Под любым предлогом девушки старались оттянуть разговор с родителями.

Если девушка была совсем уж не в силах объясниться с родителями, я сам, случалось, делал это за нее. Для разговора с родителями, я выбирал время, когда самой девушки не было дома.

Вспоминаю пригородную виллу с гортензиями на внешнем выступе окна. Дверь открыла мать. Из освещенной комнаты позади нее выскочил пес и стал обнюхивать мои башмаки, виляя хвостом в знак приветствия.

- Вам кого? - неуверенно спросила женщина, вглядываясь в мое лицо.

Я назвал свое имя и сказал, что я журналист и мне хотелось бы поговорить с ней, если она не возражает. Есть одно дело, которое мне хотелось бы обсудить с ней, и я рассчитываю на ее помощь.

- А-а! Так это вы? - протянула женщина. - Ну, конечно... Я слыхала о вас. Заходите, пожалуйста. Она улыбнулась:

- Эдит читает ваши статьи, она будет жалеть, что вы приходили без нее. А сейчас ее нет дома.

Это была полная женщина в пестром платье; на талии оно собралось складками, открыв ноги выше, чем следовало. У нее было усталое, раздраженное лицо; но сейчас, когда произошло нечто необычное, обещавшее внести разнообразие в жизнь, лицо женщины просветлело, и жесткие линии рта смягчились.

Она одернула платье и пригласила меня в дом. Я вошел в комнату, где в кресле, протянув ноги к пылающему камину, сидел мужчина, одетый в старый серый джемпер и хорошо отглаженные брюки.

Он просматривал проспект скобяных товаров. Когда я вошел, он положил проспект на пол и встал, напряженно всматриваясь в меня, стараясь угадать причину моего появления.

- Это Алан Маршалл, Джим, - представила меня жена. - Ну, знаешь... тот, что пишет те самые статьи.

- Что?.. - неуверенно произнес мужчина, он повернул голову и озадаченно поглядел на жену, ожидая дальнейших объяснений.

- Статьи... ты же слышишь - статьи! - нетерпеливо пояснила жена, с трудом сохраняя приветливую улыбку. - Которые читает Эдит. Ну, ты же знаешь.

- А! Да, да. - Мужчина вновь обернулся ко мне. - \" Статьи? Верно, верно! Рад познакомиться. Садитесь, пожалуйста.

Мы пожали друг другу руки. Он опустил глаза, и я догадался, что он так и не понял, кто я такой.

- Холодно, не правда ли? - сказал он. - По радио говорили, что в горах снег выпал. Видимо, зима будет холодная.

- Да, похоже на то, - сказал я.

Он заговорил о том, как опасно водить машину ночью но мокрым дорогам, и пожаловался, что нынче развелось множество неумелых водителей.

- Это все молокососы, - сказал он. - Следовало бы запретить им садиться за руль.

Жена слушала его с растущим нетерпением. Наконец она не выдержала:

- Откуда вы нас знаете, мистер Маршалл? - спросила она, подавшись вперед на стуле.

- Я знаком с вашей дочерью, - сказал я. - Она мне очень нравится. Чудесная девушка. Вы - счастливые родители.

- Мы тоже так думаем, - самодовольно улыбнулась мать. - Временами, правда, с ней бывает трудно, что и говорить. Но в наши дни все девушки такие.

- Думаю, что в юности с нами со всеми бывает нелегко, - заметил я и добавил, кивнув на фотографию в рамке, стоявшую на каминной доске: - Это ведь Эдит?

- Да, - сказала мать. - Два года назад, когда она кончала школу.

Она встала, взяла фотографию с каминной доски и, проведя рукавом по стеклу, протянула ее мне.

- Очень похоже вышла, правда?

- Да, - сказал я. - Сразу можно узнать.

Это была цветная фотография, ретушированная, сильно приукрашенная, больше похожая на портрет кинозвезды, хотя сходство с оригиналом и сохранилось. Черные, резко очерченные брови, искусно вырисованные губы, карие глаза под темными штрихами ресниц.

Я видел другое лицо, - лицо, искаженное горем, когда она сидела у меня дома, комкая в руках мокрый платочек. Но в том лице была индивидуальность; в этом, на фотографии, ее не было.

- Действительно, снимок очень искусно раскрашен, - сказал я.

- Да, она совершенно как живая! Такие фотографии значительно лучше, чем обычные черно-белые. - Женщина поставила фотографию на место и снова села.

- За ней сейчас ухаживает превосходный молодой человек. Вы знакомы с ним?

- Нет, незнаком. - Мне нужно было собраться с силами, чтобы сказать ей правду. - Только боюсь, вы ошибаетесь, он отнюдь не превосходный молодой человек. Собственно, из-за него-то я и пришел к вам. Мне очень неприятно расстраивать вас, но, видите ли, ваша дочь просила у меня совета. Дело в том, что она беременна, а этот молодой человек вовсе не собирается на ней жениться.

При этих словах муж и жена резко повернулись, ища взглядом поддержки друг у друга. У женщины вырвалось какое-то восклицание, потом она умолкла, зажав рукой рот. В широко раскрытых глазах ее застыл испуг.

Муж ее вцепился в ручки кресла и наклонился вперед, точно готовясь встать. На несколько мгновений он застыл в этой позе, затем судорожно глотнул - гнев постепенно закипал в нем.

Гнев этот, как мне показалось, был направлен не толь- \" ко против дочери, но и против жены. Взгляд его, устремленный на жену, говорил о многом - муж точно обвинял ее и снимал с себя всякую ответственность за случившееся.

Некоторое время они сидели так, молча, потом жена, пытаясь уйти от взгляда мужа, умилостивить его видом собственных страданий, вскочила и, колотя воздух кулаком, стала выкрикивать с отчаянием:

- Что подумают соседи? Что они скажут? Что нам делать? Что же нам делать?

- Успокойся, - оборвал муж, и так же резко обратился ко мне: - Вы в этом уверены?

- Она сама мне сказала.

- И как давно это с ней случилось?

- Она говорит, три месяца.

Женщина опять страдальчески вскрикнула, потом с внезапной яростью обрушилась на меня:

- Но почему она не сказала нам? У нас не спросила совета? Почему обратилась к вам? Она же вам чужая. Теперь все об этом узнают. Все знакомые узнают. На улице будут тыкать в меня пальцами. Что будет с нами? Об этом она подумала? Почему сразу не сказала нам? Дождалась, когда уже ничего нельзя сделать... А потом пошла к вам. Она опозорила нас, вот что она сделала. Мы для нее ничего не жалели. Воспитывали как принцессу. Мы порядочные люди. Всякий раз, как она приходила после полуночи, я ее предупреждала, чем это кончится. И вот как она нас отблагодарила за все. Она нас опозорила, опозорила.

- Поздно теперь разговаривать, - отрывисто сказал муж. - Ничего не поделаешь. Придется ее куда-нибудь отправить. Необходимо замять дело. - Он обернулся ко мне. - Надеюсь, на вас можно положиться...

\"...Отец придет в ярость, когда вы ему скажете! - предупреждала меня Эдит. - Он будет неистовствовать. Он вас возненавидит. Возненавидит меня. Он захочет меня выгнать\". - \"Этого он наверняка не сделает\", - сказал я. \"Но сделает?! Вы его не знаете!\"

Она в отчаянии озиралась по сторонам, словно за ней захлопнулась дверца западни. \"Лучше бы мне умереть...\"

- ..Я не стану говорить об этом никому, - сказал я ее отцу.

- Что ж, больше, пожалуй, обсуждать нечего. - И он встал, давая мне понять, что пора уходить.

- Прежде чем уйти, - сказал я, поднимаясь, - позвольте мне сказать вам одну вещь. Ваша дочь - порядочная девушка. Она не относится к числу тех девушек, которых люди невежественные называют легкомысленными. Она любила этого юношу и верила, что и он ее любит. Она не сомневалась, что со временем они поженятся. То, что произошло потом, вполне естественно, если люди любят друг друга. Ее ошибка была в том, что она поверила ему. Трагическая ошибка! Она не сумела его понять - в этом все дело. Но каково ей теперь! Она невыносимо страдает. Сейчас больше, чем когда-либо, ей необходимы ваша любовь и сочувствие. Она говорила мне, что иногда думает о самоубийстве. Все будущее вашей дочери зависит от того, как вы встретите ее сегодня. Обнимите ее, когда она придет, скажите, что любите ее. Скажите, что вы верите, что она порядочная девушка. Скажите, чтоб она не тревожилась: что бы ни произошло, вы поддержите ее. Улыбнитесь, погладьте ее по голове. Если вы сделаете это, вы спасете ее. Если же встретите с возмущением и злобой, вы погубите ее.

- Там увидим, - коротко бросил отец. - Приходится думать не только о ее будущем, но и о нашем. Благодарю за то, что пришли.

Жена его опустилась на стул, а я следом за хозяином пошел к двери.

ГЛАВА 26

Среди девушек, приходивших ко мне, были и такие, которые жили в вечном страхе. Им казалось, что они находятся на краю пропасти, скрывающей в своих безднах страшные призраки. Об этих призраках девушки иногда рассказывали мне.

Я почти не был знаком с основами психологии, а о душевных болезнях знал и того меньше. Бывали случаи, когда я заходил в тупик, не знал, что предпринять, и направлял своих посетительниц к психиатру, с которым у меня была договоренность на этот счет.

Передо мной сидела девушка. Она покачивала ногой и напряженно улыбалась. Я открыл дверь на ее стук, и когда она сказала, что хочет поговорить со мной, я пригласил ее в комнату; войдя, она села и стала молча озираться по сторонам.

Это была девушка лет девятнадцати, одетая в темно-зеленую юбку и красную блузку. У нее были тонкие, нежные руки, ногти покрыты красным лаком. Казалось, она изо всех сил старается сохранить неприступное выражение лица, - зачем ей было это надо, я пока понять не мог. Временами, однако, она теряла власть над собой, и тогда вместо застывшей маски я видел перед собой глаза, полные смятения и мольбы; но это выражение исчезало так же быстро, как появлялось, и вполне могло быть плодом моей фантазии.

Девушка была хорошенькая, с большими темными глазами и длинными ресницами. Казалось, она обладала большим обаянием, - впрочем, впечатление это, возможно, было обманчивым.

Я старался представить себе, что именно привело эту девушку ко мне. Какая беда заставила ее искать помощи у совершенно чужого человека? Я заметил на безымянном пальце ее левой руки обручальное кольцо и решил, что речь пойдет о женихе, уклоняющемся от брака. Такие случаи встречались сплошь и рядом.

Я сел за письменный стол и повернулся к ней.

- Ну, - сказал я. - Что же с вами случилось?

Казалось, она не слышала моего вопроса.

- Что это? - спросила она, показав на предмет, лежавший на столе.

- Череп коалы, - ответил я.

- Череп коалы, - удивленно повторила она. - Почему череп коалы? И почему - у вас на столе? Разве вас интересуют черепа и смерть?

- Нет, но меня интересуют коалы.

- Мертвые коалы?

- Скорее, живые. Я нашел этот череп в зарослях. Благодаря этому черепу я теперь больше знаю о живых коалах.

- Пройдет немного времени, и наши черепа будут такими же, - сказала она, вкладывая какой-то тревожный смысл в эти слова. - Такими же белыми, отполированными. И, наверное, они тоже будут валяться в траве - и жуки будут ползать по ним.

Я улыбнулся:

- Что это вы вдруг? Черепа в траве! Боже праведный! Вам больше пристало бы думать о цветах в траве. Видели вы когда-нибудь цветы в траве?

- Видела.

Мысли, казалось, унесли ее далеко от меня. Она подняла руки над головой, словно собираясь потянуться, потом, вздрогнув, опустила их. Подавшись вперед, она взглянула мне прямо в глаза. Однако мне показалось, что смотрит она не на меня, а на какую-то точку в пространстве между нами.

- Я не кажусь вам ненормальной? - спросила, она.

- Н-нет. - Я задумался. - На мой взгляд, вы - очень привлекательная девушка. Возможно, наш разговор показался бы кому-нибудь ненормальным. Может быть, оба мы немного ненормальны. Каждый человек в чем-то ненормален. А разве вы считаете себя ненормальной?

- Да.

- В каком отношении?

- У меня бывают галлюцинации.

- Да, это ощущение не из приятных, - сказал я; глядя в пол. - Что правда, то правда.

- Галлюцинации бывают у меня, когда я еду и трамвае.

Она помолчала и коснулась лба своими бледными пальцами. Потом снова заговорила, на этот раз быстро, взволнованно.

- Я вполне нормальная, работаю в конторе машинисткой, - печатаю письма.

Она вытянула перед собой руки, пальцы ее заплясали, точно по клавишам пишущей машинки. Потом одним взмахом руки она вынула воображаемый лист бумаги из машинки. Продолжая свою речь, она как бы изображала все, о чем рассказывала. Руки девушки ни на секунду не оставались спокойными, выражение ее лица поминутно менялось, как бы оттеняя каждое слово.

- Я болтаю с подругами, я обедаю, я возвращаюсь в пансион к себе в комнату. Я такая же, как все, нормальная. Делаю то же, что все нормальные люди. Хожу в кино, обсуждаю картины с подругами. Встречаюсь с молодым человеком...

Она помолчала и с горечью добавила:

- Когда он бывает в Мельбурне... - Сжав руки, она вдруг пригнулась к коленям, потом, распрямившись, снова взглянула на меня.

Я слушал молча.

- Я нормальный человек, как же иначе. Я была ребенком, росла, играла, шалила, получала шлепки. Потом начала работать, полюбила одного человека, но теперь... теперь...

Она вся подалась ко мне, вытянув руку с поднятым кверху пальцем.

- Мне все хуже и хуже. С каждой неделей. С каждым днем. Когда я еду в трамвае, мне начинают лезть в голову странные мысли, и я не могу совладать с собой. Я думаю о вечности. Ей нет конца. И никогда не будет. И в этой вечности я. Навсегда. И все теряет смысл. Иногда я сижу где-нибудь в уголке трамвая и словно раздваиваюсь - вдруг я уже в другом конце вагона, и вижу себя со стороны, вижу, как я сижу съежившись, в уголке с книжкой, которую не читаю. Вижу, как смотрю перед собой, мимо книги, и думаю: через сто лет все, что живо сейчас, станет прахом. Вы умрете, я умру. Все мы умрем. Все деревья и животные, которые сейчас живы, станут прахом. Я начинаю думать о вселенной. Эта огромная, бездонная пустота. Вечная пустота, в нее можно падать, падать без конца...

Иногда я оставляю себя в трамвае - он дребезжит, дребезжит, кругом гудят автомобильные рожки, - а сама выскакиваю из вагона и лечу вверх вверх, вверх, вверх... И вот я уже стала крошечной точкой, а все лечу. А потом - я исчезаю, меня уже нет.

Но я существую, я сижу в трамвае, прихожу на работу, работаю - и весь день не думаю ни о чем странном. Но вечером, когда я возвращаюсь домой на трамвае, все начинается снова. И дома, в моей комнате, тоже. Ночью, в кровати, когда тикают часы и на стене - тени, страшные, как призраки, я сижу в постели, и все кругом кажется мне ненастоящим.

Она замолчала, руки ее успокоились. Она сидела, сжавшись в комочек, опустив голову, и прекрасные волосы, точно занавес, скрывали ее склоненное лицо. Она рыдала.

Я подошел к ней, поднял ее голову рукой, поцеловал в щеку, потом вернулся на свое место и дождался, пока утихнут рыдания.

- Помогите мне, - сказала девушка; я едва расслышал ее слова.

- Где ваши родители?

- Они живут в Брисбене.

- Вы говорили с ними обо всем этом?

- Нет, нет. Я не хочу их расстраивать. - Она продолжала твердить в отчаянии: - Нет, нет, они не должны знать.

- Послушайте, - сказал я наконец. - И у меня бывают такие мысли. Должно быть, мы с вами очень похожи. Единственная разница между нами - в том, что я управляю своими мыслями, а ваши мысли управляют вами. Я могу забыть о них, заставить себя думать о другом, а вы не можете. И тогда они начинают брать над вами верх; вы просто потеряли контроль над мыслями - только и всего.

Чтобы успокоить ее, я стал рассказывать ей разные истории о себе. Истории, как мне казалось, похожие на ту, которая произошла с ней. Она слушала внимательно, но уже без прежней напряженности.

- Вы ведь знаете, - продолжал я, - что у нас бывают болезни - корь, грипп, простуда, всякие другие. Все они излечиваются. Иногда наш мозг тоже заболевает, и его тоже можно вылечить. Ваш мозг болен. Я не знаю причины болезни, но знаю человека, который может ее вылечить. Он - врач, психиатр, и он вам понравится, как нравится мне. Вот его адрес. Пойдите к нему завтра же. Утром я позвоню ему, он будет вас ждать. Обещайте, что вы пойдете к нему?

- Да, обещаю.

- Хорошо, - сказал я. - И больше ни о чем не тревожьтесь.

Она встала, я поднялся, чтобы проводить ее до двери.

- И еще, - сказал я, - если сегодня ночью вы проснетесь и увидите призраки, посмотрите на край постели, там буду сидеть я и улыбаться вам. И призраки исчезнут.

Она посмотрела на меня внимательно, серьезно.

- Я вам верю, - сказала она.

Уже на крыльце она обернулась ко мне и тихо сказала:

- Вас, вероятно, интересует, как это все у меня началось?

- Да, конечно, но если вы не хотите, можете об этом не говорить.

- Нет, я скажу. Несколько месяцев назад мне делали операцию, запрещенную законом. С тех пор я постепенно стала терять контроль над своими мыслями.

- Что ж, возможно, причина именно в этом.

- Понимаете, человек, за которого я собираюсь замуж, плавает на судне. Я вижусь с ним раз в три месяца. Это очень тяжело. Мы оба копим деньги, чтобы пожениться.

- Постарайтесь выйти замуж как можно скорее, - сказал я.

Год спустя я был на ее свадьбе. На ее лице не было и тени смятения и напряженности. Окружающий мир уже не таил в себе страхов.

Она подарила мне цветок из своего букета.

- Помните, - сказала она, - вы советовали мне искать в траве цветы. Я нашла цветок... Вот он!

ГЛАВА 27

Вначале я получал в журнале за ведение своего постоянного раздела тридцать шиллингов в неделю. Постепенно я заставил редактора довести эту цифру до трех фунтов десяти шиллингов, но на этом прибавки прекратились.

Между тем, помимо основной работы, мне приходилось отвечать на письма и принимать посетителей, обращавшихся в журнал, так что для другой литературной работы времени у меня уже не оставалось. Я считал, что платят мне мало, и решил потолковать об этом с человеком, который тоже вел целый раздел в нашем журнале.

Мой коллега писал под псевдонимом Колин Стрит: это был врач - сексолог {Врач-социолог, занимающийся вопросами пола, (прим, перев.)} с мировым именем. Его статьи, вызывавшие нападки и часто суровое осуждение, неизменно пользовались широкой популярностью у читателей, благодаря чему их продолжали печатать, несмотря на все попытки религиозных обществ устранить его из редакции, а то и вовсе упрятать за решетку.

Он много лет прожил в Лондоне и имел обширную практику. Его перу принадлежали несколько книг о проблемах пола, его часто цитировали в работах, посвященных этим вопросам.

Меня довез до Сиднея на своем грузовике знакомый шофер. Приехав в город, я отправился искать квартиру Колин Стрита, жившего в Элизабет-Бэй. Долго пробирался я по узким, извивавшимся между зданиями улочкам и наконец очутился перед огромным доходным домом с отдельными квартирами, по виду больше похожими на кроличьи садки, чем на человеческие жилища.

Дом был мрачный и неприглядный. Гранитные ступени вели к облупленным дверям с большими бронзовыми кольцами. Я живо представил себе внутренность этих домов: высокие потолки, с лепными украшениями в виде купидонов и акантовых листов, мраморные часы и сохнущие аспидистрии.

Я постучался в одну из таких дверей, мне отворила экономка - женщина средних лет, с бесстрастным выражением лица отлично вышколенной прислуги. Ее глаза смотрели на меня холодно и равнодушно, - они оценивали и выжидали.

Я назвал свое имя, сказал, что ее хозяин ждет меня; по короткому, безразличному \"проходите\" экономки я понял, что мое объяснение принято, и пошел вслед за ней по устланной ковром прихожей.

Она провела меня через длинную комнату, по стенам которой стояли буфеты, полные серебряной утвари. Там были чайники, кофейники, вазы для фруктов, кувшины, подносы с красивой чеканкой. Два буфета были отведены под судки для пряностей. Каждый состоял из четырех миниатюрных сосудов - для перца, соли, горчицы и острого соуса, - вставленных в серебряные кольца, которые держались на одном стержне; стержень этот заканчивался ручкой, отполированной прикосновением многих людей, которых, вероятно, уже давно не было в живых.

Судки стояли тесными рядами, как символ того времени, когда их теперешний владелец находился в зените славы и богатства.

Начищенное серебро сверкало, на роскошном дереве буфета не было ни пылинки. Комната производила гнетущее впечатление, она была насыщена тоской о прошлом и ароматом лаванды, чьи листья лежали где-то в муслиновых саше в глубине буфетных ящиков. Здесь не было человеческих лиц, ничего живого, одни только вещи.

Экономка привела меня в библиотеку - большую комнату, обшитую панелями темного дерева, уставленную книжными шкафами и громоздкими креслами с кожаной обивкой. Большие окна прорезали одну из стен, и сквозь них виднелись углы и выступы зданий, как две капли воды похожих на то, в котором я находился.

Экономка вышла, и через минуту в комнате появился высокий мужчина, который направился прямо ко мне, протягивая пачку сигарет.

- Курите? Возьмите сигарету, - сказал он.

Вид его привел меня в замешательство. Я извлек из предложенной мне пачки сигарету и некоторое время разминал ее в пальцах, стараясь освоиться с впечатлением, которое произвел на меня этот человек.

Колин Стрит был высок - больше шести футов, на нем был темный тесноватый пиджак и такие же брюки. Длинные тонкие ноги поддерживали грузное туловище, жилет с трудом сходился на животе.

Плотно облегающие круглый живот брюки едва доставали до лодыжек, где начинались синие носки, на ногах были начищенные черные ботинки.

Шеи у него не было - голова уходила прямо в плечи, которые начинались от ушей и напоминали своей линией скат зонтика; скулы были шире висков. Он носил очки, черные усы его были аккуратно подстрижены.

Колин Стрит поднес пламя золотой зажигалки к моей сигарете и опустился в кресло, вытянув одну ногу и согнув другую так, что колено оказалось выше сиденья.

- Уф! - Он удовлетворенно вздохнул, будто радуясь долгожданному отдыху.

Мой пристальный взгляд, по-видимому, немного раздражал его. Разговаривая, он смотрел не на меня, а в потолок, сложив вместе кончики пальцев обеих рук. Но потом, очевидно составив определенное мнение о моих умственных способностях и решив, что я уступаю ему в остроте ума, он перестал интересоваться потолком. Выпрямившись, он устремил взгляд своих темных, слегка насмешливых глаз прямо на меня, уже уверенный в своем превосходстве.

Я изложил ему причину своего визита, объяснил, что, по-моему, мне платят слишком мало. Сравнив названную мной сумму с той, которую получает он сам, он, вероятно, сумеет определить, сколько мне следовало бы получать по справедливости.

- Дело вовсе не в ценности ваших статей, - ответил Колин Стрит. Оплата их зависит от вашего умения убедить, что они ценны и необходимы. Обладая этим умением, вы утверждаете свое положение и создаете репутацию. Я считаю, что вам платят как раз столько, сколько вы стоите. Сколько, вы сказали, вы получаете?

- Три фунта и десять шиллингов.

- Три и десять - да, все правильно. Так вот, мне платят пятнадцать фунтов за то же количество слов. - платят, воздавая должное моему умению убедить редактора в том, что я стою таких денег. Вы же не обладаете подобным талантом и, следовательно, всегда будете получать плату, которую лично я счел бы нищенской. На вашем месте я относился бы к этому спокойно. Довольствуйтесь своим положением. Обществу нужны и такие люди, как вы, чтобы обеспечить жизненный комфорт тем, чьи потребности превосходят ваши,

Я слушал его с наслаждением. Должно быть, думал я, подобное чувство испытывает энтомолог, наткнувшись на редкостную разновидность осы, о которой он читал, но которую никогда не видел. Мне хотелось, чтобы он продолжал излагать эти чудовищные, с моей точки зрения, взгляды и, тем самым, помог мне попять людей с таким же, как у него, складом мышления. Я только опасался, как бы он не сказал чего-то, с чем я мог бы согласиться, и не лишил меня радости первооткрывателя.

- Значит, по вашему мнению, мой долг - жить в бедности, чтобы другие могли жить в роскоши? - спросил я. - Вы, следовательно, считаете, что жизненных благ не может хватить на всех?

- Дело не в этом, - терпеливо стал объяснять мой собеседник. Разумеется, их хватит на всех, если каждый будет довольствоваться тем, чего он заслуживает. Вы не достойны того, чего достоин я. Моя служанка, например, может жить впятером в одной комнате. И быть при этом вполне счастливой. Ее нервы отличаются от моих. Должен ли я стремиться избавить ее от существования, которое соответствует ее вкусу и потребностям и удовлетворяет ее, для того, чтобы, подобно мне, она жила в роскоши? Какой вздор! Да это было бы для нее величайшим несчастьем!

- У меня два \"роллс-ройса\", - продолжал он, устраиваясь поудобнее в кресле. - У меня никогда не возникает желания ездить одновременно в двух машинах, но мне нужны именно две - на случай, если с одной произойдет поломка. Раз для моего спокойствия и счастья, а также успешных занятий своим делом мне нужны два \"роллс-ройса\", значит, я должен их иметь. А моя служанка должна иметь на семью в пять человек одну комнату. Благодаря этому она лучше выполняет свои обязанности. Мадам Мельба не могла бы жить так, как моя служанка. Она попросту была бы не в состоянии петь. Ей нужна роскошь. Следовательно, наш долг - предоставить ей эту роскошь, хотя бы ради удовольствия слушать ее пение.

- Значит, по-вашему, мне роскошь не нужна?

- Безусловно, нет. Вы одеты опрятно, но костюм на вас дешевый. По одежде можно судить о вашем вкусе. Вы не умираете с голоду. Жить в доме вроде этого было бы для вас поистине несчастьем. Если употребить избитое и весьма туманное выражение, которое я прочел в одной из ваших статей, вы видите счастье в борьбе за лучшее будущее. Вы находите удовольствие в сочувствии беднякам. Если бы вы жили в условиях, подобных моим, вы не могли бы сочувствовать беднякам: это было бы неуместно. Только живя в бедности, вы способны будете создать нечто достойное. Вы должны лелеять свою бедность, ибо ваш талант порожден ею.

Когда вы в первый раз упомянули о своем жалованье, вы сделали это неловко, точно разговор о деньгах кажется вам чем-то недостойным. Вы почти извинялись, когда говорили, что получаете слишком мало: тогда как в глубине души вы считаете большим счастьем то, что вам вообще что-то платят.

Нет, нет, для человека с таким характером, как ваш, вы получаете предостаточно. Работа ваша не имеет к этому ровным счетом никакого отношения. Дело отнюдь не в ее подлинной ценности, а в уменье убедить других в том, что она важна и необходима. Вся суть в умении смиренно довольствоваться жизнью в тех условиях, которые предоставило вам общество. Поднять вас до моего уровня жизни - если бы это даже было возможно, значило бы оказать вам дурную услугу. Вы были бы несчастны. Вы тратили бы свои деньги на ненужные вещи. Исчезла бы основная причина, побуждающая вас писать. Скудное существование вам просто необходимо - это стимул, в котором вы нуждаетесь. Талант художника расцветает в бедности: деньги и комфорт для него губительны.

Я улыбнулся ему.

- Вот это мне нравится, - сказал он. - За долгие годы у вас выработалась защитная реакция, которая вызывает у меня интерес. Сожалею, что не могу пригласить вас остаться пообедать. Я - диабетик и сижу на специальной диете. Да и вообще предпочитаю есть в одиночестве.

Я сделал движение, намереваясь встать.

- О нет, не уходите! - Он остановил меня, подняв огромную бледную руку с длинными пальцами. - Мы выпьем по рюмке мадеры. Ваше общество доставляет мне удовольствие,

Он достал из шкафа бутылку вина, наполнил две рюмки и одну из них протянул мне. Потом закурил вторую сигарету.

- Это сигареты особого сорта. Вероятно, вы с большим удовольствием будете курить свои.

- Их делают специально для вас? - спросил я.

- Да. На них моя монограмма.

Большими шагами он стал мерить комнату.

- Не думайте, - продолжал он, - будто мне неизвестно, что такое голод. Известно! Мой отец был поляк; он бежал из Польши, перешел границу под выстрелами. Мне тогда было двенадцать лет. Сначала мы жили в Англии, а когда мне исполнилось восемнадцать, переселились в Австралию.

Здесь отец разбогател на торговле готовым платьем. Я был младшим сыном, и мне единственному удалось извлечь какую-то пользу из отцовского состояния. Он смог дать мне университетское образование. Братьям повезло меньше. Я вернулся в Англию и открыл врачебный кабинет на Харли-стрит. Первое время пока я не завоевал прочного положения - я мог позволить себе тратить только шесть пенсов на завтрак и шесть пенсов на обед. Так что я знаю, что значит жить впроголодь. Я знаю, что значит сидеть без денег. И именно поэтому умею их ценить.

Он перестал шагать по комнате, выглянул в окно, потом снова повернулся ко мне.

- Я многого добился, - сказал он. - Перед тем как я покинул Англию, у меня было двадцать слуг, дом на Харли-стрит и загородный особняк.

Недавно я получил письмо от моего лондонского агента с предложением продать эти два дома за пятнадцать тысяч фунтов каждый. Я принял предложение; но сегодня утром узнал, что фунту угрожает девальвация. Я немедленно телеграфировал, чтобы продажа была приостановлена. Зачем мне эти тридцать тысяч, если фунт обесценится!

- Но ведь девальвация коснется всех без исключения, - возразил я. - Вы все равно останетесь богатым человеком.

- Вы - полный профан в денежных делах, - резко сказал Колин Стрит.

Он на мгновение задумался, глядя в пол. Потом прошептал:

- Деньги... - Повернув голову, он посмотрел мне в глаза. - Интересно, что стали бы с ними делать вы?

- Я знаю одного человека, - продолжал он с живостью, расхаживая по комнате, - меня уговорили лечить его даром. Он долго был без работы и устроился наконец на службу с жалованьем в двенадцать фунтов в неделю. И вы знаете, что сделал этот человек? Еще не начав работать, он купил радиоприемник за двадцать семь фунтов десять шиллингов.

- У вас есть радиоприемник, - заметил я. - Почему бы и другому не иметь его?

- То есть как это? - удивленно воскликнул он. - Даже я хорошенько подумал бы, прежде чем заплатить двадцать семь фунтов десять шиллингов за радиоприемник.

- Уж не хотите ли вы сказать, что согласны отказывать себе в желаниях. Ну скажите, положа руку на сердце, - вы ведь покупаете все, что вам захочется?

- Ничего подобного.

- В таком случае, вы просто копите деньги, как обыкновенный скряга.

Он начал оправдываться:

- Должен же я подумать и о старости. Приходится заботиться о будущем.

- Совершенно верно; и я тоже должен заботиться о своем будущем, потому-то я и обратился к вам.

- Вам нечего терять, - заявил он. - А когда терять нечего, нет причин для беспокойства. Если произойдет крах, на вас это не отразится, а я пострадаю. Мои деньги помещены недостаточно надежно. Я должен все время думать, как бы не потерять их. Богатство налагает огромную ответственность; вы и понятия о ней не имеете. Вам не требуется никаких усилий, никакого напряжения, чтоб сохранить свое положение. Всю жизнь вы будете вести существование, к которому привыкли. Я вовсе не уверен, что то же самое можно сказать обо мне.

- К счастью, у меня есть деловая хватка. - Он прошелся из конца в конец комнаты, размахивая гибкой, сильной рукой. - Я доказал это в Англии. Мои дома по-прежнему принадлежат мне. Да. - Он задумался. - В Англии у меня был свой \"роллс-ройс\", и я нанимал шофера за тридцать шиллингов в неделю.

- Какая нищенская плата! - заметил я.

- Со временем я повысил ее до двух фунтов, и шофер мой жил как король. Он был великолепный шофер. В этом заключалось его призвание - быть шофером, и ничем иным.

- А каково ваше призвание? - спросил я.

- Я - прирожденный буржуа, - сказал он.

- Любопытно, что вы говорите это с гордостью, - заметил я. - Какое тяжелое детство, должно быть, выпало вам на долю, сколько горькой зависти и неудач вы, наверное, испытали!

Он остановился и взглянул на меня с интересом. Некоторое время он внимательно рассматривал меня.

- А вы могли бы неплохо писать, - сказал он наконец; и добавил, как бы про себя: - Странное сочетание - мужчина и ребенок. Проблески безошибочной интуиции... - Потом, уже обращаясь прямо ко мне: - Вы ведь не получили образования?

- Не получил.

- Жаль.

Он снова закурил.

- Я часто думаю, - сказал он, - что пути господни неисповедимы. Каждый раз, как церковь обрушивает на меня свой гнев, мои доходы возрастают. Сейчас этот доход равен десяти тысячам фунтов в год. После того как некоторые католические патеры стали поносить меня с амвона, моя практика настолько выросла, что мне пришлось купить второй \"роллс-ройс\". А когда и протестантские священники включились в травлю, я вынужден был добавить \'К приемной еще одну комнату, так увеличился наплыв пациентов. Потом в бой вступила христианская ассоциация женщин, - в результате чего я нанял еще одну сиделку. Все это чрезвычайно радует меня. Одна церковная община послала депутацию к редактору с требованием перестать печатать мои статьи. Он исполнил это требование - и тираж журнала сразу же упал на несколько тысяч. Ему пришлось снова обратиться ко мне - предложив, разумеется, повышенную оплату.

Мои публичные лекции о проблемах пола тоже встречают в штыки. Однажды я узнал, что на мою лекцию придет целая группа религиозных фанатиков, чтобы освистать меня и добиться моего ареста. За два дня до этой лекции я послал комиссару полиции двадцать бесплатных билетов и учтивое письмо, поясняющее, как важно, чтобы полицейские, которым по службе приходится сталкиваться с сексуальными извращениями, послушали мою беседу, где в доступной форме я растолкую самую суть дела.

Я подчеркнул, что считаю своим долгом посвятить часть лекции разъяснению обязанностей полицейских, имеющих дело с сексуальными преступлениями. Словом, это было очень хорошее письмо. И вот перед началом лекции первые два ряда заполнились полицейскими в форме. Когда в задних рядах начался шум, полицейские, все, как один, поднялись с мест. В зале сразу же воцарилась полная тишина. Это была, пожалуй, самая удачная из моих лекций.

- Вот вы говорили о ненависти, которую возбуждаете в некоторых людях, сказал я. - Как вы относитесь к этому?

- Собака лает - ветер носит, - отозвался он. - Люди - те же скоты. Всех их следовало бы истребить. - В первый раз на лице его появилась улыбка.

- Включая вас, разумеется?

- Нет, немногие исключительные личности должны быть сохранены. - Он картинно взмахнул рукой. - Но у большинства людей разума не больше, чем у животных. Без них земля стала бы куда более приятным местом.

Эти типы звонят мне, - не называя себя; они ругают меня ублюдком и всячески поносят. Я не возражаю против того, чтобы меня называли ублюдком, так как, в сущности, ничего не имею против ублюдков. Скорей, они мне даже нравятся. Большинство людей почему-то бросается на вас с кулаками, стоит назвать их ублюдками. Я не из их числа.

Но против некоторых ругательств я возражаю из принципа. Одно время мне регулярно звонил какой-то субъект и, злобно прошипев: \"Абортмахер проклятый\", - тут же вешал трубку. Я безошибочно узнавал его голос, его звонки стали для меня своего рода развлечением. Я притворялся, будто ничего не слышу. Беседы наши обычно проходили в таком духе:

\"Это доктор Стрит?\"

\"Алло, алло!\"

\"Абортмахер проклятый!\"

\"Алло, алло! Говорите же. Ничего не слышно\".

\"Я говорю - абортмахер проклятый!\"

\"Алло! Если вы звоните из автомата, нажмите кнопку\".

\"Абортмахер проклятый!\"

\"Алло, я вас все-таки не слышу\".

\"А-борт-махер про-кля-тый!\"

\"Алло! Постучите по аппарату!\"

В конце концов \"собеседник\" бросал трубку.

- Меня чаще всего оскорбляют в письмах, - заметил я.

- О, таких писем я получаю несметное количество! Кто-то регулярно шлет мне письма из Америки. Должно быть, какой-то сиднеец отправляет их другу в Америку, а тот пересылает мне. Увы, приходится привыкать и к брани и неблагодарности человеческой. Одолжите человеку деньги, и он станет вашим врагом; займите у него - и лучшего друга вам не сыскать. Если вы свысока смотрите на людей, они сияют при первом знаке внимания с вашей стороны; проявите к ним уважение - и они станут вас презирать.

- В Австралии каждый поденщик воображает, будто он ничуть не хуже своего хозяина. В Англии у меня никогда не было хлопот со слугами; здесь же невозможно добиться, чтобы вас прилично обслуживали.

Некоторое время тому назад я дал в газете объявление, что ищу секретаршу. Явилась девица. По ее словам, она была сущим кладом. Я решил взять ее на испытательный срок. Не прошло и двух дней, как она прожгла мои резиновые перчатки. Дело не в цене, но их нелегко достать. Затем девица эта погубила весь мой запас редких медикаментов. А я выписываю их из Англии. Девица оказалась нерасторопной, печатала плохо, к тому же неграмотно. Я вызвал ее к себе.

\"Я больна, - захныкала она. - Если бы вы знали, как я нездорова\".

\"Что с вами?\" - спрашиваю.

\"Вчера я три раза падала в обморок\".

\"Что-то я не видел, чтобы вы падали в обморок, - говорю. - Должно быть, это происходило в мое отсутствие\".

\"Я очень плохо питаюсь\", - заявляет девица.

\"Как плохо? - удивляюсь я. - Я же заплатил вам вперед четыре фунта десять шиллингов\".

И, представьте себе, у нее хватило нахальства сказать:

\"Мне этого мало\".

\"Сколько вы тратите в неделю на сигареты?\" - спрашиваю ее.

\"Пятнадцать шиллингов\", - говорит девица.

\"Раз вы позволяете себе тратить пятнадцать шиллингов в неделю на сигареты, вместо того чтобы прилично питаться, будьте любезны падать в обморок в свободное время, - заявляю я. - А в рабочее время - никаких обмороков\".

- С тех пор девица немного подтянулась, но, боюсь, все-таки придется избавиться от нее.

То же самое и с моей служанкой. У меня диабет, и мне приходится ставить на ночь у постели две больничные посудины. Я попросил служанку опорожнять их каждое утро.

\"Что? - возопила она. - Чтобы я выливала горшки?! Ну, знаете, это слишком!\"

\"Моя милая, - возражаю я. - Носили ли вы когда-нибудь свою мочу в больницу к доктору?\"

\"Как же, носила\".

\"Ему приходилось выливать бутылки, которые вы приносили. Так вот, я тоже доктор. Если вы отказываетесь делать то, что я говорю, вам придется взять расчет\".

Служанка отправилась на кухню решать вопрос. Немного погодя она вернулась и опорожнила посудины. Надеюсь, что она и впредь будет это делать - мне очень не хотелось бы менять прислугу.

Закончив рассказ, он с видимым облегчением опустился в кресло.

Мои карманы были переполнены письмами от девушек. Я собирался обсудить с ним эти письма, если он согласится помочь мне. Я достал письма и попросил его высказать мнение о вопросах, затронутых в них; эти вопросы, - сказал я, - больше по его части, чем по моей.

Он очень быстро, внимательно разобрался в каждом письме: все, что он говорил, было дельно и справедливо.

Я заговорил о своем разделе в журнале и выразил удивление по поводу того, что письма, затрагивающие одни и те же проблемы, поступают циклически. Случается, что целыми неделями со всех концов Австралии все пишут мне чуть ли не об одном и том же. Внезапно поток таких писем прекращается, с тем чтобы через год-два опять возобновиться.

Создается впечатление, что по Австралии прокатывается волна недовольства чем-то, заставляя женщин и девушек из разных концов страны засыпать письмами журналиста, занимающегося этими вопросами. Потом волна спадает, жизнь входит в обычное русло.

Колин Стрит слушал меня с некоторым интересом, но чуть иронически, как человек, которому все это давно известно.

- Все журналисты, пишущие о том, что волнует женщин, сталкиваются с этим явлением, - сказал он. - Мне не раз приходилось беседовать на эту тему с журналистами в Англии и в Америке. И сам я тоже сталкивался с этим, - как и вы, очевидно. Истерия заразительна - вот возможное объяснение... Впрочем, никто в точности не знает, в чем тут дело. Да и вопросы, затрагиваемые в письмах, ничего не разъясняют. Вариантов много. То речь идет о грубом муже, то о девушке, притесняемой суровым отцом, о несчастной любви, о бегстве из дома - и так далее и тому подобное. Такого рода письма приходят всегда, но иногда они вдруг начинают идти потоком. Ваши корреспондентки, по всей вероятности, гораздо больше подвержены таким эпидемиям, чем мои. Ведь вы имеете дело с молодежью.

Меня не удовлетворили его слова, поскольку они ничего не объясняли. Причина этих эпидемий мне стала ясна лишь спустя два года, в течение которых я составлял своеобразные таблицы, пытаясь с их помощью проследить, в какой мере наплыв однотипных писем зависит от ряда факторов, оказывающих влияние на всю страну.

Скажем, в Австралии приобретала популярность песенка о неразделенной любви (\"Я хотела б, чтоб кто-нибудь меня полюбил\") или песенка о суровом отце, запретившем встречи с любимым (\"Остались мне одни воспоминания\"), и тотчас же на меня обрушивался поток писем, в которых речь шла именно о подобных вещах. И так до тех пор, пока эти песни не вытеснялись новыми.

Такой же поток писем вызывали и кинофильмы о проблемах молодежи, демонстрировавшиеся по всей Австралии.

Колин Стрит не стремился к новым открытиям в мире, который он однажды уже подверг исследованию; этого человека вполне устраивала тихая гавань, обретенная ценой прежних усилий.

- Существуют явления, которых мы не можем понять, - заключил он, вставая с кресла, и добавил: - А теперь пойдемте, я покажу вам свою коллекцию столового серебра.

Мы прошли в ту комнату, где шпалерами стояли буфеты, и тут он, как истинный знаток, стал говорить о своем увлечении.

- Почему вы питаете такую слабость к судкам? - спросил я.

- Потому, что из всего, что когда-либо украшало обеденный стол, они наиболее интересны и наиболее полезны. К тому же, они красивы. Очень жаль, что время их проходит. Вместе с ними уходит и изящная, красивая жизнь. Теперь соль у нас подается в солонках, перец в дешевых перечницах, горчицу мы покупаем в готовом виде - отвратительно!

Провожая меня к выходу, Колин Стрит сказал:

- Пожалуй, вы стоите больше, чем три фунта десять шиллингов в неделю. Потребуйте-ка семь фунтов...

На следующее утро я отправился к редактору Эдварду Рэмкину и получил свои семь фунтов; впрочем, он долго колебался, прежде чем согласиться на это.

- И все-таки я сомневаюсь, стоят ли ваши статьи таких денег, - угрюмо заметил он. - Я плачу деньги в зависимости от того, какую ценность статьи представляют для моего журнала; и тут мнение автора ни при чем. Я не допущу, чтобы мне навязывали свое мнение и диктовали, что ценно и что нет. Говорю это вам, чтоб вы не вздумали снова обращаться ко мне с просьбами о прибавке. Будь вы столь же благоразумны, как Колин Стрит, я был бы спокойнее за ваше будущее в моем журнале.

Слушая его, я испытывал странное чувство нереальности. Эдвард Рэмкин, Колин Стрит, я сам... Все мы были только марионетками, хотя и воображали себя независимыми, свободными людьми.

Мы все притворялись, все видели друг в друге врага, все были жертвами истории, которой сами же помогали повторяться. Освободиться, стать настоящими людьми мы могли, лишь избавившись от чего-то, что унижало каждого из нас.

И мне вдруг представилось, как я ползаю на коленях, бок о бок с другими, себе подобными, - ползаю, собирая монеты в комнате, за дверью которой слышится детский плач...

Любой ценой я должен вырваться из этой мрачной комнаты. Прочь отсюда, прочь!