Каким бы жалким и забитым ни был по натуре Артур, врать он не любил. Он неохотно поведал историю своего знакомства с Дорин, которая к тому времени была беременна; рассказал о том, как она не раз уходила из дома к прежнему любовнику.

— И Саймон знал? — удивленно спросила я.

Сама я об этом впервые слышала.

— Узнал после того, как ездил к ней в Лондон, когда ему было тринадцать. Там он встретил Кеннета и обо всем догадался. Сильно потом переживал. С тех пор они больше не виделись.

Вообще-то виделись, и у меня есть тому доказательства.

— Так из-за чего переполох? — спросил Артур.

Я замешкалась. Можно рассказать все, что я выяснила: что Саймон ушел из дома, а через четыре дня навестил этого самого Джаггера в тюрьме. Но какой смысл? Если бы Саймон хотел вернуться, давно дал бы о себе знать. Что толку дарить Артуру ложную надежду? Он, разумеется, расскажет Ширли, та тут же сообщит Роджеру, и старые раны, не успев толком затянуться, вновь закровоточат — и все ради поисков человека, который не хочет, чтобы его нашли.

А что сказать детям? Четыре года назад я убедила их, что отец мертв; как теперь объяснить, что я ошиблась и на самом деле он просто их бросил? Одному богу известно, чем все это обернется.

Поэтому я сказал Артуру только одно: что тюремный надзиратель после смерти Кеннета пытается разыскать его родственников.

— Кэтрин, — окликнул меня Артур, когда я уже уходила, — как дети?

— Ты не имеешь права спрашивать о них, с тех пор как обвинил меня в убийстве, — ответила я и, развернувшись на пятках, оставила его упиваться чувством вины.

Я была вне себя от бешенства. Душу раздирало в клочья. Стиснув кулаки, я рванула домой. Схватила ножницы и изрезала всю одежду. Обрывки джемперов, брюк, футболок и курток вихрем летали по комнате. Нельзя, чтобы другие носили вещи, измаранные ложью.

Фотографии Саймона в рамках, стоявшие на буфете, полетели в мусорный бак. Я старалась уничтожить любые следы, которые этот ублюдок мог оставить в моем доме. Потом вспомнила про розовые кусты, высаженные для меня под кухонным окном.

Я рванула в гараж, сняла с крюка лопату и с силой воткнула ее в землю. Саймон посадил эти кусты нарочно, когда я пребывала в полном упадке сил, чтобы я искала в них утешения.

Он даже это умудрился испортить!

Закончив с клумбой, я уселась на лужайку и тупо уставилась перед собой. Не осталось сил ни плакать, ни даже моргать. Когда дети вернулись домой, Саймон был для меня мертв. Снова.

— А куда делись папины фотографии? — хмуро спросил Джеймс, первым заметив пропажу.

— Они на чердаке, — соврала я.

— Почему?

— Потому что я их убрала! — огрызнулась я.

Дети озадаченно переглянулись, но поняли, что лучше не лезть на рожон. Том пошел вслед за мной наверх, в спальню.

— Кэтрин, что случилось?

Я не ответила. Он взял меня за плечо и хотел притянуть к себе. Я не далась, стараясь не смотреть ему в глаза.

— Я освободила шкаф. Можешь, если хочешь, класть туда свои вещи.

— Что-то произошло?

— Нет, ничего.

Я заперлась в ванной, чтобы дать волю своей ярости. Я соврала второй раз в жизни. Про первый раз не знал никто, даже Саймон.

Но его секрет оказался гораздо хуже моего.



Рождество

Пока Том с детьми крепко спали, я на чердаке методично уничтожала свадебные фотографии.

В тот вечер я честно пыталась заснуть, однако посреди ночи вдруг вспомнила о них. Нет, я не вытерплю, если рожа Саймона еще хоть час пробудет в моем доме! Я по одной вынимала фотографии из альбома и, не глядя, рвала на куски. Когда закончила, они усеивали босые замерзшие ноги, как конфетти. Я была слишком зла, чтобы возвращаться в постель. Поэтому села, слушая, как в батареях журчит вода, и вновь задумалась о Саймоне.

Я злилась, что столько времени потратила впустую, оплакивая его, волнуясь, рисуя ориентировки, обзванивая больницы… И все это зря. Он просто взял и сбежал.

Пока мы не спали ночами, перетрясая в округе каждый камешек, он ехал в Лондон, чтобы навестить едва знакомого человека и отдать ему свое главное сокровище. Саймон не гнил в канаве — он был очень даже живой и развлекался где-то вдали от нас.

Лучше б он сдох!

Стоило только подумать, какой идиоткой и лгуньей он меня выставил, как кулаки сжимались сами собой. Я была разбита и унижена. На всем белом свете я могла довериться одной только Поле — но ее больше не было. Хотя она, наверное, тоже не сумела бы вынести это бремя в одиночку и рассказала бы Роджеру…

К моему сердцу словно прикрепили клапан, и всю любовь, которую я испытывала к мужу, мгновенно высосало. В голове крутилось одно простое и короткое слово: почему?

Я знала, куда Саймон отправился сразу после того, как бросил нас: в тюрьму, чтобы повидать своего биологического папашу. Но другие вопросы оставались без ответа. Куда он пошел потом? Кто еще знает, что он жив? Как долго он вынашивал мысль о побеге? Было ли это спонтанным решением или частью извращенного плана: жениться на мне, сыграть роль любящего отца, а затем бросить? Почему я не почувствовала, что его теряю?..

Может, он уродился в мать сильнее, чем мы думали? И на ее манер завел по всей стране десяток любовниц? Куда мог отправиться человек без денег и без документов? Жалеет ли он о своем решении, хочет ли вернуться?

Почему, Саймон? Почему?

В голове звенело громче, чем на церковной колокольне в праздничный день. Но единственное, о чем я молилась, — чтобы до скончания веков Саймон скитался в нищете и одиночестве.

Потому что именно на такую судьбу он обрек меня.



Нортхэмптон, двадцать лет назад

11 апреля

Том был отличным парнем, многие женщины сочли бы его идеальным. Вот только стараниями Саймона я знала, что даже самые хорошие люди способны исподтишка ударить.

За Саймона я выходила отнюдь не в розовых очках. Я понимала: учитывая наш печальный опыт с родителями, будет чистой удачей, если мы проживем жизнь без особых препятствий на пути. Когда мы ссорились или дети орали так, что дом превращался в психушку, то, естественно, мечтали о побеге.

Но только мечтали. А Саймон воплотил мечты в реальность. Логика подсказывала мне, что если человек, которого я беззаветно любила, которому верила столько лет, запросто меня предал, то и от нового ухажера, которого я знаю всего несколько месяцев, можно ждать чего угодно.

Узнав об обмане Саймона, я выплеснула всю свою злость на Тома. Бедняга так и не понял, в чем дело. Я наблюдала за ним вечерами и поражалась тому, что симпатичный, веселый и заботливый мужчина решил повесить на шею чужую семью. Вместо того чтобы испытывать благодарность и ловить моменты счастья, я ждала подвоха.

В голову закрались нехорошие подозрения: может, я просто временный вариант, пока он не подыщет кого-то помоложе и пофигуристей — женщину, которая сумеет ему родить? Я всерьез задумалась, не произвести ли на свет еще одного ребенка. В конце концов, для мужчины основной инстинкт — размножаться, хоть Том и не выказывал ни малейшего желания обзавестись родным потомством.

Впрочем, у нас с Саймоном был целый выводок, но это не помешало ему сбежать…

Кроме того, на мне висел бизнес, и я просто не вынесла бы той чехарды, которая началась бы в доме с появлением нового младенца.

А значит, у нас с Томом ничего не выйдет. Он бросит меня, как и все остальные, кто был мне дорог. Как мама с папой, как Билли, Саймон и Пола…

Я решила не давать Тому шанса и самой найти повод выставить его за порог. Следила за каждым его шагом, накручивая себя, если он делал что-то не так. Рылась в бардачке машины: вдруг там лежат женские трусики. Заглядывала в бумажник: не найдутся ли чеки из ресторанов, где он тайком бывает без меня. Проверяла чемоданы в гараже: не собраны ли вещи в ожидании подходящего момента. Однажды ночью я даже оставила детей одних, а сама до рассвета простояла в кустах возле его дома: вдруг к нему придет любовница…

Однако, как ни старалась, я не находила улик, подтверждающих мою правоту. Том со всех сторон выглядел порядочным и честным мужчиной. Оттого моя досада лишь крепла: раз я не сумела разглядеть подлую натуру Саймона, значит, прогляжу и Тома.

Поэтому я начала устраивать скандалы по пустому поводу: что он забыл купить продукты, что не убрал за собой инструменты, что не удовлетворяет меня в постели…

Причем я делала это осознанно. Все мужчины стали для меня такими же, как подонок Саймон.

Говорят, самый быстрый способ свести собаку с ума — сперва погладить ее, а потом ударить. Вот только мой пес верно продолжал ходить за мной по пятам.



12 мая

— Давай я перееду к тебе, — неожиданно заявил Том.

— Что?.. Зачем? — опешила я.

После всех моих стараний он не только не сломался, а, скорее, наоборот — укрепился в своем решении.

— Я не дурак, Кэтрин. И понял, что в тот день, когда ты выбрасывала вещи Саймона, что-то случилось. Ты не готова рассказывать, но тебе как никогда нужна поддержка. Так что позволь мне доказать серьезность моих намерений. Я люблю тебя. Я люблю детей. Мы вместе уже больше двух лет. Давай посмотрим, куда это приведет. Давай я перееду.

Я посмотрела Тому в глаза, толкнула его на кровать и занялась с ним любовью, осознавая в душе, что все равно нас ждет закономерный финал. Что бы Том ни делал, он только откладывает неизбежное.

Я притворялась, будто мы семья. Убеждала себя, что все получится. Однако в конце концов обида на Саймона взяла свое. Я просыпалась ночами и тянулась на другую сторону кровати: проверить, на месте ли Том. Как-то раз я наорала на него, потому что он исчез — хотя он просто ушел в туалет.

Однажды Том вернулся из паба позднее обычного, и я не разговаривала с ним целую неделю. Потом обнаружила у него в телефоне два незнакомых номера и окончательно удостоверилась, что у него интрижка на стороне.

Том уверял, что понимает, чем вызваны мои непростительные выходки. Однако Саймон уже разрушил любое будущее, которое могло у нас с ним сложиться.

Спустя шесть недель после того, как Том переехал к нам, я попросила его уйти.



САЙМОН

Лос-Теларос, Мексика, двадцать один год назад

13 апреля

Бильярдный кий, саданув старика по плечу, сломался пополам. Старик хрюкнул, неловко шагнул вперед и повалился на стол.

Нападавший — такой же немолодой и пьяный — развернулся на сто восемьдесят градусов, держа в руках половинку кия, качнулся и рухнул на пол. Его противник зашарил по столу, схватил шар, намереваясь огреть задиру по голове, но, плохо себя контролируя, выронил его, и шар, пролетев через всю комнату, ударился о плинтус.

Стараясь не хохотать над двумя неумехами, мы с Мигелем подошли и подняли старых пьяных драчунов на ноги. Они бестолково замолотили руками, как сломанные ветряные мельницы, разгоняя сигаретный дым и подзывая к себе одну и ту же проститутку.

— И так — всякий раз, — объяснил Мигель, держа того, что был помельче.

— Они разве не приятели? Вроде вместе приехали, — удивился я, на всякий случай загораживая собой второго.

— Приятели? Да это папаня с сынком, — расхохотался Мигель. — Просто им нравятся одни и те же бабы. Проработаешь в этом борделе с мое — и не такое увидишь.

Шел четвертый месяц с тех пор, как я перестал принимать наркотики и колесить по миру, — ровно столько времени прошло с того дня, как я впервые переступил порог здешнего публичного дома. Вообще борделей в Мексике хватало — в любом городе можно сыскать место, где в приватной комнате предложат не только выпивку, но и приятную компанию. Яркие неоновые вывески завлекали дальнобойщиков, которые хотели отвлечься от дороги в женском обществе.

Однако бордель в Лос-Теларосе с оранжевой черепичной крышей и черными коваными балкончиками на первом этаже оказался совсем не таким, как другие, — он напоминал, скорее, отель. На нем не было вывесок и указателей. Я не собирался искать здесь работу, да и секс, впрочем, тоже. Хотелось только одного — чего-то крепкого, чтобы промочить горло.

Внутри на столиках из дымчатого стекла горели фарфоровые лампы, озаряя бордовые стены. С деревянных балок над белыми кожаными диванами и стойкой администратора свисали хрустальные люстры. Ароматические свечи, пахнувшие сандалом и ванилью, оттеняли сигаретный дым. Мятые бархатные занавески были плотно задернуты, укрывая зал от посторонних взглядов.

Истинное предназначение этого заведения я осознал лишь в баре, где возле мужчин толпились симпатичные девушки разной степени обнаженности.

Я сел за стойку, гоняя в стакане с бурбоном кубики льда. Зрелище меня забавляло. Девушки отыгрывали свою роль безупречно, делая вид, будто их привлекают сами клиенты, а вовсе не песо у них в карманах.

— Хотите, познакомлю вас с одной из здешних леди? — спросил меня бармен.

— Нет, я просто решил выпить.

— Так все новички говорят, — хохотнул он, подливая мне бурбона. — Вы из Европы?

— Да, из Британии.

— Далекий же вы проделали путь… Что привело вас в наши места?

— Решил повидать мир, подработать…

— Подработать кем? — настороженно спросил бармен, приглаживая бородку.

— Кем угодно. Столяром, плотником, ремонтником, маляром… Без разницы.

— Вы женщин бьете?

— Нет, конечно же!

— А наркотики принимаете?

— Бросил с тех пор, как уехал из Сан-Франциско.

— А хорошеньких девушек трахать любите?

— Чего? — расхохотался я, чуть не поперхнувшись выпивкой.

— Хорошеньких девушек трахать любите?

— Люблю. Но, как я уже сказал, я здесь не за этим.

Бармен развернулся и крикнул куда-то в зал:

— Мадам! Oiga[26], мадам!

К нам, хромая, приблизилась дама средних лет с седыми волосами, собранными в хвост.

— Cuál es el problema, Miguel? [27]

— Я нашел вам человека, мадам. Как тебя зовут, hombre [28]?

— Саймон, — ответил я.

Женщина хмуро окинула меня взглядом с головы до ног и что-то буркнула под нос. Потом схватила за руку и принялась загибать пальцы.

— Ой! — Я скривился, пытаясь выдернуть руку, но та держала на удивление крепко.

— Не лезь без спросу в бар, делай все, что скажут, и следи, чтобы клиенты не обижали моих девочек, — фыркнула она с непонятным акцентом. — И самых хорошеньких трахать не смей!

— Ладно, ладно, я понял.

Я с трудом высвободил руку и потер онемевшие пальцы.

Женщина исчезла в дальней комнате, а я удивленно уставился на Мигеля.

— Что вообще происходит?

— Добро пожаловать к мадам Лоле, — он улыбнулся, поднимая рюмку. — Тебя только что приняли на работу.



1 августа

Мужчины-горожане, узнав, что я работаю в борделе, относились ко мне со странной смесью уважения и зависти. Когда я выходил в город за припасами, меня либо старательно не замечали — если были с женами, — либо приветствовали кивком и понимающей улыбкой.

Я быстро привык к своему необычному окружению. Перестал видеть нечто крамольное в том, что связанного подобно бычку бизнесмена хлещут по спине кожаной плеткой. Безо всякого стыда отстегивал от столбика кровати голого полицейского, который умудрился потерять ключи от наручников. Не обращал внимания на священника, эдакого местного Бенни Хилла, который в женском нижнем белье удирал по коридорам от девушек в нарядах французских горничных.

Бордель возник здесь давно, с самого основания поселка, расположенного в сорока пяти минутах езды от Гвадалахары, второго по величине города Мексики, откуда приезжало немало клиентов. У борделя была неплохая репутация. Многие посетители жили совсем рядом — в радиусе двух-трех километров. Некоторые горожане, дождавшись, когда жена уснет, выползали из супружеской постели, а через пару часов возвращались домой с довольной улыбкой на лице.

Для меня же это было место работы, и развлечений я не искал. Покидая Сан-Франциско, поставил перед собой цель — все ошибки Даррена и Саймона оставить в прошлом.

Однако моя жизнь опять перевернулась, когда я влюбился в шлюху.



23 октября

— Ты что, запал на нее, а, hombre?

Я чуть было не свалился с лестницы — Мигель неслышно подкрался сзади.

— Она ж тебе сердце растопчет, — рассмеялся он. — Чики вроде нее по-другому не умеют.

— Не понимаю, о чем ты, — ответил я, соврав нам обоим.

Вкрутил лампочку, сложил стремянку, отнес ее обратно в кладовку и вышел на улицу, чтобы съездить в город и купить новый кабель. Украдкой покосился в сторону окна, и задернутая занавеска чуть заметно шелохнулась. Ужасно хотелось оказаться внутри, вместе с хозяйкой комнаты.

Я не просто запал на нее, я был сражен в самое сердце.

По дороге решил, что те, кто работает на мадам Лолу, — счастливицы. Тощие, азиатки, старухи, европейки, рыжие, лысые, толстухи… На любой вкус и кошелек — они работали в чистом помещении и под охраной.

Другим повезло меньше. Чем ближе к городу я подъезжал, тем больше проституток становилось вокруг: девушки, едва одетые, стояли у обочины или сидели на пластиковых стульях, раздвинув колени, чтобы завлечь клиентов. Другие потрепанными пугалами торчали в поле.

Почти все мужчины, посещавшие заведение мадам Лолы, вели себя с девочками почтительно, хотя некоторые все-таки считали, что за свои деньги имеют право на грубость, если это подогревает возбуждение. Тогда в дело вступали мы с Мигелем.

Я никогда не терпел насилия, особенно по отношению к женщинам. Что моя мать, что мать Дуги — мужчины сломали им жизнь.

Бет ушла от Дуги через пять лет после свадьбы. Я как-то раз приехал домой, а он ужинал с моей семьей, всячески оттягивая возвращение в пустой дом. Меня не было рядом, чтобы его поддержать, поэтому он изливал душу Кэтрин. Хотя вряд ли он рассказал ей главное…

— У меня никогда не будет того же, что у тебя, — заявил Дуги после развода.

Он хотел поставить опустевшую банку из-под пива на стол, но промахнулся.

Кэтрин спала наверху, а мне приходилось выслушивать пьяные бредни.

— А что у меня особенного? — я вздохнул, готовясь выслушать очередную порцию нытья.

— Тебя все любят. У тебя семья…

— И у тебя будет семья. Ты еще встретишь свою половинку.

— Нет, потому что я такой же, как отец. Все мы рано или поздно становимся такими же, как родители, что бы ни делали и как бы ни старались. И ты тоже станешь.

— Что за бредятина… Я не такой, как Дорин, а ты не такой, как твой отец.

— Такой, такой. — Дуги замолчал, задумчиво потирая глаза, и прошептал: — Я ее ударил.

— Кого? Маму?

— Нет. Бет.

— Что? — Наверное, мне послышалось. — «Ударил» — в смысле случайно или намеренно?

— В смысле не просто ударил, а бил.

Дуги стыдливо повесил голову.

Я откинулся на спинку стула, не веря собственным ушам. Он ведь видел, каково приходилось его матери — и все равно решил последовать примеру отца?

— Зачем? — ошалело спросил я.

— Не знаю… Когда я начинаю злиться, то теряю голову, и все происходит само собой. Я ничего не могу поделать.

— Как этого «ничего»! Нельзя бить жену без всякой причины! Так в чем она?

Дуги медленно поднял голову и уставился мне в глаза.

— Уж кому, как не тебе, знать, в чем…

Он вдруг замолчал, взял куртку и вышел. Я неохотно последовал за ним, поддерживая за плечи.

Воспоминания о той ночи выветрились из головы, когда я остановил пикап на обочине возле магазина.

Интересно, чем сейчас занята та девушка за занавеской? Замечала ли она хоть раз, как я не спускаю с нее взгляда?



11 февраля

Несколько месяцев я наблюдал за тем, как она каждый день зарывается в книги. Девушка хранила верность любимым авторам: Диккенсу, Хаксли, Шекспиру и Хемингуэю. Наверное, с ними удавалось на время сбежать из борделя, который стал ей домом.

Чем бы я ни был занят, всякий раз замирал, если оказывался с ней рядом. Девочек здесь было много — не меньше тридцати, но только она одним своим присутствием заставляла меня забыть обо всем на свете.

Дело было отнюдь не в нежном блеске каштановых волос длиною по плечи, не в оливковой коже и не в пухлых розовых губах. Меня опьяняли не шелка, облегавшие бедра и грудь, и не карие бездны глаз.

Меня поражало, с каким безразличием она относится к окружавшему ее миру. Все прочие девушки боролись за клиентов, она же всякий раз держалась в стороне и оттого манила к себе самых денежных гостей.

Ее соратницы старались брать как можно больше мужчин, она же была крайне разборчива — принимала только одного клиента за вечер и часто устраивала себе выходные. Благодаря своей придирчивости она пользовалась большим спросом. В перерывах между клиентами она или сидела в кабинете мадам Лолы, или уходила в спальню на втором этаже.

Мы никогда не разговаривали, не смотрели друг другу в глаза; меня вообще для нее не существовало.

Мне было без разницы. Я втрескался в Лючиану по уши.



Нортхэмптон, наши дни

17:05

— Почему ты не рассказывал мне про Кеннета Джаггера? — начала Кэтрин.

Саймон помолчал, обдумывая свое детское решение держать в тайне правду о биологическом отце. Затем принялся подробно рассказывать о жизни, которую он скрывал, пока они жили в браке.

Пояснил, почему после побега отправился именно в Лондон, где узнал о смерти Дорин. Рассказал о встрече с Кеннетом, хоть и опустил некоторые подробности: умолчал о том, что прошептал ему на ухо, и почему биологический отец счел его тварью.

Кэтрин ни разу не встречала Дорин и вообще знала о ней лишь по обрывкам разговоров. Разумеется, ей было интересно, что собой представляет мать любимого мужчины. Однако раны, которые та нанесла сыну, оказались, видимо, слишком глубоки. У Саймона даже не было ее фотографий. В голове Кэтрин сложился свой образ свекрови, где Дорин была похожа на Дасти Спрингфилд[29]. Она как-то раз поделилась этим с Саймоном, и тот расхохотался.

Пока Саймон рассказывал, что навещал могилу матери, Кэтрин вспомнила, каким он всегда был чутким. Но какую бы признательность она к нему ни испытывала — в конце концов, он подарил ей четверых детей, — любые воспоминания о его прежних добрых поступках вытеснялись новыми откровениями.

— Я не говорил тебе о Кеннете, потому что не хотел считать его своим отцом, — признался Саймон. — Я возненавидел этого человека с первого взгляда. Не хотелось, чтобы ты видела во мне то же, что я увидел в нем.

— И все же ты стал точно таким же, если не хуже.

Кэтрин знала, что так говорить жестоко, но он ее чувства не щадил, и с ним она тоже любезничать не собиралась.

— Сейчас уже нет, — поправил Саймон. — Прежде — может быть.

— Если ты так его ненавидел, зачем было утруждать себя поисками?

— Чтобы закрыть этот вопрос.

— Мне ты тоже решил оказать такую любезность? Только двадцать пять лет спустя?

Саймон промолчал.

Кэтрин было обидно, что он в свое время не доверил ей столь важный секрет. Впрочем, куда больше ее злило, что он не рассказал ей про то, как Дуги избивал бедняжку Бет. Пусть они с ней были не так уж и дружны, но втроем — объединив силы с Полой и Байшали — сумели бы ей помочь. Тогда, возможно, все обернулось бы иначе.

Саймон тем временем ликовал, что у Кэтрин с ее ухажером ничего не вышло. Этот тип не нравился ему даже по рассказам. Идеальных людей не бывает, и рано или поздно Кэтрин сама бы в этом убедилась. Пусть лучше радуется, что Саймон избавил ее от лишних слез.

— Ты в курсе, что ты мертв? — спросила она вдруг. — Официально. Надо выждать семь лет, прежде чем объявлять пропавшего без вести мертвым. На седьмую годовщину я наняла юриста и получила свидетельство о твоей смерти.

— Ты ведь знала, что я жив? — отозвался он, чуя в ее словах подвох.

— Знала. Но ты не захотел жить с нами, так что какая разница?

Хотя Саймон понимал ее мотивы, ему не нравилось, с каким безразличием Кэтрин говорит о его смерти. Она словно над ним издевалась.

— Это было непросто: и с юридической точки зрения, и с моральной, — продолжила Кэтрин. — Приходилось делать вид, что ты мертв, — и перед детьми, и перед законом. Доказывать, что тебя искали всеми средствами, но не нашли. Впрочем, это было легче всего, потому что и Роджер, и все остальные наши друзья рассказали в суде, как я буквально выворачивалась наизнанку, пытаясь тебя разыскать. В общем, после суда ты умер не только для меня, но и для всей страны.

— И что это тебе дало? К чему было тратить столько сил? Не вижу смысла.

— Мне без разницы, видишь ты смысл или нет. Я сделала это затем, чтобы если вдруг ты вздумал воскреснуть — как в итоге и вышло, — то был бы связан по рукам и ногам. Кроме того, благодаря страховке Эмили и Робби сумели поступить в колледж, так что от признания твоей смерти мы только выиграли.

Кэтрин опять удалось выбить почву у него из-под ног. Саймон в который раз убедился, что недооценивал ее характер.

— У меня были похороны? — в надежде спросил он.

— Только ради детей. Требовалось поставить точку, потому что твоя пропажа висела над ними тенью. А так они смогли двигаться дальше. Во всяком случае, с годами они говорили о тебе все реже.

Насчет последнего Кэтрин врала, но Саймону лучше не знать правды. Кэтрин научилась прикусывать язык, когда дети упоминали отца — тем более если они говорили о нем с тоской.

Саймон тоже понял, что она лжет — особенно в свете того, что Джеймс написал на своем сайте.

— Не могла бы ты подробнее рассказать о моих похоронах? — попросил он, уязвленный ее ледяным торжеством.

— А что рассказывать? На городском кладбище теперь есть пустая могила и надгробие. Саму процедуру я не помню — разве что после нее стало намного легче.

И снова она кривила душой. Саймон раскусил ее обман.

— Не помнишь, как хоронила мужа? Что-то не верится…

— Думаешь, мне есть дело до того, во что ты веришь, а во что нет?

Кэтрин рассмеялась — как смеются люди, когда говорят о чем-то несмешном.

— Раз тебе было без разницы, зачем ставить надгробие?

— Я же сказала: ради детей!

— Ты сказала, они обо мне не вспоминали. На кой тогда им сдалась моя могила?

Кэтрин отвернулась, ничего не ответив. Каждый месяц кто-то из детей относил цветы на церковное кладбище и ставил их в вазу, которую Эмили слепила на уроке гончарного мастерства, когда ей было восемь. На Рождество они совершали туда паломничество все вместе — даже Кэтрин, чтобы соблюсти приличия. Только тогда она позволяла себе вспомнить про мужа.

Саймон воззвал к ее совести:

— Кэтрин, обещаю, после сегодняшнего дня ты обо мне не услышишь. Поэтому прошу, давай будем друг с другом честными.

— Что ты знаешь про честность? — невыразительно спросила она.

— Я понял, что без нее люди не могут жить спокойно. Мы еще тогда должны были многое сказать друг другу. Теперь я приехал, чтобы все объяснить, хоть тебе и не нравится то, что ты слышишь.

«Ты прав», — подумала Кэтрин. Он успел нанести ей немало ударов, но она подозревала, что все это — лишь верхушка айсберга.

Кэтрин резко вздохнула.

— Дети попросили меня устроить символические похороны, потому что хотели с тобой попрощаться, а хоронить было нечего. Ты это надеялся услышать? Пришли все, кто тебя знал. Я заказала гроб из клена — твоего любимого дерева, — и люди клали в него всякие сувениры. Пивную кружку из бара, например, или футбольный кубок… После службы мы устроили в доме поминки.

Саймон внимательно слушал и улыбался, тронутый тем, сколько сил она положила на церемонию, хотя знала правду.

— И сделала я это не ради тебя, — резко добавила Кэтрин. — Меня тошнило всякий раз, когда приходилось изображать из себя скорбящую вдову. Ты сделал меня соучастницей, и за это я ненавидела тебя вдвойне. И до сих пор ненавижу. Будь моя воля, сожгла бы все, к чему ты когда-либо прикасался.

Саймон опустил голову, как побитый пес.

Глава 14

САЙМОН

Лос-Теларос, Мексика, двадцать лет назад

13 мая

Где бы я ни находился, меня повсюду подстерегала смерть.

Для борделя вопли были делом обычным — мужчины частенько орали в экстазе. Но в тот день кричала женщина, причем не от удовольствия, а от боли.

Более того, крики неслись из комнаты Лючианы.

Я отбросил в сторону ведро с краской, взлетел по лестнице и забарабанил в ее дверь.

— Эй, что происходит? — крикнул я. — Лючиана!

Внутри отозвался мужчина; он что-то неразборчиво буркнул поверх сдавленных женских стонов. Я схватился за ручку, но та не подалась. Я в панике поднял ногу и принялся пинать по двери. Изнутри тем временем слышались удары.

Наконец дверь сорвалась с петель, и я влетел внутрь, однако не успел ничего разглядеть — что-то тяжелое огрело меня по голове. Я мешком упал на пол. Растерянно моргнул и хотел было встать, когда прилетел второй удар.

Двигаясь на инстинктах, я схватил нападавшего за голую лодыжку и дернул. Тот упал, как поваленное дерево, но тут же навалился на меня сверху и обрушил мне на голову шквал ударов.

Извернувшись, я пнул противника по гениталиям; тот выдержал и кулаком сломал мне нос.

Ошалев от боли, я неуклюже стукнул его пару раз по уху, лишь сильнее разозлив.

Дебошира удалось разглядеть только сейчас: он был под два метра ростом, весил не меньше сотни кило и состоял из одних мышц. Голый и волосатый: то ли человек, то ли обезьяна… От такого всего можно ждать.

Он поднял кусок дверной рамы над головой, сплюнул и хохотнул. Наверное, эти черные расширенные зрачки и слюнявый рот должны были стать последним, что я увидел бы в этой жизни. Я уже смирился с неизбежным, как вдруг о макушку противника разбилась взявшаяся из ниоткуда настольная лампа. Громила упал на колени, изумленно вытаращив глаза. Его снова саданули лампой по черепу — для верности несколько раз. И он, корчась в конвульсиях, рухнул мордой вниз на мокрый ковер.

Я наконец заметил Лючиану. Ее лицо — все в красных пятнах — спряталось за спутанными волосами. Белье было изодрано в клочья; лампа дрожала в трясущихся руках.

Я подполз к поверженному титану и перевернул его на спину, чтобы унять судороги.

Первые слова, которые Лючиана произнесла в мой адрес, были лишены всяческих эмоций:

— Не трогай его.

— Надо вызвать «скорую».

— Не надо. Он хотел засовывать в меня всякие предметы. Я отказала. А он заявил, что его дочка всегда соглашается — закусывает губы и терпит. Пусть эта тварь сдохнет. Заслужил.

Возразить было нечего. Я промолчал, сосредоточенно глядя, как груда мяса давится собственным языком. Во рту у него забулькали розовые пузыри. Судороги понемногу стихали. Мы наблюдали за агонией вместе. Наконец мозг устал бороться, и душа отлетела, откуда пришла — прямиком в лапы к дьяволу.

Хромая, я спустился и сообщил мадам Лоле о драке в комнате Лючианы, и та с хирургической точностью принялась уничтожать все следы пребывания буйного клиента. Похоже, прибираться подобным образом ей было не впервой.

В режиме автопилота мадам Лола раздала приказы стайке перепуганных девчонок, столпившихся возле двери, и те искрами фейерверка сыпанули в разные стороны.

— Мигель, в грузовике хватит бензина, чтобы добраться до лощины?

— Хватит.

— Bueno[30]. Оттащи его вниз. А вы, остальные, — живо занялись гостями!

Потом мадам Лола посмотрела на Лючиану.

— Кто его так? — спросила она.

Я взял вину на себя, и мадам Лола одобрительно кивнула.

— Хорошо. Теперь избавьтесь от тела.

Прошел час, как мы выехали. Лючиана большую часть дороги молчала, изредка нарушая тишину указаниями и глядя из окна на проплывавшие мимо поля. Мне ужасно хотелось завести разговор, но обстоятельства к тому не располагали — в конце концов, у нас в кузове валялся замотанный в полиэтилен покойник.

Я ехал по проселочным дорогам, подальше от автострад, поражаясь тому, сколько в Лючиане скопилось ярости, чтобы безжалостно забить человека до смерти и смотреть на его агонию. Впрочем, я прекрасно ее понимал. Когда-то со мной творилось то же самое.

— Вон туда, — ткнула Лючиана обломанным ногтем.

Я остановил грузовик на обочине между рядами выжженной кукурузы и достал две лопаты. Земля была сухой и твердой; мы провозились целую вечность, прежде чем выкопали достаточно глубокую яму, чтобы после весенних паводков труп не поплыл по долине полиэтиленовым плотом.

Я из последних сил дернул неподатливое тело за лодыжки и вытащил его из кузова, кое-как доволок по ухабам и спихнул в яму.

Лючиана встала на колени и зачем-то размотала у него на голове пакет. Потом вынула из-за пояса джинсов маленький серебристый пистолет. Я ошалело застыл. Она дважды пальнула покойнику в голову: сперва в левый глаз, потом в правый.

Я отшатнулся, в ушах зазвенело.

— Это визитная карточка здешних банд, — пояснила она. — Пуля в каждом глазу означает, что он видел такое, чего не должен был, — и его наказали. Если тело найдут, полицейские решат, что его прикончили свои же.

Я взволнованно закивал. Лючиана прикрыла лицо пакетом, мы забросали труп землей и кинули лопаты обратно в кузов. Я обернулся. Лючиана почему-то стояла совсем рядом. Она навалилась на меня, придавив ноющие плечи к дверце грузовика, и поцеловала с невиданным прежде жаром. Боль от сломанного носа эхом прострелила все тело, но оно того стоило.

Потом она расстегнула мне пряжку ремня, я стянул с нее футболку. Оба поморщились, задевая ушибы и порезы на опухшей коже в синих, желтых и багровых разводах.

Когда все закончилось, мы так же молча, как приехали, сели в грузовик и отправились обратно в бордель.



23 июля

Каждую ночь Лючиана пробиралась ко мне в постель, и мы неслышно занимались любовью. Медленно и чувственно, в отличие от самого первого раза с горьким привкусом смерти и похоти на языке. Насытившись, она одевалась и, словно ничего и не было, ускользала за дверь.

Мы с Лючианой никогда не обсуждали тот день, когда она убила человека. Мы с ней вообще не разговаривали. Я гадал, почему она приходит: из благодарности или пытаясь меня контролировать. Ее профессия заключалась в том, чтобы отдаваться мужчинам за деньги, поэтому она сама решала, где и когда мы займемся любовью. Не было никаких сомнений, кто в наших отношениях главный.

Впрочем, ее мотивы меня заботили мало. Если я мог дышать с ней одним воздухом и чувствовать рукой ее кожу только во время секса — значит, так тому и быть. Дни складывались в недели, те — в месяцы, и с каждым разом Лючиана проводила в моей комнате все больше времени.

Я всегда боялся, что любимый мною человек найдет свою любовь с кем-то другим. Но поскольку Лючиана зарабатывала себе на жизнь сексом, изменой я это не считал. Это всего-навсего работа. Я ни секунды не сомневался, что бесплатно она приходит только ко мне. Так у нас сложились идеальные отношения — самые моногамные, что были в моей жизни.



14 ноября

Услышав, как двигается дверная ручка, я повернулся к двери лицом и с улыбкой откинул простыню. Однако Лючиана не спешила ко мне присоединяться, села в кресло у окна напротив кровати, закурила и принялась выпускать колечки сизого дыма.

На шестой месяц нашей тайной связи она наконец преодолела свои страхи.

— Меня зовут Лючиана Фиорентино Марканьо. Я родилась и выросла в Италии.