— Остерегайся Стрелка, парень, — добавил Артур, — это настоящий вымогатель, вечно старается перехватить у тебя пару шиллингов, только на отдачу он плох.
— А ведь снимков может быть значительно больше. Только никто их не опубликовал.
Я спросил о Малыше, и тут Артур улыбнулся.
Это было настолько очевидно, что не нуждалось в ее подтверждении. Фотоснимки и видеоролики о таких событиях люди сохраняли в памяти уже не компьютеров, а смартфонов. И просматривали тоже на экранах смартфонов, где те хранились.
— Малыш Борк славный парень. Добрей, пожалуй, не встретишь. Вот уж кто все для тебя сделает. Но у него свои причуды. Считает, например, что в войне было что-то хорошее. То ли награду ему там дали, то ли еще что приключилось с ним, не знаю, но вот поди же — уверен, что воевал за свою страну. Малыш из тех, что сами пойдут, если опять начнется война. В этом отношении, скажу я тебе, Малыш — настоящий дурень.
— Это не лучшая задумка, Верн.
И вот еще что: жену привез он из Англии, и женщина эта, надо сказать, прямо замечательная.
— Лучшей не имею.
Не вздумай подтрунивать над Малышом: он долго был чемпионом Австралии по боксу в тяжелом весе, и если уж кого стукнет, тот сдачи не даст. Сам, правда, он драки не ищет, но и увиливать от нее не станет. Раз как-то в баре один парень ударил его; не сильно ударил, задел только. Малыш легонько так оттолкнул парня, — а мог бы убить, если б захотел, — и сказал ему, ну, прямо как мальчишке: — «Знаешь, Фрэнк, ты не имел права меня ударить. Никакого права! Вот если бы я назвал тебя слизняком, — потому что, кто же ты, как не слизняк, — тогда другое дело. И знаешь что — отстань-ка ты лучше от меня!»
— Ты можешь навлечь неприятности не только на себя, но и на нее. Если похитители заметят, что ты ищешь другие снимки, то ситуация для Евы может ухудшиться.
Вот он какой, Малыш! Но уж если повстречается с хвастуном, тут он своего не упустит. Руней-американец, боксер легкого веса, тот самый, который измолотил знаменитого Сильву на стадионе, частенько сюда заглядывал. Любил покрасоваться в баре и вечно хвастался в таком примерно роде:
— Почему? — спросил я. — Решат: в отчаянии я ищу хоть что-то, что может мне помочь…
«Сильву я уже нокаутировал в Сиднее, а в субботу нокаутирую его в Мельбурне».
Мне хотелось так думать. Хотелось, чтобы они были шайкой, состоящей из нескольких тупых похитителей, не имеющих ничего общего с профессионалами. В то же время я сознавал, что стараюсь обмануть самого себя.
Другого такого хвастуна, пожалуй, и не сыщешь. Малышу этот парень действовал на нервы. Что же он выкинул? Поймал змейку — всего дюймов шесть длиной, но здорово шуструю. И опустил незаметненько ее в карман Рунея. А когда Руней опять пошел хвастать напропалую, Малыш вежливо тронул его за плечо и говорит:
— Это единственный шанс, — добавил я.
«Простите, мистер Руней, у вас в кармане ядовитая змея».
Когда автобус, распространяя в воздухе смрад выхлопных газов, остановился у остановки, у меня сложилось впечатление, что Клизу — хотя бы частично — удалось убедить. Но вот у меня самого уверенности ни в чем не было.
«Что?» — вскрикивает Руней и сует руку в карман.
Рискуя, я попросил отца встретиться со мной на одной из остановок 17-го маршрута. Мне нужен был ноутбук, и в сложившейся ситуации подошел бы даже старенький «Асус».
Тут пошла уже настоящая потеха. Руней взлетел в воздух, как акробат на трамплине. А когда коснулся ногами пола, пиджака на нем уже не было.
Хорошо, что отец, купив новый телефон, не поменял номер, сохранившийся у него еще со времени покупки первого аппарата, иначе я не смог бы с ним связаться. Когда он приобрел первый телефон, приходилось на всякий случай записывать номера. Это теперь иначе — вбил номер в память телефона и сразу же выкинул его из головы…
Небольшую сумку с ноутбуком отец передал мне в дверях, дождавшись выхода пассажиров.
— Рассвирепел он? — спросил я.
— Мать положила и немного еды, — сообщил он.
— Рассвирепел? — улыбнулся Артур. — Рассвирепел ли ты спрашиваешь? Да, брат, я сказал бы, — он рассвирепел.
Впервые после длительного, мрачного молчания я не смог сдержать улыбку. Мы без слов переглянулись. Но дверь закрылась, автобус тронулся с места, и мне было видно, как отец смотрит ему вслед. Меня охватило чувство, словно вернулись годы детства, когда я выезжал в лагерь или «зеленую школу». Увы, данная аналогия была неуместна. Тогда я уезжал из города, твердо зная, что скоро вернусь, а теперь такой уверенности я не испытывал…
— Чувствую, что Малыш мне понравится, — заметил я.
Отметившись в мотеле, я пришел к выводу, что никто не обратил на меня внимание. Сумка с ноутбуком в определенной степени придавала мне образ человека, едущего куда-то по делам.
— О, тебе-то он обязательно понравится. Даже когда Малыш пьян, он никого не заденет, ходит себе и орет:
В номере я достал изрядно послуживший мне ноутбук и обратил внимание на клавиши с наиболее стертыми буквами. W, A, S, D… Обычная картина на компьютере каждого игрока.
Я вскарабкался на палубу вслед за Нельсоном.
И кортик я держал в зубах.
Потоки крови видел всюду,
Как вспомню — прошибает страх.[3]
Подключение к вай-фаю не заняло много времени, но ноутбук работал так, словно должен был вот-вот сдохнуть. В конце концов мне все-таки удалось завести в «Фейсбуке» новый аккаунт, поместить в профиль первое попавшееся фото и внести несколько случайных знакомых в качестве друзей.
— Но Малыш не выносит Седрика Труэй, — продолжал Артур.
Затем я мысленно определил нужные направления поиска с фиктивного профиля. Лучше всего разместить на польской фанатской странице просьбу о предоставлении снимков рок-группы «Фу файтерс». Конечно, если похитители — профессионалы, то они мониторят эту страницу, но так, по моему мнению, у меня было больше шансов напасть на фото с Евой.
— А кто это Седрик Труэй? — полюбопытствовал я.
Я выходил на страницу в среднем через каждые пятнадцать секунд, надеясь на чудо. Вдруг кто-то сразу отреагирует? Свою просьбу не объяснял — просто написал, что ищу фотоснимки с концерта. Думал, таким образом перехитрю похитителей. Однако довольно скоро отказался от этой мысли, сообразив, что они очень бдительны.
— Да, верно, ведь ты еще с ним не встречался. Это букмекер, любовник Фло Бронсон, бывает здесь три-четыре раза в неделю. Седрик Труэй только и делает, что ходит и подслушивает у дверей, а потом бежит к Фло и на всех капает. Если его когда-нибудь не уложит Малыш, это сделаю я. Труэй первым долгом прикидывает — справится он с тобой или нет, сам в драку никогда не лезет. А когда обозлится — глаза у него как у хорька.
Где-то через час стали появляться первые фотоснимки, сделанные в основном телефонными камерами. На них были сняты и знакомые приславших снимки, поскольку это был хороший повод вспомнить о недавних впечатлениях.
— А кто эта Вайолет — девушка, которая подает на стол? — спросил я Артура.
Я лениво просматривал фото, не надеясь, что увижу на каком-нибудь из них Еву. Около десяти лет счастье не улыбалось мне, и сейчас повода надеяться на лучшее у меня не было.
— Родная сестра Фло Бронсон. Я ее мало знаю. Вид у нее такой, будто она никак не сообразит, что бы такое сказать. Смотрит в рот своему парню жокею. Пинкс зовут его, Джимми Пинкс. Злобная скотина — из тех, что любят женщинам руки выкручивать. Подлец! Только и смотрит, кого бы треснуть. В драке норовит поднырнуть под тебя, чтобы потом кинуть через плечо. И уж конечно, не дожидается, пока ты встанешь…
Его и не случилось. Вечер, посвященный обнаружению Евы в толпе, был потрачен напрасно. Я уже начал засыпать, когда неожиданно раздался короткий громкий звонок. В первый момент я не сразу сориентировался, что это за звук, но потом сообразил, что так новый телефон проинформировал меня о пришедшей эсэмэске.
— Похоже, что Джимми Пинкс — порядочная гадина, — заметил я.
Трубку я взял без особого энтузиазма. Клиза наверняка позвонила бы, а отцу было наказано ни в коем случае не контактировать со мной по этому номеру, чтобы не навлечь неприятности как на себя, так и на меня. Однако сообщение пришло именно от него: «Включи телевизор».
— Это уж точно, — убежденно сказал Артур.
Больше он ничего не написал. Поэтому я не имел понятия, что должен был увидеть.
На «Первом», «Втором» и основных коммерческих телеканалах — ничего, что могло бы меня заинтересовать, не было, но когда я переключился на «ТВН24», то понял, в чем дело.
ГЛАВА 5
Информация в виде бегущей по желтой полосе строки гласила: «В Ополе после 10 лет поисков обнаружилось тело пропавшей девушки…»
Несмотря на все рассказы Артура о нравах нашей гостиницы тогда и впоследствии, я так по-настоящему и не представлял, до какой степени непристойно это место.
Я нисколько не сомневался в правдивости его рассказов, но полагаться всецело на его мнение не мог.
Я знал, что его оценки завсегдатаев гостиницы совершенно правильны, однако недоумение продолжало тревожить меня: я внимательно приглядывался к этим людям и к их поведению, и все же они оставались для меня закрытой книгой — так не вязались они со всем тем, к чему я привык с детства.
11
Однажды, когда я кормил уток во дворе, с черного хода вышла девушка и стала бесцеремонно рассматривать меня. Незадолго до этого я видел, как она подъехала к гостинице в машине с хорошо одетым полным мужчиной лет пятидесяти. Он заказал номер на ночь и сразу уселся пить. Я заметил, что он не делал ни малейшей попытки развлечь девушку и вообще не обращал на нее никакого внимания.
Я знала, что до захода солнца нахожусь в безопасности. Моя жизнь условно делилась на два разных периода. Первый — дневной, с заботливым, внимательным и романтичным мужем. Второй — ночной, с абсолютно другим человеком.
Во дворе я присмотрелся к ней внимательнее. На вид ей было лет девятнадцать, может быть, немного больше. На ней было простое платье из голубого полотна, тонкую шею обвивало синее ожерелье. Светлые волосы были коротко пострижены, уголки губ поднимались кверху, и даже в спокойном состоянии казалось, будто она улыбается. Молодой свежий рот словно был создан для радостного смеха.
Я помогла Войтеку выполнить домашнее задание. Потом удалось выкроить время на прочтение нескольких страниц нового романа Стивена Кинга. Мне он нравился не потому, что мог вселить в читателей страх, коего в реальности я имела достаточно. Кинг притягивал к себе тем, как описывал и обнажал мрачные демонические силы, дремлющие в человеческой психике. При чтении его книг мне казалось, что этот американский писатель досконально знает и понимает мою жизнь.
— Привет! — сказала девушка весело.
— Привет! — ответил я.
Я знала, что нынче ночью долго читать не буду. Утвердилась в своем предчувствии, когда Роберт зашел в спальню и закрыл за собой дверь. Делал он это нарочито медленно и спокойно, будто театрально демонстрировал свое главенство. Потом повернулся и посмотрел на меня долгим, пристальным взглядом. Возможно, боролся со своими демонами? Пробовал обмануть самого себя, что сумеет сдержать эмоции? Бился с мыслями? Старался сделать все, что мог, чтобы не поддаться тому, что таилось в сумерках его психики?
Она помолчала, ожидая, что я скажу еще что-нибудь, но так как я ничего не сказал, спросила:
— Ты — уточник?
Я этого не знала. По Роберту трудно было определить, то ли он просто делал вид, то ли в нем действительно шла внутренняя борьба…
— Нет, — ответил я, удивленный таким названием. — Просто я стал кормить уток вместо Шепа. Это здешний дворник. Мне нравится их кормить.
— Это и вправду было нужно? — спросил он.
— А чем ты их кормишь? — Она близко подошла ко мне и заглянула в ведро, которое я держал.
Я не ответила. Уже усвоила: молчание — наилучшая реакция. Если начинала препираться, то лишь заводила его. Тогда он еще больше считал себя хозяином положения. Моим хозяином… Если я решалась на противостояние и сопротивление, Роберт сначала как бы терялся, но потом бил сильнее и дольше.
— Отрубями, разведенными водой. И крошу туда же черствый хлеб.
— Не могла подождать до утра, чтобы встретиться с ней? — Он подошел ближе, засовывая руки в карманы джинсов, словно из-за этого кулаки не могли пойти в ход. — Я тебя спрашиваю…
— Брось им немного, я хочу посмотреть, как они будут есть.
— Это было неотложное дело.
— Да?
Я стал пригоршнями разбрасывать корм; утки, крякая и толкаясь, бросились на него. Действуя клювом, как совком, они подбирали отруби и хлеб и заглатывали, судорожно дергая головой. Те, кого выталкивали из общей кучи вперевалку заходили с другой стороны и снова кидались в наступление.
Он стал возле кровати, а я закрыла книгу и отложила ее на столик. Абсурдность ситуации заключалась в том, что я прекрасно знала, что будет дальше, и вместе с тем надеялась, что в последнюю минуту все изменится.
— Они, видно, очень голодны, — заметила девушка. — Часто ты их кормишь?
Обманываться не стоило. Но Роберт каждое утро уверял меня, что если еще когда-либо дойдет до подобной ситуации, то он вовремя себя сдержит. Он и сам в это верил, вселяя в меня надежду…
— Два раза в день. Они всегда так жадно едят.
— Изговнила мне весь вечер! — бросил он.
— Ты работаешь в гостинице? — повернулась она ко мне.
— Нам действительно необходимо было переговорить.
— Нет. Я — клерк в Управлении округа.
— Есть телефоны, есть интернет… Что, нищета одолела, б…?! Столько есть способов для связи, — процедил Роберт. — Так нет же, тебе надо было впустить ее и засрать мне все настроение!..
— Нравится?
Он крутнул головой и фыркнул, словно я и впрямь провинилась, а у него уже нет сил, чтобы это терпеть.
— Нет.
— Почему?
Я прекрасно знала, какие чувства в нем бурлили, — Роберт сам подробно описывал их мне, годами. Если случалось что-то, хоть немного не вписывающееся в его планы, он болезненно переживал, по нескольку часов думал над этим и все больше накручивал себя, впадая в ярость. Так должно было произойти и теперь…
— Видите ли… — Я затруднился сразу ответить на этот вопрос. Приходится сидеть в закрытом помещении.
В глазах Роберта читалась откровенная ненависть, но некоторое время он не двигался. Потом резко поднял одеяло, выругался себе под нос и демонстративно улегся сбоку от меня, заведя руки за голову.
— А чего ж тут плохого?
Я ожидала не такого. Может, этой ночью все будет иначе?
— Мне не нравится.
— Выгоню ее на хрен!
В тоне ее было что-то, отличавшее ее от других женщин, заговаривавших со мной в гостинице. Мне показалось, что она задает мне эти вопросы не из любопытства, а просто потому, что ей хочется доставить мне немного радости.
— Роберт…
Мне захотелось вдруг оградить ее от дурного влияния, предостеречь насчет здешних людей, с которыми — я был уверен — она никогда еще не сталкивалась, но чьей беззащитной жертвой скоро может стать по своей наивности.
— Нет! Это окончательное решение. Вылетит из фирмы!
— Недавно ты выгнал Глазура. Скоро нам некого будет увольнять…
Он уставился в потолок, и я была этому рада. Знала: если взглянет на меня, ненависть охватит его еще сильнее, чем минуту назад.
— Мне кажется, вам не следует оставаться на ночь в этом доме, — сказал я, движимый непонятным мне чувством. — Женщины, которые бывают здесь, не такие, как вы. Это плохие женщины… то есть нет, не все они плохие. Плохо то, что с ними случилось, и, боюсь, случится с вами, если вы останетесь. Я даже сказать вам не могу, что здесь делается, но это ужасно: поверьте мне. Вы ведь можете сказать, что хотите уехать домой и…
Глазур ушел из агентства тоже из-за меня. Я встретилась с ним в «Балтик Пайп». Разговор, как и несколько предыдущих, был служебным, за исключением того, что я забыла предупредить о нем Роберта. Этого хватило для того, чтобы на следующий день тот его выгнал.
Поэтому я должна была воспринять слова мужа всерьез. Он вполне способен позвонить с утра в отдел кадров и велеть им расторгнуть договор с Клизой.
Девушка слушала меня сначала удивленно, потом ласково и внимательно, умоляющее, страдальческое выражение промелькнуло, словно тень, по ее лицу.
— В заднице я ее видал, — пробормотал Роберт. — Все равно она ни на что не годна!
Когда я умолк, она уставилась в землю, потом подняла голову, взяла мою руку и крепко пожала.
— Она ведет важное дело…
— Ты хороший парень, — серьезно сказала она. — Спасибо. Только, видишь ли, я уже бывала здесь раньше.
— Какое там важное?!
Она повернулась и ушла; я стоял с багровым лицом, стиснув руки, охваченный чувством унижения.
Некоторое время он лежал неподвижно. Потом снова тихо фыркнул, желая показать, что ему не о чем со мной разговаривать. Потянув одеяло на себя, повернулся на бок — задом ко мне.
В этот вечер мне не захотелось идти в гостиную — я поужинал на кухне и рано лег спать.
Я выдохнула.
Я не только не мог по-настоящему разобраться в темном мирке гостиницы, несмотря на все рассказы Артура; я даже не понимал двусмысленных разговоров, которые вели здесь все эти мужчины и женщины, нимало не стеснявшиеся своих похотливых желаний.
— Выключи свет, — произнес Роберт повелительным тоном.
Роуз Бакмен нередко ставила меня в тупик.
Безмолвно исполнив его указание, я осторожно легла на спину, чувствуя себя так, словно ступаю по очень тонкому льду. Слышала в отдалении его пыхтенье, но главным было то, что он не сорвался.
— У мужчин руки должны быть сильные, как у негра, — сказала она однажды, глядя на меня прищуренными глазами.
С четверть часа я лежала, слушая его неспокойное дыхание. Знала, что он не заснул и что эмоции продолжают бушевать в нем. Но надежда, что он справится с ними, меня еще не покинула. Обманчивая надежда…
С детства сильные люди рисовались мне в образе лесорубов, валивших лес под раскаленным солнцем, и я попытался заинтересовать Роуз Черным Энди, легендарным героем наших мест, который частенько фигурировал в рассказах моего отца. Черный Энди жил в Уилканнии и рубил лес для пароходов, плывших вверх по реке. Руки у него, говорил отец, были крепкие и сильные, как молоденькие эвкалипты.
Чуть погодя Роберт сорвался с кровати и подался в ванную, треснув дверями. Через минуту послышался шум полившейся из крана воды. Я представила, как он смотрит на себя в зеркало, время от времени плеща в лицо холодной водой, и воюет со своими демонами.
Роуз это нисколько не заинтересовало.
Когда вышел, я сразу поняла, что, даже если и было так, он проиграл этот бой.
— Расскажи эту сказку Малышу, — оборвала она меня.
— А ничего, б…, что я из-за тебя не мог ни на чем сосредоточиться весь вечер, а теперь еще и полночи заснуть не смогу?! — прошипел он, подходя ко мне. — Ты почему такая?
Мы были одни на кухне, она готовила ужин, я сидел за столом в ожидании Артура.
— Роберт…
Он занес руку и открытой ладонью нанес мне удар в лицо. Я заморгала и отвернула голову. Это была единственная реакция, какую я могла себе позволить.
Роуз явно была расстроена и раздражена. Дело в том, что в тот день уехал обратно в город Рональд Холл, окружной инспектор по охране скота и надзору за собаками, который прожил в гостинице целую неделю. Это был крупный, рыхлый человек, внешне безобидный, скорее, даже приятный, однако, заподозрив, что кто-то скептически относится к его прерогативам, он приходил в ярость.
Схватив меня за ворот пижамы, муж вытянул меня из постели. Кинул на пол и, едва я успела пошевелиться, оказался рядом.
— Может быть, я олух и ни черта не смыслю, — сказал он мне как-то, — но я не потерплю, чтобы на меня плевали. Если у кого-то заблудился скот, эти люди должны приходить ко мне, а не к членам совета и спрашивать меня, как им поступить. Мне известны все законы насчет бродячего скота. Членам совета они неизвестны. Значит, спрашивать нужно меня и слушать меня без разговоров.
— Роберт…
У Рональда Холла было красное лицо и визгливый голос: о нем рассказывали, будто он нередко загонял в казенные загоны скот фермеров, которых недолюбливал.
— Заткнись!
Я слышал, как один фермер, рассказывая другому о повадках Холла, хвастал:
— Помнишь, что ты мне говорил? — напомнила я, пытаясь поскорее подняться.
— Я сам загоню его коров!
Наверное, лучше бы мне было не двигаться, но стремление убежать одолело рационализм.
— Прежде он загонит твоих, — предостерег его приятель.
— Помню, б…, помню! — зло процедил он, схватив меня и, придавив к полу, стал трясти. — А ты помнишь, что я целыми днями пашу как вол? Вкалываю, как могу, чтобы вы ни в чем не нуждались?
— Моих он не загонит, мои всегда за загородкой.
От тряски я сильно ударилась о пол головой. А муж продолжал:
— Ну брат, он сумеет их загнать, даже если они будут заперты у тебя в спальне!..
— И чего я прошу взамен? Чего?! Так много?!
Я открыла рот, но Роберт снова ударил меня открытой ладонью.
Холл объезжал свои участки верхом на гнедой лошади, а гостиница была его штаб-квартирой. Возвращался он обычно около пяти часов дня. Если он опаздывал, Роуз выходила на парадное крыльцо и стояла, глядя на дорогу. Седрик Труэй следил за ней из дверей бара.
— Я спрашиваю!
— Он ведь поехал только на Вторую милю, ему пора б уже и вернуться! — Пропел он, когда Роуз проходила по коридору в кухню.
— Роберт…
— Катись ко всем чертям! — огрызнулась Роуз.
— Лишь хочу немного покоя вечером. Лишь несколько гребаных часов! — кричал он, тряся меня все сильнее.
Возвратившись в гостиницу, Холл обычно ставил лошадь в конюшню и, просунув голову в дверь кухни, шептал:
Я понимала, что он уже пересек границы и дальше будет только хуже. И было…
— Договорились на вечер?
Как обычно, Роберт выкрикивал очередной вопрос, распаляя себя и виня меня во всем, вменяя мне в вину самые абсурдные вещи. Если что-то шло вразрез с его планами, тогда даже совершенно незначительный нюанс он превращал в первопричину всех неудач и недоразумений.
Роуз подходила к нему вплотную и говорила:
Роберт разыгрывал свой сценарий, сопровождая его новыми, все более сильными ударами. Таскал меня по спальне, бил кулаком в живот, потом, лежащую на полу, пинал ногами.
Он орал о том, что приход Клизы загубил весь его дневной план, что теперь из-за нее он не сможет выспаться, что утром будет никакой и дела в бизнесе пойдут не так, как должно… Что из-за этого мы понесем лишние затраты и даже должны будем ограничить расходы…
— В восемь. — Быстро оглядывалась, нет ли кого в коридоре, и, ткнув его под ребро, добавляла: — Не напивайся!
Роберт всё продолжал и продолжал говорить, и каждая новая фраза становилась, образно говоря, очередным поленом, подкинутым в костер, разожженным в его воображении очень реалистичными демонами, о которых пишет Кинг.
В назначенный час они исчезали вместе.
Обычно это длилось несколько часов. Иногда два, а иногда и шесть. Я переносила все тяжело — долго не могла успокоиться, закрыть глаза и уснуть. К тому же обычно все заканчивалось одинаково — его плачем, признаниями в любви, проявлениями садомазохизма… Чаще всего он бил себя — однажды даже расколотил зеркало в ванной. Когда эмоции покидали его, а на моем теле подживали синяки и царапины, Роберт вновь превращался в совершенно другого человека.
Но он уехал обратно в город.
Так было и в этот раз. Оставив меня, сломанную и униженную, на полу, он исчез в ванной. Через минуту на вилле воцарилась исключительная тишина. Потом послышались проклятья, звуки самоистязаний и, наконец, плач.
— Послушай, — спросила меня Роуз. — Ты любишь гулять?
Как всегда, я призывала себя не обращать внимания на оскорбления, боялась прикоснуться языком к зубам, стать перед зеркалом и вообще двигаться. Мне казалось: если шевельнусь, сразу почувствую все свои многочисленные повреждения. И речь не только о физических повреждениях…
— Не очень, — признался я. — Хорошо гулять в зарослях, там, где земля ровная и нет загородок.
Вернувшись через некоторое время, Роберт не поднимал взгляд. Затем потянул носом и в первый раз стукнул себя в висок. Наклонился надо мной, умоляя о прощении, а потом поднял меня и помог лечь в постель. Спрятал лицо в моих бедрах, и через ткань пижамных брюк я ощутила его слезы.
— А сколько ты можешь пройти?
Адреналин исчезал, уступая место боли…
— Прошел как-то четыре мили, но устал так, что с ног валился.
Я пролежала до утра в удивительном забытье, одновременно казавшемся мне реальным и знакомым. Отгородилась от всех мыслей, которые должны были появляться в моей голове. Не реагировала абсолютно ни на что. Может, только благодаря этому мне удалось продержаться так долго…
— Я хожу гулять каждый вечер, — сообщила она. — Люблю пройтись.
Обычно по утрам мне казалось, что я лежу совсем с другим человеком. Роберт был наполовину смущен, наполовину возмущен. Будто это кто-то другой причинил мне зло, а он любой ценой намеревался этого «кого-то» наказать.
Эти слова удивили меня. Никогда бы не подумал, что эта женщина любит прогулки. У меня мелькнула мысль, что я судил о ней неверно, что в глубине ее души, живет любовь к зарослям, к природе, любовь, о которой я и не подозревал.
Он принес мне завтрак и долго расспрашивал о самочувствии. Снова зазвучали мольбы о прощении и обещания, что в следующий раз он лучше сломает себе руки, чем поднимет их на меня. Сказал, что согласен на психотерапию, на ночь будет закрываться в отдельной комнате, купит мне оружие…
— Хорошо гулять ночью, — с чувством воскликнул я. — Особенно в такие лунные ночи, как сегодня.
Вариантов возникала масса — в зависимости от того, насколько много он позволил себе ночью. На этот раз Роберт был готов пообещать мне всё. Самым горьким было то, что в его глазах я видела неподдельную уверенность в искренности собственных обещаний и намерений.
Говоря это, я думал об опоссумах и коалах
[4], которых мог бы увидеть, о том, как хорошо стоять молча под деревом и слушать.
— Я хожу только до кузницы, — уточнила Роуз.
Я могла бы воспользоваться этим, но знала, что наша супружеская взаимосвязь подобна взаимосвязи в пчелином улье, где каждый занят сугубо своим делом. А добропорядочная семья скорее сравнима с муравейником, в котором даже легкое прикосновение палкой вызывает всеобщую трагедию. Некоторые вещи должны оставаться за закрытыми дверями.
Ближе к десяти часам я уже потягивала просекко в зале, поглядывая на побережье. Роберт повез Войтека в школу, и я осталась дома одна. Оценила масштаб своих телесных повреждений. Психические травмы предпочла не анализировать.
Ветхое строение кузницы, с широко открытой дверью и земляным полом, стояло у подножия холма. На стенах висели подковы. Горн с огромными кожаными мехами возвышался около наковальни. Стальные щипцы и тяжелые молоты были разбросаны повсюду, стояли прислоненные к бочке с водой, в которую кузнец погружал раскаленные докрасна подковы. В углу лежало сено, припасенное на случай, если кто-нибудь оставит на ночь лошадь. Ночью кузница пустовала. Выбор такого места для ночных прогулок показался мне странным.
Особо заметных не было — по крайней мере визуально. Так, несколько синяков, которые я легко замаскирую. Соответствующий опыт у меня имеется. Единственное, что меня беспокоило, это непроходящая боль в животе. Я ощущала какое-то жжение во внутренностях.
— А зачем вы туда ходите? — спросил я с удивлением.
Игристое вино, как всегда, помогло. Я достала планшет, поставила его на подпорку на столике и стала просматривать новости. Успела прочесть несколько статей, после чего послышался телефонный звонок. Клиза.
— Да? — ответила я.
— Там никого нет, — ответила она, и мягкая, вкрадчивая нота прозвучала в ее голосе.
— Видела? — спросила она без излишних церемоний.
— Что я должна была увидеть?
Я услышал приближающиеся шаги Артура в коридоре.
— Войди на какой-нибудь портал с местными новостями.
— Я пойду туда сегодня вечером в восемь часов, — торопливо прошептала Роуз. — Приходи тоже…
Сначала я подумала, что речь о Ревале, но быстро сообразила: «Нет». Йола теперь жила в другом мире. Дело Евы стало для нее единственной реальностью.
— Ну вот, охота была туда таскаться! — ответил я.
Зайдя на опольский сервис «Газеты выборчей», я просто остолбенела. Почувствовала, как кровь отливает от моего лица. Сразу перестала думать о минувшей ночи, боли в животе и о том, что должна что-то предпринять, если мой муж продолжит меня истязать.
Мы с Артуром ушли к себе. У него всегда был запас интересных историй про пассажиров его дилижанса. Я сидел на своей кровати и смотрел, как он считает деньги, полученные за проезд. Это были серебряные монетки, он бросал их в металлическую копилку, которую прятал в комоде под бельем. Время от времени он вытряхивал деньги из копилки на кровать и пересчитывал. Когда набиралось десять фунтов, он относил их в банк.
— Это невозможно, — проговорила я.
— Эта Роуз Бакмен довольно странная женщина, — сказал я.
— Однако что есть, то есть!
— А что такое? — рассеянно спросил Артур, занятый какими-то подсчетами.
— Когда увидела?
— Любит гулять по вечерам, — продолжал я. — Вот уж никогда бы не подумал!
— Под утро.
Артур поднял голову и с интересом посмотрел на меня.
— И только сейчас мне звонишь?!
— Да, и я бы не подумал. А что она тебе сказала?
— А если б позвонила раньше, что это дало бы? Девушка мертва, и уже ничего не поделаешь. К тому же добавилось еще несколько проблем…
— Просто сказала, что каждый вечер ходит до кузницы. Мне показалось, она хочет, чтоб и я ходил с ней. Все-таки отдых от работы в гостинице…
Я не стала расспрашивать о них, так как мой разум сосредоточился на Еве. Тряхнув головой, спросила:
— Но что именно она сказала? Прямо позвала тебя с собой?
— Они уверены, что это ее тело?
— Нет, только спросила, люблю ли я гулять.
— И что ты ответил?
— Подтвердили исследованием ДНК, — ответила Йола. — У них нет никаких сомнений в том, что это именно та девушка, которую мы искали. И которую мы загнали в могилу…
— Я сказал, что нет.
— Правильно. На том и стой.
— Послушай, это не…
— Такова правда, — прервала меня Клиза. — Если б мы не начали копаться в этом деле, Ева осталась бы жива.
По всей видимости, Артур остался мной доволен.
Я допила бокал вина, заметив, что рука моя дрожит. Спрятала ее под мышку, словно кто-то мог заметить, как я нервничаю.
— Но ведь это не мы инициировали установление контакта, — заметила я.
В тот вечер он после ужина раньше меня вышел из-за стола и прямиком отправился в кухню. Я решил, что он собирается отчитать Роуз Бакмен за то, что она позвала меня на прогулку, и расстроился, подумав, что этим он ставит меня в положение ребенка. Роуз Бакмен выросла в моих глазах, как любительница природы, и я вовсе не хотел, чтобы Артур высмеивал эту светлую сторону ее натуры.
— Именно это ты будешь себе внушать, чтобы не чувствовать собственной вины?
На следующее утро за завтраком Роуз Бакмен встретила меня свирепо:
— У нас нет причины ее чувствовать! И у Вернера тоже.
— Не смей передавать, о чем я с тобой говорю! Понял? Держи свой болтливый язык за зубами!
— Это твое мнение…
Глянув на бутылку, я подумала: «Конечно, не нужно было сразу наливать себе очередную порцию, но, может, в такой день исключение допустимо?» И сразу отказалась от этой мысли, решив, что если позволю себе подобное хоть один раз, то быстро превращусь в обычную алкоголичку. Закрутит, а потом придется бросать пить вообще. Абсурдно? Но мне действительно удавалось контролировать себя только благодаря страху перед тем, что в ином случае я должна буду навсегда попрощаться с алкоголем. Как говорится, ужас перед выходом из зависимости держал меня в узде. Противоречие — одна из множества моих черт характера.
ГЛАВА 6
— Мы лишили ее жизни, — добавила Йола.
Меня не удивило использование ею эвфемизма. Конечно, удобнее было выразиться именно так вместо «мы ее убили».
Местные жители: дровосеки, рабочие с ферм и лесопилки, заходившие каждый вечер в бар пропустить стаканчик-другой, — презирали приезжих из города, привозивших девушек и устраивавших с ними попойки. Презирали, однако с завистью поглядывали и на их кричащие костюмы, и на их спутниц, и на то, как они сорят деньгами. Приезжие пили в баре рюмку за рюмкой, а местные терпеливо ждали, когда они упьются окончательно, в надежде, что тогда можно будет поразвлечься с их девушками. Но когда им на самом деле представлялся случай поговорить с приезжими девушками, дровосеки и рабочие смущались и не знали, что сказать.
— Только какой была эта жизнь? — возразила я. — Может, с настоящей жизнью она не имела ничего общего…
— Хуже всего, когда девчонка попадается хорошенькая, — сказал мне один парень после неудачной попытки затеять разговор с девушкой. — Глупо же ни с того ни с сего говорить, что я люблю ее, а что еще ей скажешь, черт побери?
— Может, и нет, — согласилась Клиза. — Но ведь мы могли ее спасти! Какой-то шанс имелся.
В этом поселке никто не читал книг. Разговор вертелся обычно вокруг работы, выгодной или невыгодной, вокруг жалованья, неожиданных болезней, которые могли помешать работать, вокруг вечной погони за заработком, чтобы прокормить жену и детей. Прежде всего приходилось решать насущные вопросы, а уж потом думать о книгах.
— Не факт. След ведь прервался.
Пожилой человек с сильной одышкой сказал как-то при мне:
— Ошибаешься, — тихо проговорила она. — Но это твой выбор…
— Чудно! Рублю деревья, и ничего, могу, а вот нагнуться, яму для столба вырыть сил нет.
— Так я вижу со своей позиции.
— С нее многое не видно.
Батрак, получавший на ферме фунт в неделю, сравнивал свою нынешнюю работу с прошлогодней: «Тот хозяин позволял мне мыться в ванной каждую субботу. Я не пропускал ни одной субботы, и он ни словом меня не попрекнул. Ел я всегда с ним и его женой за одним столом, спал в хозяйском доме».
Я сочла это выпадом в отношении нашего с Робертом образа жизни. Знала, что в глазах многих мы были идеальной парой, проживающей в великолепной вилле у моря, имеющей в гараже несколько дорогих автомобилей, воспитывающей здорового ребенка, которым мы оба могли гордиться. Мы бывали на закрытых эксклюзивных мероприятиях, пользовались хорошей репутацией, а будущее представало перед нами лишь в ярких красках.
Прекрасная картинка — но только нарисованная кровью, ненавистью и обманом…
Меня удивляло, почему они не бросают работу, на которую так горько жалуются, почему смело не выскажут людям, так бесстыдно эксплуатирующим их, все, что о них думают. Рабочий с лесопилки, худой, с изможденным лицом, ответил мне на этот вопрос так:
Впрочем, Клиза имела в виду другое. Я была очень чувствительна и отовсюду ожидала нападки на наш образ жизни — но в данном случае речь шла не об этом…
— Я имела в виду, что ты не знаешь всего, — после паузы пояснила Йола.
— Да, я трус и останусь трусом, пока у меня семья на руках. Но как только дети встанут на ноги, мне все будет нипочем, никого не испугаюсь. Тебе повезло, брат: никого кормить не приходится.
— То есть?
Я долго искал человека, с которым можно было бы поговорить о книгах, и наконец услышал об одном охотнике, каждую субботу посещавшем гостиницу.
— Верн связался со мной минуту назад.
— Этот парень только и говорит про то, что вычитывает в книгах, сказал мне Малыш Борк. — Познакомься с ним.
— И?..
Охотника этого звали Том — и промышлял он кроликами. Когда я заговорил с ним о книгах, он радостно улыбнулся.
Меня охватило беспокойство. В ее голосе я уловила нечто, говорящее о том, что сейчас что-то изменится.
— Жить не могу без чтения, — сказал он. — Так было и с моим отцом и с дедом — если верить отцу. Но люблю я только правдивые книги, терпеть не могу вранья. Подавай мне чистую правду.
— Он успел передать мне, что на одном из снимков обнаружил что-то важное. Говорил, как пьяный, но…
Малыш, рассказывая о Томе, говорил, что лицо у него сморщенное, как позавчерашний пудинг, а по-моему, оно больше напоминало грецкий орех. Такое же съежившееся и коричневое. А глаза как маленькие черные бусинки. Был он ужасно болтлив, как человек, уставший от одиночества.
— Что конкретно нашел?
У него была привычка жевать табак и оставлять жвачку на столбике калитки около уборной, куда он часто наведывался. Плевал он уголком рта и способен был плевком убить муху на стойке бара, только «почему-то им тут это не нравится».
— Я не узнала…
Меня заинтересовало его правдолюбие, и я спросил, что он читает.
— Почему?
— «Журнал правдивых детективных историй», — сказал он не без гордости. — Я его выписываю.
— У меня тут и своих проблем хватает, — буркнула Йола. — И довольно серьезных…