– Или, может быть, ты бы никогда больше не захотела меня видеть.

– Все равно так и вышло, – напомнила я. – Ты потерял меня. Уничтожил то, что у нас было.

– По крайней мере, какое-то время мы были вместе.

Я усмехнулась, но моя ярость вновь прорвалась наружу:

– Но ты все это время был в аду. Так оно того стоило? Те несколько лет, что мы провели вместе?

– Как эгоист, я хочу сказать «да», – ответил он. – Потому что ты стала моим убежищем. Но мне очень больно от того, как я с тобой поступил.

Некоторое время мы сидели молча. Дин сделал глоток воды.

– Если бы я позвонил в полицию той ночью и ты узнала бы, что я сделал, ты бы тут же бросила меня и забыла обо мне. Мы ведь едва знали друг друга.

– Не будь так уверен, – ответила я. – Мне с первых дней было ясно, что между нами особенная связь. Оглядываясь назад, скажу, что, если бы ты все мне рассказал, я бы тебя поддержала. Ты забываешь, что я прекратила отношения с отцом? Я оставила всю свою семью ради тебя. Вот как безумно я тебя любила.

Он опустил голову.

– Может быть, я просто не верил, что достоин такой любви. Мой отец всегда говорил мне, что я ничтожество. Больше всего я боялся закончить как он. Одиноким. Никчемным. В тюрьме.

– Так вот чего ты боялся больше всего? – разочарованно спросила я. – А я – потерять тебя. Спасибо, что дал мне понять, какое место я занимала в иерархии твоих ценностей.

Он поднял глаза, и мне пришлось перебороть внезапный дикий порыв броситься вниз головой в измученные глубины его души и сказать ему, что все будет хорошо.

– Не проходит и дня, – сказал он, – чтобы я не думал о тебе. Но мне пришлось отпустить тебя, особенно после того, как ты снова вышла замуж. Я хотел, чтобы ты двигалась дальше и была счастлива. Поэтому я решил, что мой позор и одиночество будут моим покаянием.

Я повернулась к нему.

– Ты же не виноват в ее смерти. Если она толкнула тебя…

– В первую очередь я виноват в том, что вступил с ней в связь, хотя знал, что это неправильно. Иногда я думаю об этом, и мне кажется, что в меня вселился кто-то другой. – Он печально посмотрел на меня. – На какое-то время ты стала моим спасением. Когда мы переехали в Майами, было легче заблокировать воспоминания, сделать вид, что этого никогда не было.

– Пока я не захотела ребенка, – сказала я. – Поэтому ты решил уйти от меня?

– Нет, – ответил он. – Я уже давно думал об этом и просто ждал подходящего стечения обстоятельств.

– Каких обстоятельств?

– Я должен был остаться в самолете один. Обычно там была бортпроводница, а иногда и второй пилот.

– Как ты это сделал? – спросила я. – Как ты заставил свой самолет исчезнуть? Детективы сказали, что Мелани Браун работала над исследованием о пропаже самолетов над Бермудским треугольником. Ты использовал какую-то технику из ее диссертации?

Он опустил голову.

– Нет. Это не имело ничего общего с тем, что она пыталась доказать. Все, что я сделал, это быстро снизился до очень малой высоты, пока не оказался настолько низко, что радар меня не видел.

Я не могла в это поверить. Все было так просто. И все же это породило в моем сознании чудовищную одержимость безумными теориями и объяснениями.

– И все? – спросила я. – Куда ты направился? Ты не мог таким образом проделать весь путь до Австралии. Тебе пришлось бы по крайней мере остановиться на дозаправку.

– Я полетел в Колумбию, оставил там самолет, получил поддельный паспорт от людей, с которыми познакомился на одной из вечеринок Майка Митчелла. Затем забронировал билет в Сидней.

– Что значит – оставил там самолет? Просто бросил?

Он покачал головой, словно не желая отвечать на вопрос.

– Ты его продал? Кому? – До меня начало доходить. – Дай угадаю. Кому-то, кого ты встретил на вечеринке Майка.

Он торжественно кивнул.

– Они заплатили мне наличными. Этого было достаточно, чтобы добраться сюда, купить парусник и начать бизнес.

– О боже, Дин.

Я стояла на камбузе у столешницы и смотрела на небо через маленькое окошко над плитой. Я поймала себя на мысли о том давнем дне в кабинете отца, когда он пытался убедить меня, что Дин недостаточно хорош для меня. Я встала на сторону Дина и бросила отца, который настаивал, что он только пытался меня защитить.

Я представила, как отец сейчас смотрит на меня сверху вниз и произносит: «Я же тебе говорил».

Теперь я сама была матерью. Может, мне пора было простить папу, потому что я наконец-то поняла его потребность защищать. И все же, если бы он только мог доверять мне настолько, чтобы позволить мне разобраться во всем самой… может, я бы разобралась.

Но Дин тоже по-своему пытался меня защитить.

Над яхтой парила морская птица. Я смотрела, как она планирует на ветру. Когда она исчезла из виду, я вздохнула.

Я так устала от того, что люди считали меня слишком хрупкой и наивной, чтобы я могла сама за себя постоять. Что во мне было такого, что заставляло их думать, будто я не могу справиться с трудностями?

Только Гэбриел так не считал. Он позволил мне прийти сюда одной.

Я стояла на лодке Дина, пол под моими ногами мягко покачивался на волнах. За крошечным прямоугольным окном было ярко-голубое небо. Я никогда раньше не видела такого цвета, и мне вдруг отчаянно захотелось, чтобы Гэбриел сейчас был рядом со мной и мог тоже полюбоваться им.

Я взглянула на Дина, который смотрел в окно, его фигуру исказили пустота и поражение. Я вспомнила, как разозлилась, когда узнала о Мелани Браун. Я изгнала тот кедровый ящик в подвал, будто в нем было что-то ядовитое.

Но сегодня, на этой яхте, мой гнев рассеивался. Остались лишь первые благословенные нотки облегчения от осознания правды, хотя оно и было омрачено жалостью к бедной Мелани Браун и к Дину, совершившему столько ошибок, с которыми он вынужден был смириться. Ошибок, которые он никогда не сможет исправить, если только не найдет способ повернуть время вспять, что было невозможно.

Если бы только он смог мне довериться, понять, что я поддержу его, когда он поступит правильно. Мы бы уже прошли через все это. Но он выбрал другой путь. Он заполз в свою раковину, чтобы жить в кошмаре, который никогда не закончится.

Интересно, почувствовал ли он сегодня, как я, облегчение? Признаться мне в правде после стольких лет – возможно, это было все равно что выдернуть больной зуб. Он всегда боялся, что я узнаю о его преступлении, но теперь тайна была раскрыта. По крайней мере, между нами. Ему больше не нужно было бояться моего осуждения. Вот и все. Эта история закончилась.

– Что теперь будет? – спросил он, когда я вернулась за стол и села напротив него.

В голове всплыла мысль о детективе Джонсоне и визитке, которая до сих пор лежала в моем бумажнике. Дело о смерти Мелани Браун и исчезновении Дина за все эти годы не продвинулось ни на шаг. Но теперь у меня были новости.

Насколько мне было известно, Мелани не разыскивали ни члены семьи, ни близкие. Возможно, поэтому дело было заброшено и не раскрыто. Некому было требовать ответов, некому продолжать бороться за справедливость от имени Мелани. Некому, кроме меня.

– Можно задать тебе вопрос?

Дин кивнул.

– Что случилось с диссертацией, над которой работала Мелани? Детективы сказали, что ее так и не нашли. Мне любопытно: что она узнала об этих пропавших самолетах?

Дин откинулся на спинку скамьи и посмотрел в окно.

– Она так и не разгадала тайну Бермудского треугольника, но сказала, что сделала несколько интересных открытий в области физики элементарных частиц. Я так и не заставил себя прочитать работу, но и уничтожить ее тоже не смог. Не после того, что с случилось Мелани. Поэтому после допроса полиции я вырвал страницу, где она упомянула мое имя, отнес диссертацию в библиотеку и поставил на полку. Я подумал, что в конце концов кто-нибудь наткнется на нее и внесет в каталог или вернет в университет.

Я нахмурилась.

– Сомневаюсь, что твои надежды оправдались, потому что я прочитала о Бермудском треугольнике все, что только можно было достать. И наверняка детективы нашли бы диссертацию, когда проводили расследование. В какой она библиотеке?

– В Нью-Йоркской публичной. В главном отделе.

– В какой секции?

– Не помню. Я был в панике.

Прошли годы с тех пор, как я искала информацию о Бермудском треугольнике. Я хотела оставить все это позади, но решила, что поищу работу, вернувшись домой.

– Выйдем наружу, – предложила я. – Мне нужен воздух.

Дин охотно, но молча последовал за мной, и я поняла, что это уже не тот мужчина, в которого я влюбилась. Этот человек стал узником страха и стыда. Его дух был сломлен.

Когда мы вышли на солнечный свет, я оглядела другие парусники, привязанные к якорям, и туристов в шортах и майках на променаде. Я подошла к блестящему рулю и легонько провела по нему пальцами.

– Красивая у тебя яхта.

Дин сел на скамейку и уперся локтями в колени.

– Я купил ее только в прошлом году. Она куда лучше предыдущей. Теперь у нас больше клиентов. Есть чем заняться.

Я прикрыла глаза от солнца, которое опустилось ниже.

– Слушай, – сказала я наконец. – Я проделала весь этот путь из-за Роуз. Если бы не она, я, наверное, провела бы остаток своих дней, так и не выяснив, что с тобой случилось, но она узнала о сестре и захотела с ней встретиться. Теперь мы здесь, и я наконец узнала правду.

– Да, – ответил он и опустил взгляд. Видеть его таким было ужасно. Я ощущала его боль каждой клеткой тела.

– Дин… – Я дождалась, когда он посмотрит на меня, и осторожно сказала: – Ты должен понять, что тебе нужно сдаться.

Он ничего не сказал. Он просто сидел и смотрел на воду.

– Дин?

Не глядя на меня, он поднялся на ноги и встал у перил. Я подошла и положила руку ему на плечо.

– Если бы только я сразу перевел ее к другому терапевту, – сказал он. – Если бы я только не поцеловал ее в тот день. Она была бы еще жива. И мы с тобой могли бы провести остаток жизни вместе.

Может быть, подумала я.

А может быть, и нет.

Яхта слегка покачивалась на волнах, и я задумалась: сможем ли мы когда-нибудь по-настоящему обрести покой? Дин вдруг шагнул вперед и обнял меня. Поначалу это было странно и неприятно. Я не хотела, чтобы он прикасался ко мне так интимно. Но потом я поняла, что он по-прежнему живет в кошмаре и ему нужно утешение, освобождение или, может быть, отпущение грехов. Я попыталась расслабиться и провела рукой вверх-вниз по его спине, и мы какое-то время держались друг за друга, пока яхту не качнуло внезапным кильватерным следом от другого судна, которое подошло с рифа.

Дин отступил назад и глубоко вдохнул, будто морской воздух придавал ему храбрости.

– Хорошо, – сказал он. – Я пойду в полицию и расскажу, что произошло.

Меня удивило, как легко он согласился. Это показало мне, насколько он сломлен. В нем не осталось сил для борьбы, или, возможно, он чувствовал, что бороться не за что. Эта мнимая свобода на Большом Барьерном рифе никогда не была настоящей.

– Можно мне хотя бы встретиться с Роуз, прежде чем я это сделаю? – попросил он. – Я хочу попросить у нее прощения. За все.

Я задумалась. Часть меня хотела отказать ему, оградить Роуз от знания, что ее биологический отец совершил преступление и сбежал от правосудия. Но не мне было контролировать ее жизнь и пытаться защитить от боли. Я должна была поверить, что она достаточно сильна, чтобы справиться.

Я сказала «да», потому что знала, что Роуз тоже этого хочет.

– Я напишу ей, чтобы она пришла сюда. – Я вынула из сумки телефон и отправила ей сообщение. Она сразу ответила, что уже идет.

Мы с Дином еще немного постояли, наблюдая, как стая морских птиц кружит у рыбацкой лодки.

– Я сказала, что мы встретимся с ней на набережной. Может быть, нам пора идти?

Дин кивнул. Пока мы шли по причалу в торжественной тишине, мое сердце бешено колотилось. Я не могла не задуматься, какой была бы наша жизнь, если бы он не связался с Мелани Браун, и все это на один мерцающий миг, как комета, пронеслось у меня перед глазами. Но я тут же обуздала свое воображение, потому что не было смысла мечтать о том, что могло бы быть. Если бы все сложилось иначе, у меня не было бы той жизни, какой я жила сейчас, – а я любила свою жизнь. Любила мужа, и детей, и наш уютный дом.

Мы с Дином дошли до променада и сели на скамейку в ожидании. Наконец я заметила Роуз, которая шла к нам в длинной юбке с цветочным принтом и облегающей бирюзовой футболке. Ее волосы были собраны в небрежный пучок.

– Вот она, – сказала я.

Дин поднялся.

– Она такая взрослая. Не могу поверить. И она так похожа на тебя.

Я тоже смотрела на Роуз. Ее походка была такой уверенной, и я гордилась ею за то, что она такая храбрая и открытая всему, что может произойти.

Подойдя ближе, она замедлила шаг и сняла солнцезащитные очки. Легкий ветерок играл моей юбкой.

– Роуз, – сказала я. – Это Дин. Твой отец.

Она нерешительно посмотрела на него, а потом аккуратно шагнула вперед и обняла его. Он прижал ее к себе, и меня захлестнула буря эмоций. Мне хотелось оплакивать все потерянное счастье, которое могло бы быть нашим, если бы не смерть Мелани Браун.

Я горевала не только об этой молодой женщине, но и о Дине и Роуз.

Он шагнул назад. Когда он заговорил, его голос дрожал.

– Очень рад познакомиться. После стольких лет.

– И я рада, – искренне ответила она.

Он опустил взгляд.

– Я не знаю, с чего начать. Мы можем сесть? – Он указал на скамейку.

Роуз кивнула и направилась к ней, а я отошла в сторону, оставив их одних.

Через полчаса Роуз и Дин вновь обнялись под палящим солнцем. Она повернулась и пошла ко мне, а Дин направился к своей яхте.

– Куда он идет? – обеспокоенно спросила я.

– Позвонить сотрудникам и разобраться с делами, – ответила она. – Мама… он говорит, что собирается сдаться.

– Я знаю.

Роуз расплакалась, и я крепко сжала ее ладони.

– Так надо, милая.

– Да? – сквозь слезы спросила она. – Ты так думаешь?

– Да. То, что он сделал, было неправильно. Он это знает. И всегда знал. Ему нужно посмотреть правде в глаза.

– Но это было так давно, – возразила она. – Тебе не кажется, что он достаточно настрадался? Он потерял жизнь с тобой и со мной, и он знает это, и он двадцать лет чувствует свою вину перед этой девушкой. Ему до сих пор снятся кошмары. Какой смысл ему теперь сидеть в тюрьме? Он неплохой человек. Просто в молодости у него была тяжелая жизнь. Это сказалось на нем, и это не его вина. И ему было одиноко. Вот почему он связался с ней. Ты же это понимаешь, правда? Он пытался прекратить это, но произошел несчастный случай.

Дождавшись, пока она выплачется, я ответила:

– Да, я все понимаю. Но прятать ее тело в лесу и убегать, как он, было неправильно. Он солгал, Роуз, и нарушил закон. И теперь, когда мы знаем, что он здесь, живой, мы не можем лгать от его имени. Я не смогу жить с этим.

Она повернулась к яхте Дина.

– А мы не можем просто оставить все как есть?

Солнце скрылось за облаком, и воздух стал прохладным.

– Просто отпустить ситуацию? Тебе кажется, так лучше?

– Не знаю. Наверное, нет, я не хотела бы лгать.

Я понимала Роуз. Возможно, Дин был достаточно наказан. Но потом я подумала о теле Мелани Браун в неглубокой могиле в лесу. Обман береговой охраны, кража самолета…

– Не думаю, что Дин тоже хотел бы, чтобы мы лгали. Теперь, когда ему известно, что мы знаем правду, он уже не станет прятаться.

Роуз тяжело вздохнула и посмотрела на облака.

– Я не хочу, чтобы он думал, будто мы его ненавидим. Потому что это не так. Мне очень жаль его, мама, потому что он не может исправить то, что сделал. Это был несчастный случай, и он сожалеет об этом, и я ему верю.

– Я тоже. – Я притянула ее к себе и обняла. – Я горжусь тобой, потому что ты права. Мы не должны его ненавидеть. Я и так провела слишком много лет в гневе. Он жег меня как яд. А Дин провел большую часть своей жизни в страхе, и ему нужно освободиться, пусть даже для этого придется сесть в тюрьму.

Мы обе отошли в сторону и взглянули на его яхту издалека. Я надеялась, он делает то, что обещал. Звонит сотрудникам, разбирается с делами. Но поверить было нелегко. На всякий случай я решила не забывать, что визитка детектива Джонсона лежит в моем бумажнике.

Роуз взяла меня за руку, и мы молча пошли обратно в отель.

Я гордилась тем, что она такая понимающая, что умеет сострадать. Мне предстояло еще многому научиться. Все, что я узнала в тот день, было шокирующим откровением о событиях прошлого и о том, чего я никогда не хотела признавать – что когда-то я любила человека, которого по-настоящему не знала.

Ветер от воды охлаждал мое тело. Я шла рядом с Роуз, не позволяя себе оглянуться. Я предпочла смотреть вперед и погрузиться в мысли о доме. Когда я представила его, теплый и уютный, я увидела лицо Гэбриела.

Глава 32. Дин

После захода солнца на воде был штиль, так что я опустил паруса, прошел на верхнюю палубу и лег на спину, позволив «Джейд» свободно дрейфовать по рифу. Подо мной, в темноте, тысячи видов красочных рыб сновали среди великолепных коралловых садов, которые за эти двадцать лет стали моим убежищем. Лежа здесь один, я созерцал чудо жизни. Каким безмятежным все это казалось, когда яхта медленно, непрерывно кружилась на воде! Свежий аромат морского воздуха наполнял мои ноздри, я восхищался великолепием ночного неба. Луна была полной, и Южный Крест висел надо мной во всей своей красе. Космическая станция пролетела как блуждающая звезда. Пару минут я наблюдал за ней, а потом она исчезла, как по волшебству.

Я вспомнил, как впервые отправился в плавание после захода солнца. Мы с Оливией плавали в Майами на яхте ее сестры. Провели ночь на якоре в маленькой бухточке, вдали от городских огней. Такую же прекрасную, спокойную ночь, как эта.

Но тогда все во мне кричало.

Сегодня мой разум не кричал, что было странно, учитывая, что я обещал сдаться полиции и признаться во всех своих преступлениях. Это был мой самый большой страх. Закончить как мой отец. Наручники. Тюрьма. Позор. Вот от чего я двадцать лет пытался бежать.

Теперь я думал только об Оливии на причале, которая сначала смотрела на меня с осуждением, а потом взяла меня за руку и прошла на мою яхту. Оливия выслушала историю обо всем, что я сделал, а потом сказала, что поддержала бы меня, если бы я позвонил в полицию той ночью. Если бы.

Я думал о Роуз и Сьюзи и обо всем, что я упустил. Я не держал их на руках в младенчестве. Я не учил Роуз кататься на велосипеде и плавать. Я не созерцал ежедневное чудо того, как она растет и взрослеет.

Чувство потери было глубоким и острым. Меня накрыла мрачная неизбежная тень раскаяния. В то же время я почувствовал некоторое облегчение и удовлетворение, увидев Роуз. Она выросла умной, рассудительной, доброй и сострадательной девушкой. Удивительно снисходительной ко мне. Была ли в этом заслуга моих генов? Или только Оливии и Гэбриела, которые подарили ей прекрасную жизнь?

А Сьюзи? Встречусь ли я с ней когда-нибудь? Может быть, однажды.

Я лежал там, медленно кружась в лунном свете, и ощущал странный внутренний покой, какого не было уже больше двадцати лет. Как тихо и безмятежно стало в моей голове!

В памяти всплыло воспоминание: Оливия бросает Зигги теннисный мяч. Оливия готовит завтрак в нашей квартире. Запах бекона. Оливия спит рядом со мной, подложив руку под щеку, ее веки трепещут во сне. Ее поцелуи. Мягкость ее кожи. Ее непостижимая, неожиданная любовь ко мне. И новое, свежее воспоминание – Роуз сидит рядом со мной на скамейке, рассказывает мне о своей жизни и слушает мои признания. Роуз, моя дочь. Прости меня.

Все это были прекрасные воспоминания.

Но были и другие. Первая мучительная, опустошающая ночь без мамы. Резкий взмах отцовской руки и ожог пощечины. Хаотичный побег от горящей машины, прыжки через забор, чтобы избежать полицейских сирен. Мелани, толкающая меня на лестничную площадку.

Легкий ветерок пронесся по палубе, «Джейд» начала медленно качаться. Я прислушивался к звуку своего дыхания, медленному и размеренному, смотрел на полную луну и таинственные галактики, которые должны существовать где-то далеко. Моя жизнь была такой маленькой по сравнению с ними, но незначительной я ее не мог назвать. Все атомы в моем теле произошли где-то в этой огромной Вселенной, и я был сформирован миром, в котором родился. Я сыграл свою роль в появлении в этом мире прекрасного человека. Роуз.

Может быть, нужно было больше формировать, больше перемещать, изменять и вращать. Пережить больше восходов и закатов после пробуждения от кошмара. Сейчас я хотел только мира и свободы. И я знал, как их обрести.

Над морем, залитым лунным светом, вновь пронесся ветерок, я встал и поднял грот.

Глава 33. Оливия

Солнце только взошло, когда я сонно поднялась с постели, открыла раздвижную стеклянную дверь в гостиничном номере и вышла на балкон. Море сияло розовым светом зари. Было чуть больше шести, но молодая женщина на пляже делала стойку на руках и кувыркалась. Несколько минут я наблюдала за ней, ощущая ее беззаботность.

Почувствую ли я когда-нибудь такую легкость на сердце после этой поездки на другой конец света? Я еще не пришла в себя после всего, что узнала о Дине, и понятия не имела, как двигаться дальше. Больше всего мне хотелось скорее вернуться домой, к Гэбриелу, но Роуз не была готова попрощаться с Австралией. Она хотела провести еще немного времени со Сьюзи, но гораздо сильнее она хотела снова увидеть Дина и убедить себя, что он не собирается сбежать, как раньше, и исчезнуть без следа.

Мы обсуждали это за ужином вчера вечером, и она призналась, что не способна ему доверять.

– Как я могу ему доверять? – спросила она. – После всего, что произошло? Я просто не хочу, чтобы он меня разочаровывал, мама. Я очень надеюсь, что он этого не сделает.

– Я тоже надеюсь, – ответила я.

Почувствовав прохладу в утреннем воздухе, я вошла в номер, чтобы принять душ. Закончив сушить волосы феном, я вышла из ванной и разбудила дочь.

– Просыпайся, соня. Ресторан открывается в семь, а я хочу вафли.

Роуз застонала и перевернулась на другой бок.

– Я еще не привыкла к смене часовых поясов, – проворчала она. – Я хочу поспать.

– Поспишь, когда мы вернемся домой, – сказала я. – Сегодня мы летим в Брисбен.

Роуз села и потерла глаза костяшками пальцев.

– Хорошо, но мне нужно в душ. Встретимся в ресторане?

– Конечно. Только не засыпай.

– Ладно.

Я подождала, пока не зашумел душ, взяла сумку и направилась вниз. Я как раз пересекала вестибюль, когда ко мне обратился молодой человек за стойкой регистрации.

– Доброе утро, миссис Моррисон, – сказал он. – Вам письмо. – Он достал его из-за стойки и протянул мне.

– От кого? – спросила я.

– Не знаю, его принесли поздно вечером.

Я взяла конверт и увидела свое имя, нацарапанное черным маркером. Почерк был до боли знакомым, словно из прошлой жизни, и мое сердце забилось втрое быстрее.

– Спасибо, – сказала я, села на диван в вестибюле и в ошеломлении сломала печать. Когда я вынула письмо, написанное от руки, все во мне похолодело от ужаса.

Дорогая Оливия,
Я пишу, чтобы сказать тебе спасибо. Спасибо, что снова нашла меня. Спасибо, что вы с Роуз пересекли полмира, чтобы эта история получила логическое завершение. И хотя мне было больно увидеть тебя сегодня на пристани и вновь ощутить весь ужас того, что я совершил, это должно было случиться.
Еще я хочу попросить прощения за всю ту боль, которую причинил тебе. Вчера я сказал, что хотел защитить тебя от моего кошмара, и это правда, но это казалось мне бескорыстным и даже в чем-то благородным поступком, а теперь я вижу, что был трусом. Я всегда это знал. Именно страх заставил меня бежать. Возможно, подсознательно я хотел стереть свою жизнь и человека, которым я был, и начать с чистого листа. Но это означало, что мне пришлось стереть и тебя, что стало величайшей потерей и худшей ошибкой в моей жизни. Хуже чего-либо еще.
Но хватит объяснять. Больше никаких оправданий. Я решил отпустить прошлое. Когда я женился на тебе, я ошибочно думал, будто двигаюсь вперед, прочь от жизни и проступков, которые так отчаянно хотел оставить позади, но я не мог никуда двигаться, пока скрывал от тебя страшную тайну. От этого не было спасения.
Итак, я уверяю тебя – поскольку с этого дня я хочу, чтобы между нами была только правда, – я больше никогда не убегу. Я хочу, чтобы Роуз знала, где я, если она когда-нибудь захочет меня увидеть. Сьюзи тоже. Теперь ты знаешь правду, так что страха больше нет. Я больше не боюсь тюрьмы. Я хочу, чтобы мой кошмар закончился, и единственный верный способ освободиться от него – признаться во всем и заплатить цену, которую я должен был заплатить много лет назад. Ты и Роуз важнее всего, что со мной случится. Я хочу получить шанс вернуть ваше уважение и попытаться исправить прошлое.
Впервые в жизни, когда я пишу тебе это письмо, я чувствую покой и умиротворение. Ты спасла меня однажды, много лет назад. Ты показала мне, какой должна быть любовь. Теперь ты спасла меня снова, побудив взглянуть правде в глаза.
Сейчас я на пути в полицейский участок. Я не знаю, что со мной будет. Я знаю только, что благодарен за то, что любил тебя, и об этом я никогда не пожалею. Пожалуйста, скажи Роуз, что, если она когда-нибудь захочет меня видеть, я буду ждать. Я не хочу упускать еще больше времени, когда я могу быть ее отцом, пусть даже я буду за решеткой. Я больше не боюсь.
С уважением, Дин.

Едва закончив читать письмо, я разрыдалась. Я перестала бороться с упрямой склонностью контролировать эмоции или скрывать их за гневом. Вместо этого я позволила себе вспомнить любовь, которую когда-то испытывала к Дину, и открыто плакала в холле отеля. Я плакала из-за того, что в моем сердце вновь открылась старая рана, из-за Дина и из-за того, что его ждало впереди. Я плакала о том, что могло бы случиться.

Наконец, оправившись от нового приступа горя, я положила письмо в сумку, поднялась и пошла завтракать. Я села за столик и стала ждать, пока придет Роуз, чтобы показать ей письмо, которое расскажет ей о том, что ее любят. Она поймет, что может доверять отцу, которого все эти годы рядом с ней не было.

А что до меня, то я давно знала, что меня любят и что я могу доверять этой любви. Это была вечная любовь. Зрелая любовь. Любовь, которая никогда меня не подводила. Я была счастливой женщиной, и все, чего я сейчас хотела, – вернуться домой к мужу и сказать ему, что он для меня все.

Эпилог. Оливия. Нью-Йорк, 2017

Прошло пять лет с тех пор, как Роуз сообщила нам новости о сводной сестре, о существовании которой мы не знали. Удивительно, что жизнь движется непрерывно и в ней случаются невероятные изменения – порой к лучшему, порой нет. Но это всегда приключение.

Роуз теперь была дипломированной медсестрой. Она работала в операционной на горе Синай. Сьюзи работала там же акушеркой – поскольку присоединилась к Роуз в программе для медсестер в Нью-Йорке. Они вместе снимали квартиру рядом с больницей и были не только сестрами, но и лучшими подругами.

Что касается Дина, то он отбывал срок в исправительном учреждении в северной части штата Нью-Йорк, где проводил сеансы групповой терапии с другими заключенными. Роуз навещала его время от времени. Она приносила нам новости о нем – как правило, что у него все хорошо. Я желала ему только самого лучшего и всем сердцем верила, что с каждым новым днем он все ближе к какой-то форме отпущения грехов и свободе от прошлого.

Маршалл Алан

Колченогая динго

Алан Маршалл

КОЛЧЕНОГАЯ ДИНГО

Перевод Н. Ветошкиной

Тиму Сюлливану было семьдесят пять лет. Это был коренастый и сильный человек, с головой, увенчанной шапкой густых седеющих волос. Под действием солнечных лучей и ветра кожа его задубела, и лицо казалось высеченным из камня. Говорил он медленно, как бывает с людьми, не привыкшими к частому общению с другими.

Тим жил в Джиндабине - поселке у подножия Австралийских Альп. Здесь его знали все. Он был охотником на диких собак-динго и всю юность и зрелые годы провел в горах, возясь с вьючными лошадьми и капканами.

Он жил убийством. Общее уважение друзей, похвалы, неплохие деньги - все это приносило ему истребление динго. С мешками, набитыми скальпами убитых собак, он спускался с гор вниз, в поселок, собирал щедрую мзду и пополнял свои запасы. Он любил проехаться верхом по главной улице, ведя на поводу вьючную лошадь, нагруженную бряцающими капканами. Люди, стоящие в дверях трактира, махали ему:

- Как делишки, Тим?

Фермеры в широкополых шляпах, в клетчатых спортивных пиджаках угощали его в барах и, узнав, что в его капкан попала динго, от чьих охотничьих налетов они особенно пострадали, дарили ему банкноты по пять фунтов стерлингов. Они слушали Тима с интересом, потому что его успехи или неудачи имели прямое отношение к их собственным делам. Встречаясь с ним на пустынных горных тропах, во время объезда своих отар, они охотно придерживали лошадь и останавливались поболтать с ним о том, о сем.

Они наперебой приглашали его к себе, в надежде, что он истребит динго, нападавших на их овец.

- Пожил бы у меня в Гихи недельку-другую.

- В Ханкобане для тебя всегда найдется место.

Он был хорошим парнем, своим в доску, на него можно было положиться...

Видя отношение этих людей, Тим Сюлливан постепенно преисполнялся чувства гордости и уверенности в себе.

Он охотился на динго в течение пятидесяти лет. Преследуя их, он побывал на самых отдаленных лугах, спускался по кручам гор, где редко ступала нога человека. Он знал все тропы, по которым скотоводы и овцеводы гоняли свои стада. Он загнал немногих оставшихся динго в трудно досягаемые места, где они пробавлялись мясом мелких кенгуру и откуда боялись спускаться вниз в овцеводческие районы. Свое дело Тим знал хорошо.

Тиму было шестьдесят пять, когда умерла его жена - спокойная, толстая, приветливая женщина. Никто никогда не видел ее без фартука, всегда, прежде чем поздороваться, она тщательно вытирала о него руку. А потом сразу же начинала хлопотать на кухне, готовить вкусный ужин для гостя. Время от времени она бросала на мужа взгляд, говоривший, что она полностью во всем с ним согласна.

Пока жена была жива, Тим чувствовал себя молодым. Иногда, преследуя в горах какую-нибудь неуловимую динго, он по неделям не возвращался домой. Но жена постоянно была у него в мыслях. Он всегда был рад вернуться к домашнему очагу и без всякого удовольствия думал о необходимости снова отправляться на охоту и подолгу трястись в седле по горным дорогам.

Когда жена умерла, Тим внезапно почувствовал себя стариком. Будто кто-то снял с него плащ и он ощутил на спине холодное дуновение ветра. Движения его стали медлительны и, вместо того, чтобы думать о будущем, он стал вспоминать прошлое.

- Не могу я уснуть под воскресенье. Все о Нэл вспоминаю. По воскресеньям мы всегда жареное мясо на обед ели.

Тим продал своих лошадей и капканы. Он перестал охотиться и перешел на положение пенсионера. Когда он возвращался домой с покупками из бакалейной лавки, встречные неизменно обращали внимание на его осанку.

- Взгляии-ка на этого старика. Видал, какой важный! Не помню, как его зовут. Знаю только, что прежде он промышлял охотой на динго. Говорят, большой знаток своего дела был. Молодец, не опустился!

Тим был уверен, что старые знакомые будут относиться к нему по-прежнему дружески. Но для фермеров он теперь не представлял интереса. От него больше не было никакой пользы, никакого толка... Обыкновенный пенсионер, надоедающий своими рассказами о прошлом.

Люди, которым он прежде служил, начали его избегать. Встречаясь с ним на улице, они проходили мимо, даже не кивнув. И постепенно ему стало ясно, какое положение занимает он на общественной лестнице их района.

- Обидно мне как-то стало, когда он прикинулся, будто не узнал меня. Я у него на ферме один раз целый месяц прожил. Хотелось ему сказать: \"Не бойся! Я у тебя взаймы не попрошу. И пивом меня угощать не нужно. Поздороваться с тобой хотел, только и всего\". Да он уж мимо прошел.

Так продолжалось до тех пор, пока в район Снежной реки не перекочевала из Змеиной равнины Колченогая Динго и не стала разорять овечьи отары.

Восемь лет подряд Колченогая Динго скиталась по пастбищам Косюско в районе Снежных Делянок. О ней говорили повсюду, от долины Серой Кобылы и до берегов Защемленной реки. Ее вой слышали на Большой Трясине и следы ее видели на овечьих тропах. Кости задранных ею овец устилали берега реки, пересекающей болотистую равнину у подножия Снежных Гор. Поговаривали даже, что ее замечали в долине Монаро.

Колченогая Динго была крупная сука с густой бурой шерстью и коротким пушистым хвостом. В молодости она по недомыслию угодила как-то в капкан и сильно покалечила лапу, на которой остался всего один палец. Вот по отпечатку, оставленному этой изуродованной лапой, и узнавали ее фермеры, охотившиеся за ней.

Бежала она чуть прихрамывая, припадая на переднюю лапу. Прихрамывала она вовсе не от боли, которой давно не испытывала, и не оттого, что лапа была попорчена. Казалось, будто хромоту свою она выработала сознательно, будто именно в этой побежке крылась ее сила и неутомимость.

Она промышляла в одиночку. Иногда какой-нибудь кобель, пересекающий долину, заслышав ее вой, останавливался как вкопанный, долго нюхал воздух, подняв кверху морду, а затем поворачивался и устремлялся за ней по лесистым отрогам вверх на голую вершину, в ее царство.

Но приставшие к ней псы обычно не обладали ни ее смекалкой, ни ее хитростью и либо угождали в капкан, либо погибали от голода во время снежных заносов.

На горных плато, там, где кончались леса, весной вырастали обильные луговые травы, и овцеводы гнали туда свои стада и оставляли на все лето на арендованных у правительства пастбищах - \"Снежные Делянки\", так именовались на картах эти луга.

Лишь только первый всадник появлялся на вершине горы, Колченогая Динго убегала куда-нибудь в укромное место, где ее было не достать. Оттуда она делала свои набеги.

В марте, в начале зимы, овцеводы обычно забирают свои стада и гонят их вниз на вечнозеленые пастбища, неподалеку от ферм, куда дикие собаки не смеют соваться.

Зимой на высокогорных пастбищах не остается ни одной овцы, огромные снежные заносы и сугробы покрывают луга, и диким собакам приходится туго. Но Колченогая Динго всегда находила, чем поддержать свои силы. Говорили, будто в ветреные ночи, зная, что наутро следы ее будут заметены, она разрывает свалки возле туристских привалов и дач. Кое-кто из охотников, задерживавшихся в горах до первого снега, высказывали подозрение, что она питается овцами, отбившимися от стада во время перегона. Таких отставших овец нередко заносит снегом и их-то и унюхивала Колченогая Динго, труся по твердому белому насту. Почуяв теплое овечье дыхание, она начинала проворно разрывать снег, пока не добиралась до перепуганных насмерть, сбившихся в кучу овечек. Тогда она принималась рвать живое горячее мясо. Летом она являлась через две ночи на третью, выбирая ненастную погоду, когда ветер заглушал отчаянное блеянье, а ее собственное учащенное дыхание терялось среди массы других звуков. Говорили, что как-то раз в бурную ночь, когда ревел ветер и тучи то и дело закрывали полную луну, она загрызла на одном пастбище пятьдесят овец. А на Делянке Томсона она разбойничала целую неделю, пока он не вернулся.

Ее повадки знали все овцеводы. Ее выдавал метод убийства, как выдают отпечатки пальцев преступника. Еще задолго до того, как она получила свое прозвище \"Колченогая Динго\", рассказы об овцах с перегрызанным горлом, рядами лежащих на Снежных Делянках, ходили по всей округе. Дикая собака сначала долго бежала рядом с обезумевшей от страха жертвой и, дождавшись, чтобы та споткнулась, молниеносно кидалась на нее. Вонзив \"клыки в горло, она делала резкое движение головой назад, ломая шейные позвонки злосчастной овце.

Еще живых овец овцеводы сволакивали в одно место и пересчитывали. Многих так и не находили. Их искалеченные туши валялись в глубоких горных ущельях, в расщелинах между скалами, где обрывалась их жизнь при последней отчаянной попытке спастись бегством.

Обозленные овцеводы подсчитывали потери и скверно ругались. Собираясь за стойкой бара в придорожных трактирах, вытирая с усов пивную пену, они строили кровожадные планы мести.

- Попадет она мне в руки, я ей покажу...

- Если она заберется в мое стадо, я за ней буду гнаться до самого Мэррея.

Из-за Колченогой Динго они теряли деньги и потому ненавидели ее. С каждой новой кровавой вылазкой, с каждой новой задранной овцой в воображении владельцев рисовался> все более свирепый зверь, мстительный и жестокий, по какой-то ему одному ведомой причине избравший их объектом своей ненависти.

Нападения более скромных динго приписывали ей, даже когда они совершались в местах, на расстоянии двадцати миль друг от друга.

- В среду она задрала несколько овец в Ущелье Гроггина.

- В среду она побывала на Большой Трясине. Она была в ответе за всех задранных овец; она была в ответе за разбойничьи похождения всех диких собак!

Ей лишь бы убивать, говорили про нее фермеры. Кровожадная тварь, осатаневшая от крови... С рычанием врезалась она в стадо, вонзала клыки в горло своей жертве, отпрыгивала с быстротой молнии и опять кидалась в самую гущу за новой жертвой. Грозное рычание, удар клыков, перегрызанное горло... Воображению фермеров она рисовалась вся обрызганная кровью, с окровавленной оскаленной мордой. Так по крайней мере описывали они собаку один другому, опершись о стойку бара, на привалах, у домашнего очага. По их мнению, стремление задрать как можно больше овец в стаде свидетельствовало о том, что для этой твари главное - убивать.

Прежде чем в Австралии появились овцы, динго питалась главным образом кенгуру. Кенгуру легко спасались бегством от преследующих собак. Опасность грозила только кенгуру, мирно пасшимся стайкой возле деревьев или поблизости от скал, прячась за которыми динго могли незаметно подкрасться к ним. Собака выпрыгивала из укрытия и, оскалив зубы, бросалась на кенгуру, не дав им опомниться. Два или три кенгуру обязательно оставались на месте, пока остальные улепетывали скачками.

Без еды не проживешь! Необходимо было пользоваться каждым случаем, чтобы брать добычу. Такие случаи представлялись далеко не каждый день. А мясом двух убитых кенгуру можно было кормиться несколько дней.

Но вот в горах появились овцы, беспомощные и беззащитные, которые не могли спасаться бегством. И динго убивали их, убивали одну за другой, сколько хватало сил - вовсе не потому, что находили в этом удовольствие, а потому, что их толкал на это инстинкт, родившийся тысячу лет назад, когда животные, чьим мясом они питались, были достаточно быстроноги, чтобы удрать.

Колченогая Динго выжила благодаря своей ловкости и умению добывать пищу, благодаря умению увертываться от пуль, капканов и яда, которые уготовил ей человек.

Она боялась людей, но от тех далеких дней, когда ее предки - домашние псы - вместе со своим черным хозяином впервые ступили на берег Австралии, у нее сохранилось какое-то подобие привязанности к человеку.

Иногда она следовала на почтительном расстоянии за людьми, перегонявшими стада, а то и за одиноким объездчиком. По ночам, издалека наблюдая за пылающим костром, она выла протяжно и прерывисто.

В этой части страны она была одна-единственная чистопородная динго, спасшаяся от охотников. Однако она не питала к людям никаких мстительных чувств. Чего нельзя было сказать про людей, в чьих обширных стадах она добывала себе пропитание.

Целых восемь лет охотники гонялись за ней. Сперва из-за шкуры, потом из-за скальпа, приобретавшего все большую ценность, потом из-за двадцати фунтов премии, пятидесяти фунтов, ста... Среди них были и фермеры, и городские жители, загорелые сильные молодые люди, и бородатые старики. Они отправлялись на охоту партиями, ехали верхом, ведя за собой навьюченных лошадей, или шли пешком, продираясь с ружьем сквозь кустарник и эвкалиптовые заросли. Они охотились в одиночку, или, закинув за плечо ружье со взведенным курком, ведя на поводу свою лошадь, через лесные чащи, по лугам, покрытым сочной высокой травой, спускались в глубокие ущелья, все время зорко посматривая по сторонам. Собачьи своры гнались по ее следу, горя желанием принести своим владельцам желанную награду. По бокам вьючных лошадей, тяжело взбиравшихся по отвесным тропам, покачиваясь, бряцали огромные капканы. Охотники брали с собой яд, катышки теста с битым стеклом, колья, ловушки... Они убивали брамби {Дикая австралийская лошадка.}, делали надрезы у них на боках и, надев перчатки, засовывали в мясо кристаллы сильно действующего яда. Они клали отраву в туши овец и коров... Рассыпавшись цепью, они с громкими криками прочесывали кустарник, на противоположной стороне которого стояли в ожидании их товарищи с ружьями наготове.

Колченогая Динго внимательно следила за их появлением и уходом.

Огорченные охотники спускались в селения ни с чем и рассказывали истории, из которых явствовало, что они отнюдь не потерпели поражения, а, наоборот, кое-чего добились. Они врали, хвастались, чтобы окружающие, не дай бог, чего не подумали.

- Я ее вторым выстрелом сшиб, - рассказывал Тэд Артур, - она еле встала. Думаю, дальше Маленького Туайна не доберется - там и дух испустит.

Тэд скрыл, что наткнулся на нее в долине Серой Кобылы, был от нее на расстоянии выстрела, выстрелил и промахнулся... Она скачками понеслась вниз по склону, преследуемая по пятам его собакой, и скрылась в зарослях акации. Когда мчавшаяся во весь опор лошадь Тэда достигла зарослей, Колченогая Динго выскользнула с другой стороны и исчезла в кустах. Тут-то он и нашел свою собаку, - она волчком крутилась на обрызганных кровью листьях.

Колченогая Динго выплюнула три приманки, положенные Рыжим Тэйлером, а Джек Бэйли клятвенно уверял, что еще один ее палец остался в его капкане.

Но... все они вернулись ни с чем - и Тэд, и Рыжий Тэйлер, и Джек, и многие другие. Ушли со Снежных Делянок, ушли с гор.

И вот тогда-то пять фермеров явились к Тиму. Они оставили у ворот свои машины и выстроились у двери, в ожидании, когда он отзовется на их стук. Тим пригласил их зайти. Он был знаком со всеми. Когда-то он считал их друзьями. Они крепко пожали ему руки, они по-прежнему хотели быть с ним в дружбе.

- Тим, мы приехали поговорить с тобой относительно Колченогой Динго, сказал один. - Вчера она задрала семь моих овец, а в прошлую пятницу Джек недосчитался пяти. Нужно принять срочные меры. После ее нападения овцы, оставшиеся в живых, разбегаются кто куда - одному богу известно, сколько мы недосчитаемся, Кроме тебя, никто с ней не совладает. Мы хотим, чтобы ты за это взялся. При твоем опыте ты это быстро провернешь. Нет, нет, погоди выслушай сначала, - поспешно добавил он, заметив, что Тим хочет что-то сказать, - мы знаем, что ты, так сказать, ушел на покой, но...

Они льстили ему и восхваляли его охотничьи таланты. Все как один утверждали, что привезти скальп Колченогой Динго может только он один. Уж это точно! Они все берут на себя: снабдят его припасами, дадут лошадей и снаряжение. За ее скальп он получит сотню фунтов. Он же еще совсем молодец, любо-дорого смотреть! Они вспоминали, как он спускался с самых высоких гор в сильнейшие бураны, как проехал раз верхом девяносточетыре мили от восхода солнца до заката.

- Такого в могилу кулаками не затолкаешь! - сказал один из них другому.

Они осыпали его похвалами, но Тим не слушал. Он смотрел на стены своей хижины. Там на крючках было много чего развешано: старая уздечка, заржавелый сломанный капкан, шкура динго, выцветшие фотографии в рамках из раскрашенной пробки или в рамках из ракушек, вырезанные из журналов литографии с изображением лошадей... Как часто сидел он здесь и смотрел на все эти вещи. Тут была вся его жизнь. А за окном виднелась гора, узкая тропинка вилась по ней ввысь - туда, где царили холод и одиночество. То самое одиночество, которое так часто посещало его в этой хижине.

\"Такого в могилу кулаками не затолкаешь\", - подумал он.

Их слова приятно отзывались в сознании. Боли, ломота, покалывания, изжога, порожденные бездельем, все болезни, которые, казалось, только и ждали сигнала, чтобы наброситься и окончательно завладеть им, внезапно бесследно исчезли. Он покажет им, этим людям, которые, словно старую рухлядь, хотели выбросить его дружбу, на что он еще способен. Он снова оказался им нужен. Никто не смог? Ну, уж он-то сможет!

- Я привезу вам ее шкуру, - сказал он.

Они повели его в трактир и щедро угощали. Все давали ему советы. Все знали, как можно поймать эту тварь.

- Ее запахом мочи в капкан можно заманить, - сказал один из скотоводов, чья жена, устав от жизни в лесу, переселилась в Мельбурн, - по такому следу она десять миль пробежит.

Тим помалкивал. Уж ему-то известны все виды приманок. Привяжи суку, в то время когда ей кобель нужен, подставь под нее жестяной лист, слей собранную мочу в бутылку и закупорь - и можешь считать, что кобель у тебя в капкане или хотя бы на расстоянии ружейного выстрела. Но неужели этот болван не понимает, что речь-то идет о суке. На нее это не подействует.

Тим сразу стал обдумывать план действий. Ему вспоминались былые победы, когда с поразительным упорством он мог месяцами преследовать динго преследовать до тех пор, пока ему не становились известны все ее привычки, особенности нрава, все ее слабости... И теперь он поступит точно так же.

Четыре дня спустя он пересек долину Риде и направился по горной дороге, ведущей в Бэрлис. Вблизи протекала речушка Гихи, которую питали тающие снега, все еще в изобилии покрывавшие Снежные Горы. Тим держал путь к пастушеской хижине неподалеку от равнины Дикой Коровы, где овцеводы, перегонявшие свои стада на летние пастбища повыше в горы, не раз видели следы Колченогой Динго.

Она еще не успела задрать ни одной овцы, рассказывали овцеводы, хотя один из них, не раз замечавший, как она трусит вниз, спускаясь из долины Серой Кобылы, говорил, что за зиму она еще больше истощала.

- Она прямо как чувствует, когда при тебе нет ружья, - сказал овцевод. - Как-то раз остановилась в каких-нибудь сорока шагах и смотрит на меня, и на морде у нее прямо написано, что она обо мне думает.

Тим прожил в пастушеской хижине два месяца. Это была его штаб-квартира, откуда он отправлялся в поездки по окрестностям. Он разыскивал следы Колченогой Динго и часто, сидя у костра, слышал ее вой.

Он много передумал о ней, сидя вечером у костра. И проникся к ней какой-то странной симпатией. Такая ли уж она беспощадная и жестокая, как о ней рассказывают? Так ли уж она зла? Он ведь тоже зарабатывал на жизнь убивая, и убивал не без удовольствия. Он всегда смотрел на пойманную в капкан динго с приятным возбуждением. А затем убивал ее. Но вспоминать об этом не любил. Его тешило восхищение окружающих, заработанное ценой убийства, но и эти мысли он отгонял от себя.

\"По части динго ты мастак, нужно тебе отдать справедливость. Во всей Австралии не сыщешь лучшего охотника на динго\".

И вот, наконец, Тим увидел Колченогую Динго. Он возвращался верхом с припасами, которые накупил в Джиндабине, когда на глаза ему попалось почти у самой дороги нагромождение камней. Расщелины, образованные наваленными друг на друга огромными булыжниками, могли служить прекрасным убежищем для Динго.

Тим спешился, бросил поводья и стал внимательно высматривать ее следы. В них никогда не оставалось вмятин от когтей. С возрастом и от вечной беготни когти ее стерлись, и на земле отпечатывались лишь подушечки. Не так, как молодые динго - они всегда оставляют отчетливые отпечатки своих когтей.

Да, Колченогая Динго здесь побывала. Вот они - ее следы. Она оказалась старше, чем он предполагал. Всматриваясь, Тим обнаружил отпечаток ее изуродованной лапы. Он обернулся и посмотрел на горный склон, словно ожидая увидеть ее, притаившуюся среди камней. И в этот момент она выскочила из расщелины слева от него, одним скачком оказалась на плоском валуне и замерла на мгновение, глядя на него. Винтовку Тим оставил на лошади. В следующее мгновение собака исчезла, словно ее смело со скалы, на которой она только что стояла. Она скользила за деревьями и скалами, искусно прячась от него. .

Тим встречал Колченогую Динго еще не раз. Он хорошо изучил все ее повадки. Она была не в меру любопытна. Часто, прежде чем незаметно исчезнуть, она подолгу наблюдала за ним из-за какого-нибудь валуна. Ему попадались и другие динго, которых она наплодила от домашних псов. Но они Тима не интересовали. Он поставил себе только одну задачу - уничтожить Колченогую Динго. Она прославилась на весь район - так же, как и он?

Тим долго выслеживал ее. Бегала она довольно быстро - это он знал. Обычно она рысцой трусила по тропе, низко опустив голову и свесив на сторону язык. Так Динго могла бежать без устали милю за милей. Выходя на охоту, она каждый раз выбирала новый путь. Возвращаясь назад в горы, не спешила, позволяла себе поваляться в траве или обнюхать пень, который, она знала,, может привлечь внимание других собак. Она уже побывала в овечьей отаре, насытилась и могла не торопиться.

В лунные ночи Колченогая Динго порой останавливалась, задирала вверх морду и принималась протяжно выть. Вой этот всегда вызывал у Тима беспокойство и страх. Реакция его на вой динго не притупилась от многолетней привычки. Безутешный вой суки каждый раз вызывал в нем ощущение безысходного одиночества и тоски. Это был крик живого существа, оторванного 6т себе подобных, крик, который выражал их общие чувства,

Тим обнаружил старую овечью тропу, которая спускалась со скалистой вершины и упиралась в большой луг. Здесь часто паслись отары овец. На этой тропе Тим поставил два капкана. Сделал он их на совесть и оставил до времени. Когда-нибудь Динго пробежит и здесь. Пройдут месяцы, дожди и солнце так обработают их, что ни один зверь их не заметит. Капканы подождут.

Потом он разыскал овечьи тропы, по которым Колченогая Динго пробегала совсем недавно. На той, что шла по самому уступу горы, Тим обнаружил ее следы, ясные и четкие - еще не тронутые ни дождем, ни ветром. Она всегда выбирала путь вдоль горного кряжа и избегала равнинную местность и тропы, пересеченные ручьями. Забравшись на просеку, по которой прогоняли овец или скот, она неохотно покидала ее, бежала по просеке милю за милей, сильно выбрасывая вперед передние лапы - привычка, усвоенная ею на высокогорных кочковатых лугах. И на такой просеке Тим поставил капканы в форме буквы \"Н\". Для них он выбрал место, где по обе стороны тропы шли густо поросшие травой кочки - Колченогая Динго вряд ли свернула бы тут в сторону.

Капканы на динго Тим использовал точно такие же, как на зайцев, только побольше, - каждый капкан с двумя пружинами. Когда капкан захлопывался, зубья не сходились вплотную, они только захватывали лапу собаки, но не отсекали ее.

Тим надел старые перчатки, перепачканные засохшей кровью брамби, положил на тропу мешок, поставил рядом капкан и старым ножом обвел вокруг него глубокую черту. Затем осторожно подрезал дерн, вынул пласт и переложил на мешок - часть дерна лежала вверх землей, часть вверх травой, чтобы легче было вернуть на: прежнее место. В образовавшуюся ямку капкан вошел точно, как по мерке.

Тим с удовольствием устанавливал капкан. В этом деле у него был огромный опыт и сноровка. Сейчас он чувствовал себя заодно со всеми людьми, хорошо знавшими и любившими свое ремесло. Он ощущал их дружескую поддержку. К земле он руками ни разу не притронулся. Каждый кусок дерна он перекладывал с помощью ножа. Под защелку он осторожно подложил немного сена, чтобы в пружину не набилось земли. И не стал прикрывать защелку бумагой, как в капкане на зайцев, чтобы своим шуршанием бумага не испугала приближающуюся собаку.

С такой же тщательностью Тим упрятал цепи от капкана. Каждую цепь удлинял кусок проволоки, к которой прикреплялась так называемая \"волокуша\" коряга, специально подобранная Тимом. Капканы были не слишком тяжелыми, так что динго могли тащить их за собой некоторое время, не подвергаясь опасности потерять лапу.

Когда капканы и цепи были замаскированы, Тим поднял мешок с остатками земли и, отойдя в сторону, вытряс его. Затем мешком стал обмахивать свое сооружение, сметая рассыпанную землю. Он собрал ножом и разбросал вокруг опавшие листья и сухие коровьи лепешки, пока не скрыл все следы.

Затем он с удовольствием осмотрел дело своих рук. Чем дольше простоят капканы в земле, тем больше у него шансов изловить Динго.

Через два дня Тим прошел мимо своего сооружения, но ничего не обнаружил; приехав на четвертый день после ненастной ночи, он привязал лошадь поблизости и осмотрел участок земли, над которым так усердно потрудился. Два капкана были захлопнуты и закиданы камнями и комьями земли, словно в знак презрения. Колченогая Динго, видимо, протрусила по тропе с опущенной; головой, заскочила между параллельными палками буквы \"Н\" и у перекладины остановилась как вкопанная, подозрительно принюхиваясь, - об этом говорили следы ее лап, глубоко отпечатавшиеся в земле. Затем она стала пятиться, стараясь ступать по старым следам, пока не вышла за пределы капкана. Затем повернулась спиной и начала задними лапами рыть и откидывать землю и камни, пытаясь засыпать и обезвредить спрятанное оружие.

Тим уселся в седло и смотрел на ее работу. Вот отвеет ему. Легкая улыбка заиграла на его лице.

В следующие месяцы он перепробовал все известные ему уловки. Работая в перчатках, испачканных кровью, он закладывал кристаллики яда в свежие надрезы на теле только что убитых брамби. Убивал он только отощавших брамби - нажравшись жирного мяса и почувствовав, что проглотила яд, собака может вызвать у себя рвоту. Но Колченогая Динго объедала мясо вокруг надрезов, не прикасаясь к яду. Тим делал попытки отравить туши задранных ею же овец. Динго к ним не притрагивалась.

И продолжала свой разбой. На Болотистой равнине, на берегах Богонга, на склонах Рыжей Коровы оставались трупы задранных ею животных. Она убивала со все большей ожесточенностью. Казалось, предчувствие опасности делало ее все отчаянней.

Тим таскал за собой на веревке, привязанной к седлу, протухшие бараньи ножки. Он проезжал так не одну милю, стараясь навести ее на приманку свежую, заранее отравленную печенку. Колченогая Динго не раз следовала за ним до самой приманки, а затем забрасывала ее землей. А как-то раз подтащила одну приманку к другой, свалила их поверх третьей, лежавшей на открытом месте на самом солнцепеке, и рядом с этой кучей отравленного мяса еще и нагадила.