В колеблющемся свете фонарей были видны шагающие ноги; ноги торопились, обгоняя друг друга, и причудливые тени прыгали по траве. Люди на ходу негромко чертыхались, подзывали товарищей, о чем‑то спрашивали, что‑то сообщали друг другу.
— А где Джек?.. Мое ружье у тебя?.. Я в этих краях уже бывал. Свернем сюда… Где тут местечко получше?
Они пробирались сквозь заросли высокой травы, внимательно смотрели под ноги, ступая по кочкам; согнувшись, с трудом прокладывали себе дорогу через кустарник.
— Здесь. Сюда. Я слышу кряканье.
Каждый торопился занять место поудобней. Все болото было оцеплено. Люди, теснясь, стояли плечом к плечу на длинных отмелях — излюбленном месте отдыха уток; за — йялй все холмики; притаились, залегАй, как солдаты в Засаде.
— В шесть начнем!
— В шесть‑то мы за них примемся!
— В шесть мы им покажем!
Встревоженные птицы плыли по темной глади воды к середине болота. Небо на востоке посветлело.
Вынимают из сумок патроны, щелкают затворами. Каждый из охотников то приладит ружье к плечу, то опустит, перекинет со спины вперед и снова за спину — проверяют, прилаживают, ощупывают…
— На мой участок смотри не заходи!
— Да я никогда ни на чей не захожу…
Дэн Люси провел грузовичок краем болота и въехал на территорию заповедника. Оставив машину у полосы кустарника, он прошел туда, где под темным покровом ночи расстилалась, поблескивая, вода. Он беспокойно шагал по кромке болота, ощущая вокруг напряженную тревогу, глубокое волнение. Казалось, самый воздух замер, прислушиваясь; застыли в ожидании деревья…
Дэн тоже ждал. А небо между тем бледнело, и ночь отступала под прикрытие окружавших болото зарослей. Тьма паутиной запуталась в траве и ложбинах, где росли чайные деревья, но сидевших на воде птиц уже можно было различить.
Дэн медленно свернул папироску.
Вон тот одноногий чирок… Вторую ножку у него, должно быть, отхватила треска — еще когда он был птенцом. А возможно, он попал в силки. Находятся люди, которые по песчаным отмелям расставляют на уток кроличьи ловушки. Насыплют вокруг зерна и… А этот чирок — он как ручной! Может, он и не снимется с воды, не улетит, когда все это начнется?.. В заповеднике‑то он будет в безопасности. Нет, шум всех их всполошит. Если он в стае, то, конечно, улетит. А ведь мог бы укрыться в тростнике… Ну, ясно, увяжется за остальными. Вспорхнет — и ввысь. Хоть и одноногий, а полетит — полету это не помеха. Впрочем, кто знает? Вдруг он не сможет так же быстро маневрировать, как остальные? Тогда он взлетит повыше. Они ведь всегда высоко летают. Возможно, и проскочит…
Дэн взглянул вверх, на светлеющее небо, и ему представилось, что небо, заповедное небо уже истерзано визжащей дробью. Он отвернулся.
Первый выстрел раздался в половине шестого. Миг оцепенения — и со всех концов болота поднялись протестующие возгласы. Дуплет заглушил их. Запрыгали огоньки над тростниковыми зарослями. Заторопились один за другим одиночные выстрелы. Они дробно прокатились над болотом, сливаясь, нарастая до громового грохота, непомерной тяжестью навалившегося на Дэна.
Воздух над болотом, раздираемый выстрелами, бороздил недвижную воду, оставляя за собой легкую рябь да запах дыма.
Гул не прекращался ни на миг — яростный, безудержный, непрестанный… И все же сквозь него можно было различить хлопанье крыльев, всплеск падающих в воду тел, отрывистое, испуганное кряканье и шум птичьих стай, стремительно, точно снаряды, проносившихся мимо. Свист дроби, выплескиваемой дулами ружей, пронизывал весь этот грохот, и мчавшиеся птицы в ужасе метались из стороны в сторону.
Прорвав этот гул всплеском более резких звуков, с отдаленного конца болота донеслись один за другим два раскатистых выстрела.
Дэн поднял голову и прислушался.
Самодельные патроны? Вот опять… Нет, это чоки ствола. Американская выдумка для увеличения кучности боя. Да, из таких ружей можно бить птиц и на большой высоте. Еще выстрел… Второй… Третий… Черт подери! Ну, теперь и наверху достанут. Это заставит птиц снизиться. Выходит, что и высота не спасает.
Дэн вдруг сорвал шляпу и стряхнул несколько застрявших в тулье дробинок.
Там наверху дробью, верно, как дождем поливает…
Когда над болотом поднялась пальба, птиц в заповеднике охватила паника. Одни заметались по озеру, другие взвились в воздух, суматошно хлопая крыльями. Обратившиеся в бегство заразили ужасом и тех, кто еще колебался, и вскоре все они снялись с воды — одни безмолвно, другие с отрывистыми, тревожными кликами.
Черные утки первыми взметнулись к небу, громко и часто хлопая крыльями. Они низко опускали крылья, летели короткими, быстрыми рывками, все набирая и набирая скорость. Описав круг над границей заповедника, они повернули обратно и пролетели над головой наблюдавшего за их полетом человека, оставляя за собой свистящий звук стремительного полета.
Дэн резко повернул голову, чтобы не потерять их из виду.
Черт возьми, они еще прохлаждаются! Заходят на второй круг, вместо того чтоб удирать!
После второго круга стая покинула заповедник, и шквал выстрелов устремился за нею, прорвав однообразный рокот пальбы.
Это конец…
Дэн тяжело вздохнул.
Под градом выстрелов сломался строй летевшей стаи, и утки рассыпались, точно гонимые ветром листья. Одна из птиц, словно парус, подняв над собой перебитое крыло, снижалась крутой спиралью, отчаянно колотя здоровым крылом. С глухим стуком упала она на гать, отделявшую заповедник от открытой части болота. С дюжину охотников бросилось к ней с воплем:
— Моя птица!
Вслед за черными утками цепочкой снялась с воды и пошла в свой первый круг над болотом стая серых чирков. Посланный охотниками залп расколол надвое птичий строй, и те из птиц, которые были посередине, камнем попадали вниз.
Пеликаны и лебеди поднимались вверх медленными кругами. Размеренно, неторопливо взмахивали пеликаны своими огромными крыльями — голова откинута назад, клюв покоится на выгнутой груди. За ними летели журавли, цапли и шилохвостки.
Утки, взлетая, прорезали этот караван тяжелых птиц, поднимались над ним и шли кругами на разной высоте, прежде чем устремиться туда, к заливу, где их ждало спасение.
Выстрелы, нацеленные ввысь, на кружащих в небе уток, подчас поражали какую‑нибудь из тяжелых птиц, служивших уткам заслоном. И тогда медленный, степенный подъем их прерывался, и они в тревоге перекликались между собой либо молча поворачивали на восток.
Находящиеся под запретом широконоски, более медлительные, чем серый чирок или черная утка, тревожно кружили над заповедником, бессмысленно шарахаясь в сторону, когда ружейный огонь на болоте внезапно усиливался. Их голоса, напоминавшие скрип ржавых петель, не смолкали, даже когда какая‑нибудь из них, взмахнув крыльями, падала, сраженная людьми, решившими, казалось, истребить всех птиц до последней.
Дэн выругался в внезапном приступе яростй. Половина этих кретинов ни черта не смыслит в птицах! Они не в состоянии отличить широконоски от черной утки. Ну, погодите, уж я вас подстерегу! Перехвачу на обратном пути…
— Идиоты проклятые! — закричал он.
Дэн провожал взглядом каждую стаю, и когда видел на предрассветном небе широкие, лопатой, клювы, массивные головы и откинутые назад крылья широконосок, поворачивавших, виражируя, к открытому болоту, он рупором прикладывал ко рту ладонь и что было сил кричал через озеро в ту сторону, где первая цепь охотников палила без разбора во всех пролетавших над ними птиц.
— Это широконоска!
Некоторые из охотников, услышав его крик, опускали ружья, но остальные продолжали стрельбу.
Пара серых чирков со свистом пронеслась над болотом к заповеднику. Волна выстрелов погналась за ними, едва не накрыв их своим гребнем. Чирки летели быстро и на большой высоте, но вдруг раскатистый выстрел откинул в сторону птицу, летевшую позади, и она стала снижаться. Пять выстрелов настигли ее, прежде чем она коснулась воды и недвижно распласталась в красном пятне крови.
Увидев, что спутник его сбит, вожак дрогнул, но затем, собрав все свои силы, полетел дальше, пока не достиг границы заповедника. Казалось, здесь он сейчас и приземлится, но он неожиданно снова взмыл вверх и возвратился к своему товарищу.
Дэн в отчаянии размахивал руками. Пропадет чирок… Сгинет следом за остальными… Нет, не выкрутиться ему…
Когда выстрел настиг птицу, она не опустила крыльев, не упала камнем вниз, а спустилась скользящим движеньем, словно в обычном полете. Ударившись о землю, она подскочила и покатилась, точно мяч…
Последними покинули заповедник восемь каролинских уток. Перед этим они укрывались где‑то в тростниках, но страх выгнал их оттуда, и они поднялись в воздух, сгрудившись нестройной кучей, почти задевая друг друга крыльями. Когда они набрали высоту, селезень, пробившись вперед, занял место вожака. Тогда утки привычно выстроились правильным треугольником, и селезень повел их из за поведника. Они летели ввысь, и от напряжения шеи у них выгибались. Сделав круг над дальним краем заповедника, они возвратились, с каждым взмахом крыльев ускоряя полет. Над самой головой Дэна Люси они сделали вираж; их крапчатые грудки ярко сверкали в лучах утреннего солнца. Затем пошли на второй круг.
Когда они снова приблизились к границе заповедника, селезень, который вел их в плавном полете вверх, вдруг сделал вираж и порывисто нырнул, но затем выровнял строй и вновь привел стаю к тому месту, где стоял Дэн.
Дэн, следивший за этим маневром, был озадачен.
О дьявол! Чего он снизился? Должно быть, сейчас на большой высоте сильный ветер. Нет, вот он снова набирает высоту. Молодец! Правильно! Быстрей! Быстрей!
Селезень, словно в поисках бреши в этой стене звуков, все время осматривался по сторонам.
И неожиданно Дэн увидел в этой птице как бы символ. Бушевавшая вокруг стихия убийства была невыносима — она разрушала все, во что Дэн верил, все, что было ему дорого. А эта птица была жива и свободна. Сильное сердце билось в ее груди, и в жилах текла горячая кровь. И Дэн почувствовал, как важно для него, чтобы эта птица уцелела, спаслась. Если она будет жить, то в ней как бы продолжится жизнь тысяч убитых уток; если погибнет — значит на болоте воцарится смерть.
— Сюда, сюда! — вслух заклинал Дэн, не сводя глаз с селезня. — Веди их обратно в заповедник, черт тебя побери!
Но селезень уже принял иное решение: он повел стаю к открытой части болота. Шелестя крыльями, они пролетели футах в девяноста над головой Дэна.
Ну, теперь им конец. Самоубийцы…
Сжав кулаки, слегка согнувшись, он глядел им вслед. Этот селезень должен, обязан провести стаю, спасти ее! Обязан. Обязан.
Дэн глубоко вздохнул и замер…
Утки миновали первую линию охотников и безупречно правильным строем летели сейчас над самым болотом. Оглушительная волна звуков, взметнувшись, хлынула за ними и настигла их на повороте.
В ярком свете утра эта восьмерка уток была превосходной мишенью. Ружейные стволы, точно темные стебли тростника, обрамляли открытое водное пространство, над которым пролетали птицы, но этот тростник извергал огонь, вздрагивая при отдаче. Дэн, неотступно следивший за полетом птиц, стоял, пригнувшись, словно в засаде, перед лицом врага.
Одной не стало!
Утка, летевшая слева, как раз позади селезня, внезапно из крепкого, плотного, сильного существа превратилась в мягкий, бесформенный комок перьев, который стал покорно падать в воду.
Дэн был теперь весь там, в небесной выси, с ними. Вместе с ними, казалось, взмахивал крыльями; вместе с ними броском устремлялся к земле.
Птицы подтянулись, заполнив брешь, и треугольник вновь приобрел правильную форму. Селезень повел оставшихся шесть уток резкими поворотами и бросками. И каждый его поворот, каждый рывок в сторону послушно повторялись его спутницами. Каждое их движение, казалось, было порождено им. Вожак был их разумом, их волей.
Хлопок выстрела заставил его прибегнуть к еще более отчаянным поворотам, в точности повторявшимся его свитой. Но над самой серединой озера одна из уток, летевших позади, вдруг стала терять высоту. Она захлопала крыльями, начала снижаться, потом, выровнявшись, полетела снова. Несколько ярдов следовала она за стаей, только на меньшей высоте, но затем крылья ее обмякли, и она беспомощно опустилась на воду.
— Моя птица! Моя! — закричали охотники и зашлепали по воде с поднятыми кверху ружьями.
Третья птица была вырвана из стаи прежде, чем утки достигли последней цепи охотников, за которой уже было спасение. Селезень, ведя четырех своих спутниц через этот последний рубеж, где охотники стояли сплошной стеной, вдруг сделал крутой вираж, шарахнувшись от просвистевшей мимо дроби. Мгновение он продолжал в нерешительности лететь дальше, но когда еще одна утка упала, сраженная дробью, он развернулся и повел стаю над болотом назад, к заповеднику.
Дэн, следивший за ним в бинокль, тихо выругался. Гул поднялся среди охотников, когда утки повернули обратно. И вновь ринулась вслед птичьей стае волна выстрелов.
Теперь уж селезень отбросил всякие уловки. Он был ошеломлен шумом. Летел напрямик, и три уцелевшие утки гуськом следовали за ним. Он повел их в неглубокий вираж, чтобы набрать скорость, но тут же снова взмыл вверх, так как две его спутницы разом рухнули вниз, рассыпая в воздухе перья…
Теперь за ним следовала одна — едииственная утка. Быстрым взмахом крыльев она как‑то боком придвинулась к нему, так что ее голова оказалась на одном уровне с ним, но затем стала отставать, и он улетел прочь.
Выстрел, сразивший утку, подбросил ее кверху и перевернул на спину, прежде чем бросить к ногам охотников.
И вот селезень остался совсем один. Подхлестываемый последним шквалом выстрелов, он ринулся было в сторону заповедника, но потом повернул и устремился вдаль, к заливу.
Для Дэна эта мчавшаяся, словно некий крылатый корабль, птица несла в себе жизнь, которая была отнята здесь, над болотом, у тысяч сраженных уток. Радость победы, вера, восторг охватили его. И когда на фоне ярких облаков селезень взмыл в поднебесье, промелькнул и исчез, Дэн, торжествуя, замахал руками и вдруг, повернувшись к охотникам, закричал:
— Моя птица! Моя, черт вас побери! Моя!
КЛАРКИ УМЕР (Перевод Н. Ветошкиной)
Универсальный магазин находился на Борк — стрит. Вид у него был надменный и крикливый. Его бетонное брюхо, вросшее в землю, кишело людьми. Он прочно обосновался здесь и, подобно цветам — хищникам, которые питаются живыми организмами, завлекал жертвы яркими красками и приятными ароматами. Люди, как мошкара, липли к его глазам — витринам, они вливались в его двери, словно в раскрытую пасть. Будто пища по пищеварительному тракту, медленно текло бесконечное человеческое месиво…
Флаконы из граненого стекла, наполненные благоуханной жидкостью, пудра, губная помада, шелковые чулки, дамское платье, ткани, поддельные драгоценности…
Как заразительна эта лихорадка!
— Чем могу служить, сэр? — накрашенные губы улыбаются, в глазах усталость…
Я прислонился к прилавку. Позади меня плыл поток женщин.
— Где лифты? — спросил я.
— Справа от вас. Сюда за угол.
Я отошел.
Повернул за угол.
— Извините, мадам.
Я протиснулся в лифт.
— Прошу, подвиньтесь, пожалуйста. — Лифтер разговаривал, как диктатор. Мы взлетели вверх.
Тела сдавили меня со всех сторон. Я вдыхал бесчисленные запахи.
«Посуда, изделия из стекла, скобяные товары».
Не то.
«Верхняя одежда, платье, манто. Дамская комната…»
Все не то.
«Шелк, бумажные ткани, шерсть…»
Вот наконец. Я вышел из лифта. На этом этаже было почти пусто. Осмотрелся. Вынул из кармана кусочек бумаги с приколотой к нему полоской материи. За длинным прилавком трое продавцов мерили сукно. Я вручил образец нужной мне материи белобрысому юноше с веснушчатым улыбающимся лицом. Он взял его, пробормотав:
— Клетчатая шотландка.
— Четыре ярда, — сказал я.
— Хорошо, — ответил он.
В электрическом свете волосы его казались светлее, чем были на самом деле. Полки из темного дерева за его спиной, заполненные рулонами материи, тоже были ярко освещены. Солнце сюда не заглядывало…
— Прекрасная погода сегодня, — заметил я.
— Да? — сказал он и улыбнулся. — Мы здесь этого не замечаем.
— Верно, — согласился я.
Он начал рассказывать, какая жарища была в магазине в прошлое воскресенье. С полки за своей спиной он снял штуку материи и положил ее на прилавок.
В сводчатых дверях в конце зала появился продавец постарше. Он встал за прилавком в нескольких шагах слева от нас. В волосах его проглядывала седина. Он тоже положил штуку материи на прилавок и начал отмерять, туго натягивая ткань обеими руками и прикладывая ее к двум медным кнопкам, вбитым в прилавок.
Обслуживавший меня молодой продавец поднял голову и сказал:
— Если такая погодка продержится, в субботу поеду купаться.
— В газетах пишут, что продержится, — заметил я.
— В газетах… — он презрительно засмеялся.
Я тоже засмеялся.
Юноша стал искать свои ножницы. Продавец постарше, что стоял слева от него, вдруг сказал ему спокойным, безразличным тоном:
— Кларки умер.
При этом он даже не поднял глаз от материи, разостланной на прилавке. Он стоял, расставив ноги, не двигаясь, только голова его поворачивалась вслед за руками и глаза следили за пальцами, перебиравшими ткань.
Молодой продавец растерянно смотрел на него.
— Что такое? Что вы сказали? — быстро спросил он.
— Кларки умер, — повторил старший.
Юноша недоверчиво улыбнулся, боясь, что его разыгрывают. Он приподнял кусок шотландки, готовясь отрезать.
— Ну, неправда.
Продавец постарше сделал на ярлыке отметку.
— Да. Умер. Покончил с собой… Застрелился.
Молодой человек так и застыл на месте. Ножницы повисли у него в руке. Он бессмысленно уставился на старшего.
— Что… — начал было он. Но пожилой продавец уже двинулся назад вдоль прилавка.
Молодой продавец посмотрел на отрез клетчатой шотландки, словно ища в нем ответа на какой‑то вопрос. Он расправил материю рукой. Потом резко повернулся и обратился к темноволосому, задумчивого вида человеку, который стоял справа от него, рядом с автоматом, ожидая, пока оттуда выпадет патрон со сдачей.
— Кларки умер, — сообщил ему юноша.
Он сказал это приглушенным голосом: в отделении, кроме меня, находилось еще несколько покупателей.
Темноволосый так и ахнул. Патрон со сдачей выскочил из автомата и упал в проволочную корзинку. Продавец машинально схватил деньги; на лице его отразилось недоверие.
Юноша снова взялся за шотландку. Он отрезал отмеренный кусок. Потом положил всю штуку на полку. Все это он делал бессознательно. Он думал о Кларки.
Он взял приготовленный отрез шотландки и бережно переложил его на другое место. Потом пошел влево, миновал пожилого продавца, который неторопливо свертывал свой отрез, и остановился у дальнего конца прилавка рядом с человеком, который записывал что‑то в квитанционную книжку. Юноша наклонился к нему и сказал:
— Кларки умер. — Голос у него был тихий, грустный.
— Умер?! — громко воскликнул тот, роняя карандаш. — Умер?
— Да… Умер… — повторил молодой продавец. — Покончил с собой.
Оба стояли молча, смотрели в пол и о чем‑то думали. Человек с квитанционной книжкой не задавал никаких вопросов. Лицо его было грустно и сосредоточенно. Белобрысый юноша повернулся, чтобы уйти. Человек сказал:
— Хорошую он штуку выкинул.
— Да, — сказал юноша.
Он вернулся на свое место за прилавком. Темноволосый человек, все еще держа сдачу в руке, ждал его.
— Послушай, неужели это правда?
— Ну да. Покончил с собой. Застрелился…
Темноволосый медленно пошел прочь.
Молодой продавец завернул мою шотландку в коричневую оберточную бумагу. Потом обвязал сверток бечевкой. Пальцы его двигались машинально. Не выпуская из рук концов бечевки, он снова обернулся к пожилому:
— Но я ведь только на днях его видел. Он зашел попрощаться, Сказал, что уезжает в Новый Южный Уэльс. Вид у него был хороший. Он улыбался.
Пожилой продавец произнес:
— Да, я знаю. Я тоже его видел. Он и со мной попрощался.
— Я не могу этого понять.
Пожилой продавец, казалось, хотел что‑то ответить, но едва заметная горькая усмешка скривила его губы, и он промолчал.
— Ну, — с глубоким вздохом сказал юноша, — во всяком случае, его уже больше нет.
Он подал мне сверток.
— Четыре шиллинга.
Я дал ему банкноту в десять шиллингов. Он остановился возле автомата и угрюмо уставился в пол, дожидаясь, пока аппарат выбросит сдачу.
Я взял сверток под мышку. Обвел взглядом полки, унылый серый потолок и электрические лампы.
— Вот ваша сдача, — сказал продавец.
Он протянул мне серебро, завернутое в помятый чек, и я положил его в карман.
Я поднял голову, и наши взгляды встретились.
— Кларки проработал в этом магазине сорок лет, — сказал юноша. — Всего несколько недель, как его уволили.
ВОТ КАК ЖИЛИ ЛЮДИ В СПИВО… (Перевод В. Смирнова)
Да что вы мне толкуете о Билле Пекосе, Джеке Колорадо и великане из лагеря лесорубов, который ковырял в зубах стволом ели! Герои американского фольклора просто мозгляки рядом с обитателями Спиво — мифической овцеводческой фермы в Австралии. Да знаете ли вы, что Скрюченный Мик из Спиво, которого хлебом не корми, лишь бы потасовка была, запустил однажды в ворон Айерской скалой! А ведь он был не ахти какой великан по тамошним масштабам.
Нет, по мне, если уж толковать, так только о народных героях Австралии. Рассказами о них полна вся страна от Кейп — Йорка до Отуэя, от Брисбена до Брума. Встретятся ли друг с другом погонщики волов, сойдутся ли вместе гуртовщики, между ними сейчас же заходит разговор о Спиво, а на обратном пути к своим родным захолустьям они божатся встречным и поперечным, что дошли до его границ; иные даже утверждают, что работали там.
«Когда я работал в Спиво…»
«Тоже мне грязь! Побывал бы ты в Спиво…»
«Подумаешь, засуха! Вот в Спиво…»
Да, друзья, удивительные вещи случались в Спиво. Кенгуру там были высотой с гору, а эму клали такие яйца, что люди выдували их и поселялись в яичной скорлупе, как в доме.
Но где находится Спиво, не знает никто. На Дарлинге тебе скажут, что это где‑то за Берком; в Берке говорят, что Спиво на Западе; жители Запада кивают на Квинсленд, а там вас уверяют, что Спиво — это на плато Кимберли.
Том Ронан из Кэтерина, что в Северной территории, писал мне:
«По — моему, сперва это было где‑то чуть — чуть «подальше», «вон за той горной цепью», и скот там чуть подичее, лошади чуть поноровистей, а народ чуть потолковее, чем в любом другом месте. По мере того как в наших глухих углах рождались все новые и новые сказания, приметы Спиво стано — вились все определенней: эго уже страна быстрых потоков, тенистых рощ, сочных зеленых пастбищ — обетованная земля овцеводов, куда переселяются после смерти все достойные люди, и не одни только достойные.
В самом начале века старый гуртовщик по имени Джим Диллом обосновался на клочке земли к юго — западу от Уайндема, что в Западной Австралии, и назвал его Спиво. Так оно значится на карте и по сей день, давая пищу для домыслов, действительно ли это то самое Спиво, о котором рассказывают столько чудес.
Как бы там ни было, легенды о Спиво все же дают кое-какое представление об этой мифической ферме и о людях, вершивших на ней дела. Все эти легенды — а их сотни — вполне согласуются между собой, когда речь заходит о размерах Спиво, но героями в них являются самые различные люди, хотя с двумя — тремя приходится встречаться почти в каждой легенде. Видимо, это как раз те, кто делал в Спиво погоду, тогда как остальные, которым так или иначе приходилось сталкиваться с ними, выступают в роли их славословов.
Первым идет Скрюченный Мик, который пытался удавиться на собственной бороде в Великую засуху. Он был непревзойденный стригальщик: пятьсот овец в день было для него сущий пустяк. Однажды Босс, выведенный из себя его грубым обращением с баранами, пришел к нему в сарай для стрижки овец и рявкнул: «Уволен!» А Скрюченный Мик как раз гнал стрижку вовсю. Он работал с такой скоростью, что выстриг еще полтора десятка овечек, прежде чем смог разогнуть спину и повесить ножницы на крюк.
Последние годы его жизни омрачило случившееся с ним несчастье. Он мыл овец, как вдруг оступился и упал в котел с кипятком. Большой Билл, стоявший тут же, выхватил его из воды, сорвал с него одежду, затем поймал двух баранов и перерезал им глотки. Содрав с них шкуры, он обернул ими — мездрой к телу — туловище и ноги Скрюченного Мика. Когда три недели спустя его доставили к врачу, тот лишь взглянул на него и сказал:
— Вы сделали с ним чудо, ребята. Чтобы снять с него эти шкуры, понадобилась бы серьезная операция. Они прижились на нем.
Как рассказывал потом Большой Билл, они вернулись со Скрюченным Миком в Спиво и с тех пор ежегодно стригли его.
— Он давал двадцать два фунта шерсти, — говорил Большой Билл. — Недурно.
Большой Билл, который взялся возводить ограду из колючей проволоки вокруг Спиво, был там, по рассказам, первым силачом. Свое состояние он нажил на Кройдонских золотых приисках, продавая выработанные шахты, чтобы в них, как в ямы, ставили телеграфные столбы. Ему‑то сперЕа и поручили обнести оградой Спиво, но уже после одного дня копания ям под столбы Билл отказался от такого дела. Утром он оставил свой завтрак у первой выкопанной ямы, а в полдень, решив подкрепиться, бросил лом и отправился в обратный путь. Но он накопал столько ям, что добрался до своего завтрака лишь в полночь. Это для него было уже слишком.
— Недолго и ноги протянуть, если продолжать в том же духе, — пояснил он.
Был там еще дядюшка Гарри, который проехал через Уагга — Уаггу верхом на ломе и даже не натер ему спину. Этот тихоня завез пять тонн оловянных свистулек в такие места, где еще и населения‑то не было. Однажды, когда Большой Билл расхвастался перед всеми своей силой, кто‑то возьми и спроси дядюшку Гарри, приходилось ли ему поднимать большие тяжести.
— Нет, — скромно ответил он. — Какой из меня силач! Поднимать тяжести — это не по моей части. Но все же как‑то раз мне пришлось снести одну очень неудобную ношу с баржи, которую вел на буксире «Толарно». Случилось это у Тинтинналоджи, и, заметьте себе, груз был вовсе не тяжелый, а просто неудобный. Я нес — да к тому же в гору — двухлемешный плуг, несколько борон и восемь дынь без всякой упаковки. Нести было не то что тяжело, а неудобно — иначе было бы не о чем и говорить.
Плосконосый Джо работал в Спиво погонщиком волов. Упряжка у него была такой длины, что ему пришлось провести телефонную линию между передними волами и задними. Прежде чем осадить, он созванивался с негритенком, которого держал за форейтора, и приказывал ему остановиться, а через полчаса сам останавливал задних. Однажды его неверно соединили, и он убил целый день на перебранку с телефонисткой на станции.
Упряжка у него была самая что ни на есть сильная. Как-то раз Плосконосый Джо перевозил сарай с подсобной фермы и его засосало в трясину на берегу реки Спиво. Здесь — то
Плосконосый и задал настоящую работу своим волам. Они налегли на постромки с такой силой, что своротили берег, выгнули его излучиной в две мили и даже не запыхались.
Во многих рассказах о Спиво фигурирует Босс. Он имел зуб на какаду, которые клевали его посевы, и однажды вымазал клеем старый эвкалипт, чтобы сразу накрыть всю стаю. Увидев, что они расселись на дереве, Босс завопил: «Попались, голубчики!» И все какаду дружно взяли с места. Они вырвали дерево с корнем — Босс только и видел, как оно на высоте двух миль держало курс на юг.
Много людей работало в Спиво, так много, что горчицу на всех приходилось мешать лопатой с длинным черенком, а сластить чай повар с поваренком выезжали в лодке. Когда шла стрижка овец, Босс разъезжал по сараю на мотоцикле.
Участок земли под Спиво был размеров необыкновенных. Когда дядюшку Гарри посылали закрывать ворота фермы, он брал с собой харчей на неделю, а один новичок, уйдя загонять коров с конского выпаса, пропадал целых полгода. Чего только не было в Спиво: и горы, и солончаки, и густые леса с огромными деревьями. Скрюченный Мик, возвращаясь как‑то домой с гуртом трехмесячных овец, Едруг оказался в кромешной тьме. Три дня и три ночи бедняга кулаками гнал овец все вперед и вперед, ничего перед собой не различая. И вдруг на него снова хлынул дневной свет. Скрюченный Мик оглянулся и увидел, что прошел сквозь поваленный ствол дерева с прогнившей сердцевиной.
В Спиво попадались холмы такой крутизны, что, когда всадник спускался по их склонам, лошадиный хвост свисал ему через плечо на грудь, словно гладкая черная борода.
Каких только бед и напастей не знало Спиво! Кроликов там были миллионы. Они водились в таком количестве, что их приходилось вытаскивать из норы, прежде чем подсадить туда ловчего хорька, а любители капканной охоты просто-напросто разметали их в разные стороны, перед тем как поставить капкан. Даже из загонов эту тварь приходилось гнать скопом, чтобы освободить место для овец.
Другим бичом Спиво были какаду. Великая засуха кончилась, пошли проливные дожди, а земля в Спиво по — прежнему оставалась твердой, как сухарь, потому что первый же удар грома переполошил какаду, они взлетели в воздух плотной стаей, сбились над Спиво и до земли не дошло ни капли влаги, а потом часть стаи шарахнулась от ястреба к хижине
Скрюченного Мика и подняла крыльями такой ветер, что оторвала ее от земли и отнесла на тридцать миль в сторону. Свой завтрак Мик кончил в облаках, на высоте в двадцать тысяч футов, слыша, как птицы все еще молотят крыльями внизу под ним.
Кенгуру в Спиво были ростом со слона — и даже больше.
Рассказывают, будто Скрюченный Мик и Большой Билл, карабкаясь однажды по склону какого‑то холма, поскользнулись на шелковистой траве и очутились в сумке кенгуру. «Холм» вскочил и был таков вместе со Скрюченным Миком и Большим Биллом, которые на лету принялись гадать о том, как они будут выбираться наружу.
Шесть месяцев дружки сидели на одной кенгурятине и воде, которую доставали из скважины, пробуренной в песчаных отложениях на дне сумки.
Наконец какой‑то недотепа, вышедший поохотиться, подстрелил кенгуру на прыжке. Скрюченный Мик и Большой Билл, как раз в ту минуту шедшие за плугом, вылетели из сумки со скоростью метеоров. Их отбросило на пятьдесят миль, а после падения с такой силой протащило по земле, что они пропахали русло реке Дарлинг.
В сказаниях о Спиво совсем кет женщин. Я слышал всего лишь один рассказ о женщине, которая будто бы работала в Спиво, и мне думается, что это враки. Якобы она была поварихой и звали ее Нежная Энни.
Рассказывал мне о ней старик с выцветшими, водянистыми глазами, живший в лачуге на берегу Муррея; рассказывая, он то и дело опасливо оглядывался через плечо на свою лачугу, откуда доносилось громыханье горшков в кухне и сиплый голос женщины, что‑то напевавшей.
Если верить этому старику, так выходило, что Спиво больше не существует, оно сгинуло, стерто с лица земли — и все из‑за одной — единственной женщины, которая будто бы работала там.
У Нежной Энни, по его словам, руки и ноги были как \' наши австралийские эвкалипты, а туловище — как кухонная плита. Она любила петь, и когда она пела, погода всегда менялась к худшему. Она готовила пирожки с джемом длиной в сотню ярдов, а ее пудинги на нутряном сале загубили добрых два десятка стригальщиков.
Однажды на танцульке в сарае для стрижки овец Нежная Энни схватила за бороду Скрюченного Мика, с которым кружилась в котильоне, и влепила своему оторопевшему партнеру поцелуй прямо туда, где под густыми усами прятался его рот.
Какой же это был поцелуй! Таких поцелуев свет не видывал ни до, ни после этого. Сарай заходил ходуном, а оттуда, где встретились их губы, вымахнул столб синего пламени и снес с крыши три листа кровельного железа. Оглушительный грохот прокатился над равнинами, и в воздухе запахло серой, динамитом, порохом и духами «Жокей — клуб».
Спиво вспыхнуло сразу в десятке мест, и рев огня был похож на рев тысячи поездов, идущих по тысяче туннелей.
Три месяца люди боролись с огнем, не смыкая глаз. Наконец им до смерти захотелось выпить чаю. Но не успели они развести костер, чтобы вскипятить воды, как пламя пожара тотчас же слилось с ним.
Тогда Скрюченный Мик решился на отчаянный поступок. Он пустился бежать со скоростью шестидесяти миль в час впереди пожара, держа за спиной котелок, и бежал до тех пор, пока вода в нем не закипела. Чай, который он приготовил, спас людей, но не спас ферму.
И тут на выручку подоспел Большой Билл верхом на таком диком коне, каких свет не видывал.
Он набрал полную грудь воздуха, изо всей силы плюнул, и огонь с шипеньем погас.
— А что стало с Нежной Энни? — спросил я старика.
— Я женился на ней, — ответил он, снова бросив опасливый взгляд в сторону лачуги.
И тут мне стало ясно, что он все лгал. Среди тех, кто работал в Спиво, женатых не было: это считалось недостойным мужчины.
Вот как жили люди в Спиво, где высокие часы в доме Босса так долго стояли на одном месте, что тень от маятника в конце концов протерла дырку в задней крышке футляра.
Рассказы о Спиво — наш фольклор. Пока не поздно, давайте собирать и беречь эти легенды, как сокровище. Это нечто большее, чем небылицы из народной жизни. Это изустная литература людей, которые никогда не имели возможности читать книги и вместо того сами стали рассказчиками. Это рассказы австралийского народа.
ФРЭНК ХАРДИ
ВЕТЕРАН ВОЙНЫ[11] (Перевод Ф. Лурье)
Объявление на фабричной ограде гласило: «Работы нет». Возле объявления стоял высокий плохо одетый человек. Его потертое, некогда черное пальто с годами приняло грязнозеленый оттенок. Пуговиц на пальто не было. Человек придерживал полу одной рукой; другую руку он засунул в карман.
Из‑под пальто виднелась рубашка без воротничка и обтрепанные, грязные серые брюки. Дешевые почти новые сандалии совсем не соответствовали его костюму. Человек давно не брился, да и помыться ему не мешало бы.
Наконец он повернулся и, понурив голову, медленно пошел дальше. Было ясно, что такие объявления он видел не раз и давно привык и к ним и к поискам работы.
«…Зря все это, — думал он. — Говорил же я Мэри: продолжать поиски бессмысленно. Точка. Придется подыхать на пособии… А все‑таки она права — работу я должен найти во что бы то ни стало. Расплатиться с долгами — особенно за квартиру, — купить какой‑нибудь хорошей еды, одежду… выкупить швейную машину. Все это понятно. Но главного она еще не понимает. Я скатываюсь все ниже и ниже. Нет сил ни для борьбы, ни для чего… Даже бриться не хочется… Я должен найти работу. Иначе конченый я человек».
Незнакомец продолжал бесцельно идти вперед мимо фабрик, у ворот которых давно уже висели объявления, преграждавшие путь потоку безработных.
Человек шел до тех пор, пока не увидел фабричные ворота без объявления. Он вошел во двор, разыскал контору и нерешительно остановился перед окошечком с надписью: «За справками обращаться сюда. Звоните».
Человек потянулся было к звонку, но сразу же отдернул руку и спрятал ее за спину, как будто испугался, что его ударит током. Потом он снова протянул руку и резко позвонил.
Окошко открыла хорошенькая молодая женщина. Она взглянула на незнакомца и сухо спросила:
— Что угодно?
В бесконечных поисках работы ему тысячи раз приходилось отвечать на подобные вопросы, но теперь он почувствовал вдруг, что язык не повинуется ему. Наконец он выпалил:
— Место. Работу. Любую.
Женщина жеманно поджала губы.
— У нас нет вакансий, — ответила она.
Человек помедлил немного, словно собирался сказать что-то еще. Быть может, он хотел вызвать управляющего. Но потом, видно, передумал й, медленно повернувшись, пошел прочь.
На улице он остановился, как будто не решил еще, в каком направлении идти дальше, потом пересек мостовую и пошел по противоположной стороне непривычно большими шагами. Он шел долго мимо заводских оград с знакомыми строгими надписями, наконец дошел еще до одной фабрики.
Автомобильный завод! Родная профессия. И объявления на воротах нет. Человек быстро вошел внутрь. Знакомый гул и грохот машин, как музыка, зазвучали в его ушах. Он увидел паренька, который обтачйвал на токарном станке поршень. Человек остановился. У него зачесались руки. Токарные станки! И никакого объявления о том, что работы нет! Он расправил плечи, пригладил рукой волосы и быстро направился к конторе, жалея, что не надел воротничка и галстука и не привел себя немного в порядок.
Справочное окошечко открыл добродушный седой мужчина в синем пйджаке.
— Чем могу быть полезен? — спросил он.
— Я ищу работу. По профессии токарь — механик. Хорошие рекомендации. Работал на разных станках.
— Очень сожалею. Сейчас люди не требуются.
— Но на воротах нет объявления. Специалист с хорошими рекомендациями может всегда пригодиться.
Седоволосый мужчина помедлил с ответом; казалось, ему было трудно отказать этому человеку. Он внимательно оглядел потрепанную одежду незнакомца, и его взгляд остановился на лацкане старого пальто.
*
— Как правило, мы нанимаем только демобилизованных, — Я демобилизованный.
— Хм… Чем же вы можете доказать это?
Оборванный человек опустил было руку в жилетный карман, но потом раздумал.
— У меня есть доказательство, — сказал он, — но теперь оно ничего не значит.
— В данный момент у нас нет вакансий, — повторил седоволосый мужчина, — но если вы представите доказательства того, что вы демобилизованный солдат австралийской армии, я запишу ваше имя. Возможно, когда‑нибудь впоследствии…
— Не беспокойтесь, не беспокойтесь, — сказал оборванный человек. Он повернулся на каблуках и медленно направился к выходу.
С трудом передвигая ноги, человек продолжал свой бесцельный путь. Он шел до тех пор, пока не оказался на широком мосту за пределами города. Человек остановился у перил и долго смотрел вниз, где бурлила черная вода. Потом он оглянулся И окинул взглядом дорогу, которая привела его сюда; вдали виднелись неясные контуры домов, магазинов, фабрик, окутанных пеленой желто — серого дыма.
Человек повернул голову и бросил взгляд на другую сторону: роскошные особняки, окруженные нарядными садами, с тайным злорадством глядели на него с противоположного берега.
Его осенила неожиданная мысль. Прихрамывая, он пересек мост, с трудом взобрался на холм и свернул на широкую асфальтированную улицу, окаймленную с обеих сторон подстриженными газонами и стройными деревцами.
У высокой ограды человек замедлил шаги, одернул пальто и, пригладив рукой волосы, медленно вошел в калитку. Усыпанная гравием дорожка хорошо расчищенного сада вела к большой каменной веранде.
Человек робко подошел к парадной двери и нерешительно нажал звонок. Дверь открыла нарядно одетая дама. Она была немолода и безуспешно пыталась замаскировать свой возраст с помощью пудры, краски и невероятно пышной прически. Увидев оборванного незнакомца, дама слегка растерялась, потом сухо спросила:
— Почему вы звоните у парадной двери?
— Простите, мадам. Я хотел узнать, не нужен ли вам садовник. Подстригать газоны или еще какую‑нибудь работу на час — другой…
— У нас есть садовник, — сказала дама. — А в будущем знайте свое место и обращайтесь с черного хода. Нам бродяги не нужны.
Униженный, рабский тон незнакомца исчез. Его глаза засверкали, кулаки сжались. Неожиданно он широко распахнул пальто, трясущимися от гнева пальцами расстегнул пиджак и, вытащив рубашку, обнажил белый живот.
— Видишь это? Видишь этот шрам? — крикнул он. — Пуля вошла сюда и вылетела с другой стороны! Я воевал за таких, как ты, старая ведьма!
Дама отпрянула назад, в ее глазах застыл ужас, она поднесла руку ко рту и пронзительно закричала.
Человек повернулся, одернул рубашку и, шатаясь, точно безумный, выбежал за ограду. Здесь он остановился и, задыхаясь от быстрого бега, боязливо огляделся вокруг. Он заправил рубашку в брюки и, тяжело припадая то на одну, то на другую ногу, потащился к городу. Теперь он шел, еще больше ссутулившись, и его хромота еще резче бросалась в глаза.
Сандалии жали, пальцы стерлись до крови, на пятках появились волдыри. Опустив голову и наталкиваясь на прохожих, он проходил квартал за кварталом, пока не очутился в предместье у городского парка. До него донеслись оживленные голоса. Неподалеку на газоне расположились трое оборванцев. Один из них тянул прямо из бутылки.
— Хэлло, Коллинз! — окликнул пьяница вновь подошедшего. — Не хочешь ли?
Человек посмотрел на протянутую бутылку, помедлил немного, потом пересек газон и подошел к оборванцам.
— Привет, Сэм! — сказал он, — Если разрешишь, я отхлебну немножко.
Он взял бутылку, вытер горлышко и сделал несколько глотков. Дрожь прошла по его усталому телу.
— Спасибо, — сказал он, возвращая бутылку.
У оборванцев были прыщавые лица и тусклые глаза алкоголиков. Один из них хриплым голосом начал рассказы-\'\' вать какую‑то нелепую историю. Собутыльники хохотали до слез.
«Сэм и эти двое нашли выход, — подумал Коллинз. — Пывт, заливают горе вином. Что толку беспокоиться и искать работу? Сэм отказался от этой мысли»
— …И вот, пока мы отсыпались, — продолжал рассказчик, — один из садовников привязал мои ноги к ногам Джека. Понимаете? Когда мы проснулись, я встал и попробовал уйти, но тут же грохнулся на землю; потом встал Джек и тоже грохнулся. Садовники следили за нами из‑за кустов. Вот это была потеха, так потеха! Ну и ржал же я — подохнуть можно!
«Подохнуть можно!» — вот что он сказал. Расстроенный рассудок Коллинза уцепился за эти слова.
«Подохнуть можно!» — Коллинз повернулся и пошел прочь.
— Спасибо за выпивку, дружище! — визгливо крикнул ему вслед один из оборванцев. Но Коллинз не слышал ничего.
Прихрамывая, он шел вперед и думал: «Пропадает человек. Подохнуть можно…» Слова пьяницы не выходили у него из головы.
Когда Коллинз дошел до города, черные тучи неожиданно заволокли небо и полил дождь. Коллинз поплотнее запахнул пальто и засунул руки в карманы. Вскоре вода просочилась в сандалии, стертые пальцы разболелись еще сильнее. С трудом передвигая ноги, человек продолжал блуждать под проливным дождем. Дешевое вино бродило в пустом желудке и вызывало тошноту.
«Что толку? — думал он. — Сколько все это может продолжаться? За три года всего лишь несколько полных рабочих дней. Недельное пособие — похлебка и десять шиллингов. Ни еды, ни одежды. Только счет за квартиру или «убирайтесь вон!» И долги, сплошные долги… Свет выключен, швейная машина заложена, Мэри высохла, как скелет, дети разуты, дрова на исходе… Подохнуть можно!»
Ночь наступила неожиданно. Тускло замерцали огни. Рассекая дождь, навстречу холодному ветру со свистом пролетали автомобили. А человек все шел и шел, ему было все равно, куда он идет.
На углу какого‑то переулка он остановился и устало прислонился к стене.
«Лучше вернуться домой и выпить чаю», — подумал он.