тех бы не убыло. А вы, ребята, только злите меня. Скулите, что топить нечем, а вокруг вон сколько леса! Глазом не охватишь! Сложились бы, наняли на ночь грузовик да нарубили бы, сколько надо.
— Но это же воровство, — сказал Гундосый, — а новый фараон шутить не любит. Разве ты не знаешь, что сделали с Гарри Джексоном, когда его поймали? Я в тюрьме сидеть не хочу!
— Думаешь, в тюрьме тебе будет хуже, а? По мне — так уж лучше рискнуть, чем морозить детей.
— Дарки прав, — сказал Эрни Лайл. — Может, и нам рискнуть?
— Нет, неправ, — возразил Гундосый. — Никогда в жизни я не воровал и теперь не стану. Я так думаю: лучше бы нам поговорить с Колсоном, — добавил он.
Колсон был членом парламента от местной организации националистической партии.
— А что толку говорить с Колсоном? Помог он когда-нибудь нашему брату рабочему?! Я скорей подохну от холода, чем стану его просить, — ответил Дарки, поднимаясь. — В прошлые выборы он предлагал мне выпить с ним. Стою я возле избирательного участка и раздаю лейбористские листовки. А он проголосовал сам за себя и выходит из будки. «Пошли, — говорит, — выпьем, Дарки». — «Стану я пить с тобой, как же!» — говорю я. А он прицепился: «Брось, Дарки, пойдем! Что до меня, я не хочу с тобой ссориться». — «Ну, а что до меня, — отвечаю я, — то как раз наоборот!» — Дарки сплюнул на траву, словно хотел выплюнуть самое имя Колсона. — Просить у Колсона?! К чертовой матери!
Он достал жестянку с табаком из кармана брюк и со злостью стал крутить папиросу.
— Если у вас недостает смелости взять вязанку дров, мое дело сторона! У меня‑то их хватает.
— Пожалуй, стоит подумать, — сказал Эрни Лайл. — Надо же чем‑нибудь топить! Риск большой, но топить‑то надо!
— Не хочу я в это ввязываться! — отвернулся Гундосый.
— Мне дрова нужны, — сказал Андерсон, тот, что топил половицами из уборной. — Но это дело опасное, так мне кажется, Дарки…
— А мне тесть обещал дать немного, — соврал третий.
— Вот трусы проклятые! — выругался Дарки. — Но я скажу вам, что я сделаю. Я попрошу грузовик у Берта Спарго и, если кто‑нибудь из вас поедет со мной, привезу дров. У меня‑то дров полно, но я возьму половину на продажу. А другую половину можете делить между собой.
Рабочие с надеждой посмотрели друг на друга, потом все, за исключением Гундосого, повернулись к Эрни Лайлу. Эрни помялся и нерешительно сказал:
— Что ж, Дарки, я помогу тебе. Пожалуй, помогу.
— Я это не для вас делаю, ребята. Я о себе забочусь, — и Дарки ударил себя кулаком в грудь. — Получу малость деньжонок за свою половину, понятно? А вы, ребята, держите язык за зубами. Сегодня вечером переговорю со Спарго насчет грузовика, а завтра ночью мы с Эрни привезем дров. — Вдруг он снова повернулся к Гундосому: — Ну, а ты как? Дровишек хочешь?
— Мне дрова позарез нужны, Дарки, но краденых я не хочу.
— Значит, ты бы эти дрова и в подарок не принял? — Огромными, мозолистыми ручищами Дарки сгреб Гундосого за шиворот и поставил на ноги. — Ну, смотри у меня — молчок! Донесешь — дух из тебя вышибу!
— Н — н-не донесу я, Дарки, — испуганно проговорил Гундосый. — Ты же знаешь — не донесу…
— И не советую, — сказал Дарки, отпуская его. — Не советую!.. Вон уж старый черт Спад едет. Пошли работать! И смотрите — не болтать! Завтра условимся…
* * *
К ночи мороз словно белой простыней накрыл равнину. Эрни Лайл быстро шагал к окраине города, где должен был встретиться с Дарки.
«Только бы Дарки не опоздал», — думал Эрни, глубже засовывая руки в карманы пальто и с опаской оглядываясь. Пар морозным облачком клубился при каждом его вздохе.
Послышались чьи‑то шаги, и Эрни поспешно перешел на другую сторону улицы.
«Жена была права, — твердил он себе. — Лучше бы мне остаться дома. Поймают нас…»