Молодая, удивительно красивая дама сидѣла на диванѣ. По дорогѣ изъ города она зашла къ Илэнамъ; она жила тамъ, дальше, въ Хегдехагенѣ и хотѣла побывать у Шарлотты. Лобъ у нея былъ удивительно бѣлый, а глаза зеленоватые и блестящіе. Черная бархатпая лента на шеѣ придавала ей видъ совсѣмъ молодой дѣвочки.
Хойбро сейчасъ же сѣлъ и началъ всячески занимать ее. Онъ становился все оживленнѣе и оживленнѣе, много говорилъ и показалъ себя совсѣмъ съ новой стороны. Софи и Шарлотта удивлялись этой перемѣмѣ. Онъ знали, почему разыгрываетъ весельчака; вѣдь не должна же эта дама все время молчать, — наоборотъ, нужно занять ее. Къ сожалѣнію, онъ до сихъ поръ черезчуръ много вниманія оказывалъ Шарлоттѣ; сегодня же вечеромъ никто не можетъ заподозрить его; онъ сумѣетъ владѣть собою.
Шарлотта опять посмотрѣла на него. Отъ холода его лицо покраснѣло, онъ весь сіялъ, глаза блестѣли. Наконецъ, она напомнила ему, что онъ хотѣлъ показать ей нѣкоторыя доказательства, можетъ она теперь взглянуть на нихъ.
— Да, сію минуту, онъ принесетъ.
И съ этими словами онъ всталъ.
— Нѣтъ, а не можетъ она пойти вмѣстѣ съ нимъ? — Шарлотта тоже поднялась. Это доставитъ вамъ меньше хлопотъ.
— Нѣтъ! — сказалъ онъ коротко.
Молча она опять сѣла на свое мѣсто.
Хойбро уже вышелъ. Что такое съ ней? Сегодня она хотѣла непремѣнно войти къ нему въ комнату, чтобы поговорить; что это значило? Да, у него, по крайней мѣрѣ, сознаніе, что сегодня вечеромъ онъ не былъ ей въ тягость.
Онъ вернулся со своей брошюрой, показалъ ей исписанные листки и сказалъ:
— Вотъ доказательство моихъ маленькихъ ночныхъ работъ. Ха-ха, вы, вѣрно, находите, что это не имѣетъ никакого вида? — Нѣтъ, я не привыкъ къ писанію, я черезчуръ много думаю, вотъ почему это подвигается такъ медленно, но по вечерамъ это составляетъ, дѣйствительно, мое занятіе.
Софи спросила:
— Что это такое? Да, что это такое?
— Какъ бы мнѣ назвать это? — возразилъ онъ. — Это политическій трудъ, въ самомъ дѣлѣ, это маленькій крикъ предостереженія, это слабый звукъ рога.
— Во всякомъ случаѣ, это было бы очень интересно почитать.
— Нѣтъ, нѣтъ, — сказалъ онъ, — кто можетъ знать, выйдетъ ли вообще что-нибудь изъ этого. Но онъ все-таки хочетъ это кончить.
— Я убѣждена, что это будетъ хорошо, — тихо сказала Шарлотта.
Откуда она можетъ это знать! Онъ покраснѣлъ, онъ былъ тронутъ, онъ сказалъ со слабой улыбкой — спасибо, и снова обратился къ молодой дамѣ, сидѣвшей на диванѣ. Потомъ онъ продолжалъ говорить съ того мѣста, гдѣ его прервали, — онъ началъ разсказывать одну охотничью исторію; дама сказала, что, благодаря его разсказамъ, вся комната какъ будто полна запаха сосны. Она тоже изъ деревни и вотъ уже годъ живетъ въ Христіаніи, поэтому она такъ понимаетъ его любовь къ лѣсу и полю.
Она говорила мягкимъ, немного слабымъ голосомъ.
Въ это время раздались шаги въ прихожей. Фредрикъ вернулся домой.
Онъ былъ въ дурномъ настроеніи духа. Съ тѣхъ поръ, какъ открылся стортингъ, его дѣла стали еще хуже; не могло быть и рѣчи о томъ, чтобъ печатать его научныя статьи. «Новости» — опять чисто-политическій органъ съ передовыми статьями о всякихъ важныхъ вопросахъ и съ ежедневными нападками на правительство.
Министерство, начавшее такъ хорошо свою дѣятельность, и первый министръ, бывшій божкомъ и героемъ всего народа, все больше и больше начинали колебаться; едвали министерство удержится до конца сессіи стортинга. Никто не былъ такъ заинтересованъ въ его паденіи, какъ «Новости». Это были очень безпокойныя, смутныя времена. Министерство осмѣивалось и осуждалось всѣми либеральными газетами; министерство гибло при общемъ недоброжелательствѣ и держалось лишь по милости стортинга, медлившаго нанести ему рѣшительный ударъ; къ тому же въ лѣвой произошелъ расколъ по поводу послѣднихъ большихъ реформъ; старые политики переходили то къ одной, то къ другой партіи; безпокойство, смута и колебаніе взглядовъ царили кругомъ.
Илэнъ никогда еще не находился въ такомъ скверномъ настроеніи; ему становилось все яснѣе, что политика партій — не его область, и онъ рабогалъ какъ волъ, чтобъ не совсѣмъ поддаться этому. Постепенно, отъ ягоднаго масла для употребленія въ медицинѣ,- что, по правдѣ сказать, не представляло большого иитереса, — онъ перешелъ къ статьямъ о домашней помощи, — выдержки изъ одной популярной медицинской книги. Онъ опускался все ниже и ниже, писалъ о чистотѣ на улицахъ, о выгребныхъ ямахъ и кончилъ, наконецъ, статьей о бойняхъ. Дальше итти было некуда. Какая огромная разница между вопросомъ о двухъ милліонахъ, важномъ для всей націи, и этимъ предостереженіемъ мясникамъ, чтобъ они держали свои кожаные фартуки въ чистотѣ!
Чтобы увѣнчать его уииженіе, редакторъ предложилъ ему писать отчеты о стортингѣ, и, вмѣстѣ съ тѣмъ, къ сожалѣнію, Линге пришлось лишить его постояннаго оклада и перевести на построчную плату.
И все это случилось сегодня, какъ разъ въ ту минуту, когда онъ выходилъ изъ редакціи.
Илэнъ былъ въ мрачномъ настроеніи, и мать спросила:
— А развѣ построчная плата не выгодна?
— Нѣтъ, мама, она могла бы быть очень выгодна, если бъ печатали все, что я пишу.
Въ комнатѣ наступило молчаніе. Даже Хойбро замолчалъ на нѣкоторое время. Фру Илэнъ не сможетъ, значитъ, вернуть ему маленькаго долга, — что же теперь будетъ съ его платежомъ въ банкъ на будущій мѣсяцъ? Ну, будь что будетъ, но сегодня вечеромъ онъ не покажетъ и виду, что огорченъ. Онъ подсѣлъ къ Фредрику, старался ободрить его, говорилъ, что если построчное писаніе пойдетъ удачно, то это даже гораздо выгоднѣе: больше принадлежишь себѣ, можно работать дома.
— Да, — сказалъ Фредрикъ, — нужно попробовать.
Молодая дама, сидѣвшая на диванѣ, поднялась, чтобъ уходить. Хойбро предложилъ проводить ее домой; она сердечно поблагодарила его за любезность, — ей жалко опять подвергать его непогодѣ.
— Совсѣмъ нѣтъ! — Это доставитъ ему удовольствіе быть сегодня вечеромъ еще разъ занесеннымъ снѣгомъ.
Шарлотта встала и отвела мать въ уголъ; — ей тоже очень хочетря пройтись, можно ей? Только на этотъ разъ, мамочка!
— Что за выдумка? Что съ ней сегодня вечеромъ?
Она хотѣла опять выйти на улицу и съ влажными глазами просила о томъ, чтобъ ей разрѣшили отправиться въ такую бурю. Мать покачала головой, а Шарлотта продолжала шопотомъ просить.
Хойбро понялъ, что она задумала; онъ тоже качаетъ головой и говоритъ, улыбаясь:
— Ахъ нѣтъ, фрёкэнъ, сегодня вечеромъ совсѣмъ неподходящая погода для васъ.
Она посмотрѣла на него, бросила на него быстрый, помутившійся взглядъ и вернулась къ своему мѣсту.
* * *
Когда Хойбро поздно вечеромъ вернулся домой, проводивъ молодую даму, онъ слышалъ, что Шарлотта все еще не спала въ своей комнатѣ.
XI
На другое утро Шарлотта провожала своего брата въ редакцію. Уже въ половинѣ десятаго онъ долженъ былъ быть въ стортингѣ. Онъ былъ очень не въ духѣ. Къ чему было все то, чему онъ учился и о чемъ писалъ, если его заставляли теперь составлять замѣтки о стортингѣ.
Редактора еще не было. Секретарь далъ Шарлоттѣ просмотрѣть иллюстрированные газеты и журналы утренней почты. Скоро пришелъ и редакторъ.
Онъ насвистывалъ, шляпа у него была надѣта набекрень, онъ былъ въ хорошемъ настроеніи духа. Онъ поклонился, улыбаясь сказалъ нѣсколько шутливыхъ, дружескихъ словъ Илэну и напомнилъ ему не забыть захватить съ собой карандашъ, если онъ идетъ въ стортингъ.
— Я вовсе не думаю оставлять васъ долго на этой скучной работѣ,- сказалъ онъ, — но сегодня вы уже должны оказать намъ эту услугу. Мнѣ какъ разъ пришлось послать человѣка въ Іевнакеръ по поводу бьерисенскаго собранія.
Потомъ онъ вошелъ въ свое бюро.
Но скоро онъ опять отворилъ дверь и сказалъ:
— Не хотите ли вы войти, фрёкэнъ Илэнъ?
Шарлотта вошла. Она хорошо относилась къ Линге, всегда оказывавшему ей такое вниманіе. И послѣ того, какъ ея братъ заглянулъ въ дверъ и, сказалъ, что идетъ въ тингъ, она продолжала спокойно сидѣть на своемъ мѣстѣ и разговаривать съ редакторомъ, просматривавшимъ, между тѣмъ, письма и телеграммы.
Вдругъ онъ остановился, онъ встаетъ и подходитъ къ ней; онъ останавливается и смотритъ на нее. Она перелистываетъ иллюстрированную газету, поднимаетъ на него глаза и сразу вся вспыхиваетъ. Онъ стоитъ около нея, наклоняетъ голову на бокъ, кладетъ руки за спину и смотритъ на нее своими маленькими блестящими глазами.
— Какіе дивные волосы! — говоритъ онъ глухимъ голосомъ и смѣется.
Она не могла больше сидѣть, въ ушахъ у нея шумѣло, комната вся кружилась; она встала и въ это самое мгновеніе почувствовала, что ее обнимаютъ двѣ руки, а на лицѣ она почувствовала горячее дыханіе.
Она слабо вскрикнула, она слышала, что онъ сказалъ: «нѣтъ, подождите», и она опять опустилась на стулъ. Ей казалось, что онъ поцѣловалъ ее.
Онъ снова нагнулся къ ней, она опять слышала, что онъ началъ говорить; это были тихія, вкрадчиныя слова; но когда онъ опять хотѣлъ обнять ее, тронуть, подъ предлогомъ, чтобъ помочь ей встать, она собрала всѣ свои силы и оттолкнула его. Потомъ она поднялась, не говоря ни слова; все тѣло ея дрожало.
— Ну, ну, — говорилъ онъ успокаивающе и смѣялся подавленнымъ, дрожащимъ смѣхомъ.
Она быстро отворила дверь и вышла; она была такъ смущена, что совсѣмъ не сознавала, что дѣлаетъ, и даже кивнула ему головой на прощанье.
Когда она вышла въ коридоръ, глаза ея начали наполняться слезами; она все еще дрожала и уже далеко, на дворцовомъ холмѣ, наконецъ смогла овладѣть собою.
Нѣтъ, теперь нужно положить всему этому конецъ. Казалось, всякій знаетъ, что она такое, разъ позволяетъ себѣ обращаться съ нею такъ. Она обо всемъ этомъ разскажетъ Бондезену и попроситъ его объявить, что они обручены, а позже, когда будетъ возможность, они могутъ обвѣнчаться.
Одну минуту она подумала также и о Хойбро. Да, онъ тоже все, вѣроятно, зналъ объ ней; развѣ онъ вчера не старался выгородить ее? Это зашло такъ далеко. Позже, вечеромъ, Хойбро былъ просто-напросто невѣжливъ; онъ отвѣчалъ ей холодно и разсѣянно; съ такимъ презрѣніемъ можно было отвѣчать только какой-нибудь потаскушкѣ, а раньше онъ такъ хорошо относился къ ней. А потомъ онъ пошелъ съ Мими домой, провожалъ эту совершенно незнакомую даму, несмотря на снѣгъ и непогоду. Но почему бы ему этого и не сдѣлать?
Она, Шарлотта, ничего другого съ его стороны и ждать не могла. Но у Мими были коротко остриженные волосы, а Хойбро какъ-то разъ сказалъ, что онъ не переноситъ дамъ со стрижеными волосами. Зачѣмъ же онъ пошелъ съ Мими?
Потомъ ей опять вспомнилось, что ей пришлось перенести въ этотъ послѣдній часъ. Это все казалось ей сномъ, и она даже остановилась въ паркѣ и подумала, дѣйствительно ли произошла эта сцена въ бюро? О чемъ это говорилъ Линге? О свиданіи вечеромъ? Развѣ онъ не обнималъ ее за талію, желая помочь ей встать со стула? А что, если все это лишь одно воображеніе?! Она не совсѣмъ была увѣрена въ томъ, она устала и чувствовала себя измученной послѣ безсонной ночи, полной слезъ и отчаянія; она не спала ни одного часа. Можетъ быть, если поразмыслить, Линге ничего ей не сказалъ, ни о чемъ и не просилъ ее. Онъ, можетъ быть, только хотѣлъ ее успокоить, когда ей показалось, что его руки обнимали ее? Дай Богъ, чтобы все это было только обманомъ чувствъ!
Во всякомъ случаѣ, она совсѣмъ не понимала, какимъ образомъ вышла изъ бюро и попала на улицу.
Бондезена она не застала дома.
Съ тяжелымъ сердцемъ она пошла дальше. Она увидитъ Бондезена вечеромъ; она не хочетъ дольше ждать, ея положеніе должно быть выяснено. Ея мысли все время были заняты Линге. — Онъ, можетъ быть, ничего ей не сказалъ, она ошиблась, но онъ поцѣловалъ ее, она это все еще чувствовала; клянусь Богомъ, онъ это сдѣлалъ! И, направляясь домой, она нѣсколько разъ плюнула.
Войдя въ прихожую, она къ своему удивленію увидѣла Бондезена: онъ выходилъ въ эту самую минуту изъ комнаты Хойбро. Они взглянули другъ на друга; на мгновеніе онъ теряетъ самообладаніе, но похомъ быстро говоритъ:
— Да, тебя не было дома; я искалъ тебя по всей квартирѣ; я даже заглянулъ въ комнату Хойбро.
— Ты хотѣлъ мнѣ что-нибудь сказать?
— Нѣтъ, ничего особеннаго. Я только хотѣлъ поздороваться съ тобой. Вчера я тебя не видѣлъ.
Она услышала шаги матери; она позвала Бондезена на лѣстницу и затворила за собой дверь.
Они шли по улицѣ, не говоря ни слова; каждый былъ погруженъ въ свои собстиснныя мысли.
Когда они пришли въ комнату Бондезена, Шарлотта сѣла на диванъ, а Бондезенъ рядомъ съ ней на стулъ. Она въ первый разъ здѣсь не сняла пальто. Она начала говорить о томъ, что накопилось у нея на душѣ; необходимо все это измѣнить; люди все видятъ и презираютъ ее.
— Видѣли? Кто видѣлъ?
— Всѣ,- Хойбро, Линге; кто знаетъ, не замѣтила ли чего-нибудь и Мими Аренсенъ; вчера она смѣрила ее взглядомъ съ ногъ до головы.
Бондезенъ разсмѣялся и сказалъ, что все это ерунда.
— Ерунда? Нѣтъ, къ сожалѣнію. — И вдругъ со слезами въ голосѣ она сказала, что даже Линге велъ себя съ ней нахально.
Бондезенъ вздрогнулъ. — Линге? Она сказала — Линге?
— Да, Линге.
— Что же онъ такое сдѣлалъ?
— Ахъ, Боже мой, зачѣмъ ее такъ мучить? Линге велъ себя нахально, онъ поцѣловалъ ее.
— Линге? — Бондезенъ отъ удивленія разинулъ ротъ. — Чортъ возьми, вотъ те на, — даже Линге? — говоритъ онъ. Шарлотта смотритъ на него.
— Это, кажется, не очень-то тебя оскорбляетъ, — говоритъ она.
Бондезенъ молчитъ нѣкоторое время.
— Я хочу только тебѣ сказать, что Линге не такой, какъ всѣ другіе! — отвѣчаетъ онъ.
Теперь она широко раскрыла глаза.
— Что ты хочешь этимъ сказать? — спросила она наконецъ.
Но онъ нетерпѣливо покачалъ головой и возразилъ:
— Ничего, ничего! Но ты на все непремѣнно должна смотрѣть такъ серьезно, Шарлотта!
— Но что ты хотѣлъ этимъ сказать! — крикнула она внѣ себя и бросилась на диванъ, вся дрожа отъ рыданій.
Бондезенъ не могъ препятствовать тому, что его чувство къ Шарлоттѣ уменьшалось съ каждымъ днемъ. Этотъ послѣдній мѣсяцъ онъ долго колебался, долженъ ли онъ, послѣ того, что между ними было, войти въ связь, которая ему была противна, или онъ долженъ прямо и открыто покончить со всѣмъ этимъ. Развѣ было что-нибудь особенное въ этой размолвкѣ? Развѣ это не случалось и въ другихъ жизненныхъ вопросахъ, да вотъ, напримѣръ, съ «Новостями»? Когда онѣ почувствовали, что не могутъ больше служить политикѣ вражды и несогласія, онѣ выступили съ отказомъ отъ нея. Что же онъ, Бондезенъ, какъ честный человѣкъ, могъ сдѣлать другое по отношенію къ Шарлоттѣ? Развѣ хорошо было бы по отношенію къ ней и самому себѣ войти въ связь, основаніемъ которой будетъ ложь и скрытая холодность?
Онъ все это добросовѣстно взвѣсилъ, и одно время у неге были тяжелыя угрызенія совѣсти; теперь онъ понималъ, что для нихъ обоихъ самое лучшее будетъ мирно разойтись.
Ему казалось даже, что, какъ мужчина, онъ долженъ такъ поступить. Онъ чувствовалъ всю силу правды въ себѣ, чувствовалъ себя сильнымъ, благодаря сознанію, что поступаетъ правильно…
Видя, что Шарлотта все еще плачетъ, онъ сказалъ мягко и какъ можно осторожнѣй:
— Встань и выслушай меня спокойно; я хочу тебѣ кое-что сказатъ.
— Ты больше не любишь меня, Андрэ, — сказала она тихо.
На это онъ ничего не отвѣчалъ, онъ продолжалъ гладить ее по волосамъ и сказалъ:
— Дай мнѣ объяснить тебѣ…
Она подняла голову и взглянула на него. Ея глаза были сухи, но она все еще вздрагивала отъ рыданій…
— Неужели это правда? Скажи мнѣ, ты меня не любишь? Ну отвѣчай же, отвѣчай же мнѣ!
У него хватило силы прямо и мягко сказать, что онъ не такъ любитъ ее, какъ прежде, не совсѣмъ такъ; нѣтъ, къ сожалѣнію, онъ больше ее такъ не любитъ; онъ здѣсь не при чемъ, пусть она вѣритъ ему. Онъ глубоко ее уважаетъ.
Наступило нѣсколько минутъ молчанія. Шарлотта всхлипнула нѣсколько разъ, ея голова опустилась низко на грудъ; она не шевелилась.
Его мучило, что она такъ огорчена изъ-за него. Ему явилась мысль уронить себя въ ея глазахъ: онъ сказалъ, что, собственно говоря, она должна этому радоваться, что онъ не достоинъ ея, что она ровно ничего не потеряла. Какъ честный человѣкъ, онъ полагалъ, что долженъ сказать ей правду, пока еще есть время. Пусть теперь она дѣлаетъ съ нимъ, что хочетъ.
Опять длинная пауза. Шарлотта обѣими руками схватилась за голову. Пауза продолжалась такъ долго, что онъ взялъ со стола свою шляпу и началъ по ней водить рукой.
Потомъ она вдругъ отняла руки отъ лица, посмотрѣла на него и сказала съ неподвижной, недоброй улыбкой.
— Ты, вѣроятно, хочешь, чтобъ я ушла?
Онъ запнулся и снова положилъ шляпу на столъ. Боже мой! неужели нельзя было проще отнестись къ этому? Всѣ отношенія въ мірѣ рано или поздно кончаются.
— Нѣтъ, время терпитъ, — отвѣтилъ онъ рѣзко, чтобы показать, что его рѣшимость не ослабла.
Тогда она встала и пошла къ двери. Онъ позвалъ ее; они должны разстаться друзьями, она должна простить ему. Но она отворила дверь и вышла, не говоря ни слова, не удостоивъ его даже взглядомъ. Онъ слышалъ ея шаги на скрипучихъ ступеняхъ, все дальше внизъ во второй этажъ, въ первый этажъ; наконецъ, онъ всталъ около окна за гардиной и видѣлъ, какъ она вышла на улицу Шляпа ея все еще сидѣла криво на головѣ, послѣ того, какъ она бросилась на диванъ во всю длину. За угломъ она исчезла.
Бондезенъ облегченно вздохнулъ. Миновало! Какую борьбу пришлось ему выдержать послѣдній мѣсяцъ, и какихъ только плановъ онъ не строилъ, чтобъ какъ-нибудь уладить эти несчастныя отношенія.
Борьба была кончена.
Съ полчаса Бондезенъ сидѣлъ на своемъ стулѣ и думалъ о случившемся. Ему дѣйствительно трудно было нанести этотъ ударъ Шарлоттѣ; ему хотѣлось, чтобъ все это произошло мягче, нѣжнѣе. Но она сама спросила, и онъ долженъ былъ отвѣчать.
Каждый человѣкъ долженъ быть правдивымъ. Онъ могъ упрекнуть себя только въ томъ, что въ свое время опрометчиво любилъ эту молодую дѣвушку; въ этомъ была его ошибка, и съ этого все началось. Но развѣ можно было отказать сердцу въ правѣ любить и дѣлаться жертвой этой опрометчивости?
Вдругъ Бондезенъ вспомнилъ, что еще не завтракалъ. Проходя по дворцовому парку, онъ все еще вспоминалъ грустную сцену въ своей комнатѣ. Онъ такъ ясно помнитъ все, что она сказала, и что онъ отвѣчалъ. Онъ вспомнилъ также, что встрѣтилъ Шарлотту въ прихожей ея квартиры: она чуть было не застала его врасплохъ въ комнатѣ Хойбро.
Нѣтъ, вотъ подозрительная личность этотъ Хойбро! Онъ, оказывается, работалъ, готовилъ мины. Весь его столъ былъ заваленъ конспектами и исписанными листами. Такъ вотъ онъ что! Онъ хочетъ выступить, и противъ кого же? Противъ Линге! Но вѣдь онъ же будетъ раздавленъ, уничтоженъ однимъ пальцемъ Линге…
Что? Онъ ее поцѣловалъ? Линге? Ну, развѣ есть на свѣтѣ другой такой смѣльчакъ? И кто бы это подумалъ.
* * *
Въ стортингѣ Илэну было очень хорошо; онъ просидѣлъ тамъ нѣсколько часовъ и почти ничего не сдѣлалъ; но когда онъ пришелъ со своими бумагами въ редакцію, оказалось, что это составляло почти два столбца. Такъ легко онъ еще никогда не зарабатывалъ. Линге просмотрѣлъ статью и нашелъ ее превосходной…
Илэнъ обратился къ Шарлоттѣ и спросилъ, что съ ней было, почему она почувствовала себя плохо въ «Новостяхъ», что съ ней такое?
Шарлотта, вернувшись домой, крѣпко заснула: она проспала нѣсколько часовъ. Она была блѣдна и ее знобило, но у нея ничего не болѣло.
Она отвѣтила брату, что почувствовала себя плохо, но все это прошло, какъ только она вышла на улицу.
— Линге былъ очень озабоченъ, — сказалъ Фредрикъ.
— Правда?
Пауза.
Вдругъ она озадачиваетъ брата заявленіемъ, что никогда больше не будетъ провожать его въ редакцію. А когда онъ настаиваетъ на разъясненіи, она говоритъ, что ей неудобно видѣть Линге. Вѣдь очень непріятно — почувствовать себя плохо при постороннихъ.
XII
Линге былъ сердитъ на себя, что обнаружилъ свои чувства къ Шарлоттѣ. Правда, онъ вовсе не зашелъ такъ далеко, чтобы за это отвѣчать, еслибъ дѣло получило огласку, но все-таки непріятно, когда тебя отталкиваютъ, непріятно отступить, ничего не добившись. Всегда его презирали, всегда ему отказывали. Ему былъ доступъ, какъ и многимъ другимъ, только къ опытнымъ, привычнымъ женщинамъ. Его допускали, когда наступалъ его чередъ.
Случай съ Шарлоттой злилъ его тѣмъ болѣе, что онъ никакъ не могъ отдѣлаться отъ нѣкотораго страха. Онъ никогда до сихъ поръ не рисковалъ съ молодыми женщинами ея сословія; никто не могъ знать, что ей придетъ въ голову. У нея были родственники, очень извѣстная семья, ему могли повредить, выбить его изъ колеи.
Но, во всякомъ случаѣ, они были вдвоемъ, у нея не было свидѣтелей.
Вся эта исторія ужасно злила его. Теперь ему придется еще нѣкоторое время терпѣть ея ни къ чему непригоднаго братца. Рефератъ Илэна о тингѣ былъ до того невозможемъ, что просто вызоветъ смѣхъ, если его напечатать. Но ему придется его напечатать и заплатить очень дорогой цѣной за свой душевный покой.
Линге поклялся, что никогда больше ни одна молодая женщина не заставитъ его сдѣлать глупости.
Онъ не можетъ не ухаживать за женщинами, даже если онѣ и не совсѣмъ невинны. Вотъ сегодня утромъ онъ говорилъ съ фру Дагни, и однимъ пожатіемъ руки, одной своей розовой улыбкой она пробудила въ немъ старое чувство. Онъ не можетъ сдѣлаться хладнокровнымъ человѣкомъ; при всемъ своемъ желаніи онъ не можетъ этого. Фру Дагни была болѣе, чѣмъ любезна; она жаловалась, что въ послѣднее время видитъ его такъ рѣдко, она сказала, что ей его недостаетъ, что она хочетъ о чемъ-то переговорить съ нимъ, о чемъ-то, что недавно пришло ей въ голову.
Они сговорились итти вечеромъ вмѣстѣ въ театрь, а оттуда онъ проводитъ ее домой.
Съ нетерпѣніемъ Линге ждалъ этого вечера. Съ нимъ произошла, между прочимъ, маленькая непріятностъ; онъ швырнулъ газету и нахмурилъ лобъ. Противная надоѣдавшая прачка изъ Хамерсборга все еще не перестала ему надоѣдать; въ концѣ-концовъ она добилась, что ея воззваніе было напечатано въ «Берденсзангѣ», и она не умолчала о томъ, что ей было отказано въ «Новостяхъ».
Линге пожалъ илечами. Къ чорту! Наконецъ онъ отдѣлался отъ этой надоѣдливой нищей! Но вотъ новое доказательство, что на свѣтѣ нѣтъ благодарности! Развѣ эта женщина обратила вниманіе на то, что онъ, редакторъ Линге, далъ ей въ самомъ началѣ значительное пособіе. И не подумала! Въ «Новостяхъ» въ пріемѣ отказано, — и ни слова больше.
Покончивъ съ самымъ необходимымъ для утренняго номера, Линге оставилъ бюро. Ему нужно зайти побриться, а потомъ прямо къ Дагни. Но до этого у него еще одно дѣло. Линге направился въ бюро «Норвежца».
Въ бюро «Норвежца»!
Ему нужно было, къ сожалѣнію, устроить одно маленькое щекотливое дѣло, но оно не особенно глубоко трогало его. Дѣло въ томъ, что его мелкій служащій, заботясь о преуспѣяніи «Новостей», выкинулъ очень глупую штуку: онъ взялъ и разослалъ циркуляры всѣмъ печатающимъ объявленія — пароходнымъ обществамъ, купцамъ и водопроводчикамъ въ Фредриксхальдѣ. Въ этихъ циркулярахъ онъ сопоставлялъ числа абонентовъ «Новостей» и «Норвежца» и предлагалъ печатать объявленія въ самой распространенной газетѣ. Онъ задумалъ этотъ планъ въ своей хитрой головѣ, но исполнилъ его такъ грубо и неделикатно, что самому редактору пришлось вмѣшаться. Что, если «Норвежецъ» на этотъ разъ соберется съ духомъ и надѣлаетъ ему непріятностей! Назоветъ это подлостью по отношенію къ коллегѣ, къ честно конкурирующей газетѣ! Линге ни за что не хотѣлъ, чтобъ его газету обвинили въ поступкахъ такого рода.
Онъ очень скоро покончилъ съ редакторомъ «Норвежца». Войдя къ нему въ редакцію съ достоинствомъ, онъ сказалъ, что это невозможный поступокъ, что это позоръ, что онъ ничего до сихъ поръ объ этомъ не зналъ; онъ извиняется и обѣщаетъ, что никогда ничего подобнаго не повторится. И этимъ было все покончено. Редакторъ «Норвежца» говорилъ то, что вообще говорится въ такихъ случаяхъ, кивалъ головой, гдѣ нужно, — и все было улажено. Въ глубинѣ души онъ, можетъ быть, былъ даже радъ, что могъ оказать услугу своему великому коллегѣ.
Линге простился и вышелъ. Редакторъ «Норвежца» пошелъ немедленно къ своему секретарю и разсказалъ ему обо всемъ случившемся; онъ ощущалъ потребность подѣлиться съ кѣмъ-нибудь новостью, а въ данную минуту никого другого, кромѣ секретаря, не было подъ рукой.
Линге миновалъ всѣ подводные камни. Онъ шелъ быстрыми шагами, шляпа у него была на боку; онъ вошелъ къ своему парикмахеру. Скоро онъ опять вышелъ, причесанный, выбритый, помолодѣвшій и веселый. Наконецъ-то у него былъ свободный вечерокъ, никакой работы, никакихъ заботъ, ничего. Когда онъ дошелъ до половины улицы, онъ вдругъ увидѣлъ, что на немъ не было манжетъ: онъ забылъ ихъ въ парикмахерской.
Раздосадованный этимъ, онъ поворачиваетъ и идетъ обратно той же самой дорогой; нѣсколько минутъ спустя онъ наталкивается на жену. Она шла какъ разъ къ нему навстрѣчу.
Ну да, разумѣется! И зачѣмъ, чортъ возьми, онъ забылъ эти манжеты! Онъ не могъ теперь ускользнуть отъ нея, нигдѣ не было переулковъ, куда онъ могъ бы свернуть; его жена, приближаясь, смотрѣла прямо на него. Онъ поклонился и сказалъ:
— Какъ, ты въ городѣ?
— Да, — отвѣчала она, — послушай, пойдемъ сегодня со мной въ театръ, мнѣ такъ хочется.
Онъ запнулся.
— Въ театръ? Нѣтъ, я не могу.
— Ну, пожалуйста, мнѣ такъ хочется.
— Вѣдь она же можетъ итти одна.
Она подумала и сказала задумчиво «да». — Но почему онъ одинъ единственный разъ не можетъ пойти съ ней? Она такъ рѣдко проситъ его о чемъ-нибудь.
— Нѣтъ, сегодня вечеромъ у него собраніе.
— Ну, хоть нѣсколько актовъ! Вѣдь можетъ же онъ, по крайней мѣрѣ, проводить ее?
Онъ покачалъ головой и сказалъ немного нетерпѣливо, что долженъ отказываться отъ удовольствій, когда есть болѣе важныя дѣла. Времена теперь не такія, чтобы думать о весельи; теперь министерство должно быть низвергнуто, день уже назначенъ.
Она остановилась.
— Ну хорошо, тогда придется мнѣ итти одной, — сказала она.
— Да. Послушай, можетъ быть ты захватила бы съ собою кого-нибудь изъ дѣтей? Ахъ нѣтъ, правда, сегодня вечеръ — не для дѣтей. Да, да. Я забылъ свои манжеты въ парикмахерской, доженъ за ними итти.
Они разстались.
Вотъ повезло ему, что онъ встрѣтилъ свою жену раньше, чѣмъ итти въ театръ! Правда, она часто встрѣчала его въ театрѣ или въ концертѣ, даже когда онъ бывалъ съ какой-нибудь дамой, и никогда не говорила ему ни слова; но, во всякомъ случаѣ, она была сдерживающимъ началомъ, узами для него.
* * *
Когда Линге вошелъ къ фру Дагни Ханзенъ, она радостно вскрикнула. Это очень мило съ его стороны, что онъ находитъ время для нея, да и еще въ такія тяжелыя времена.
Въ комнатѣ сидѣла еще какая-то дама, фрёкэнъ Гуде, съ бѣлыми, какъ снѣгъ, волосами. Линге любезно поздоровался съ ней, онъ встрѣчалъ ее здѣсь уже не разъ; она жила съ фру Дагни на правахъ подруги и сестры. Фрёкэнъ Гуде сейчасъ же вышла. Она всегда исчезала, когда приходили гости.
Лампы горѣли; въ углу, гдѣ стояли диваны, горѣлъ красный фонарь, а у противоположной стѣны стояла на столѣ лампа; бѣлый свѣтъ лился сквозь свѣтлый шелковый абажуръ. Въ каминѣ весело горѣлъ огонь.
Фру Дагни сѣла на диванъ подъ красный фонарь, а Линге на стулъ напротивъ нея. Заговорили о послѣдней городской новости, — о нападеніи въ Зандвикенѣ, о которомъ въ «Новостяхъ» была сегодня утромъ большая статья. И какъ эти люди могутъ быть такими злыми другъ къ другу! Фру Дагни вся содрогалась при мысли объ этомъ. Вѣдь она занимала весь этажъ одна-одинешенька съ фрёкэнъ Гуде и горничной; какъ легко можетъ случиться и съ ней несчастье! Линге засмѣялся и сказалъ:
— Одна-одинешенька, а въ общемъ выходитъ трое взрослыхъ.
Впрочемъ, она права, если и случиться несчастіе, то… Но вѣдь не было такого человѣка, у котораго хватило бы сердца причинить ей какое-нибудь зло, если онъ хоть разъ видѣлъ ее. Нѣтъ, этому онъ не повѣритъ. А вотъ, если бъ она была на его мѣстѣ! Анонимныя письма, угрозы, вызовы чуть не каждый день.
Фру Дагни опять вздрогнула.
— Да? Что же онъ дѣлаетъ съ этими письмами?
Линге пожалъ презрительно плечами и отвѣтилъ равнодушно.
— Я ихъ едва читаю!
— Нѣтъ! Сколько въ васъ смѣлости!
А онъ отвѣтилъ шуткой, стихомъ изъ псалма.
— Направи пути моя, Господи.
Вдругъ фру Дагни вспоминаетъ, что они хотѣли вѣдь итти въ театръ. Она вскакиваетъ. Нѣтъ, она чуть не забыла объ этомъ.
Линге смотритъ на часы. Онъ медлитъ отвѣтомъ. Теперь ужъ довольно поздно; во всякомъ случаѣ, первый актъ они уже пропустили; пока они придутъ, будетъ уже столько-то времени. А по правдѣ сказать, времени у него сегодня мало… И онъ началъ разсказывать фру Дагни то же самое, что своей женѣ: ему нужно быть непремѣнно на одномъ собраніи сегодня, онъ никакъ не можетъ пропустить его. Но фру Дагни не должна сердиться, — онъ съ большой радостью пойдетъ съ ней въ другой разъ; она должна понять его, — можетъ быть завтра же вечеромъ. Она должна простить его; ему такъ долго, къ сожалѣнію, пришлось оставаться въ бюро, дѣла у него по уши.
Фру Дагни опять сѣла. Пришлось покориться. Что же дѣлать, если его задерживаютъ. Ну, тогда въ другой разъ! Пожалуйста, безъ церемоній.
Тѣмъ не менѣе, ночное совѣщаніе очень заинтересовало ее, ей очень хотѣлось что-нибудь педробнѣе узнать объ этомъ. Неужели онъ прямо отъ нея пойдетъ на это ночное совѣщаніе? Какъ великъ и непроницаемъ этотъ человѣкъ! Чѣмъ только онъ не занимается! Она сказала:
— Значитъ, вы пришли, чтобы мнѣ сказать, что не можете сегодня вечеромъ итти въ театръ?
— Нѣтъ, — отвѣчалъ онъ, — не только для этого. Я пришелъ прежде всего потому, что вы были такъ любезны, разрѣшили мнѣ это, а потомъ, чтобы выслушать то, о чемъ вы хотѣли со мной переговорить.
— Да, — сказала она, — если бъ я могла какъ-нибудь сразу это высказать!
Потомъ она разсказала ему, что ей пришло въ голову за это послѣднее время. Да, ея мужъ уѣхалъ, онъ теперь въ плаваніи, онъ вернется черезъ нѣсколько мѣсяцевъ. Ей такъ хотѣлось бы доставить ему какое-нибудь удовольствіе, когда онъ вернется, можетъ быть во время его отсутствія она была не такой, какъ нужно. Но лучше этого не касаться. И вотъ ей пришло въ голову, что Линге со своимъ громаднымъ вліяніемъ при министерствѣ можетъ быть ей полезенъ. Линге покачалъ головой.
— Она хочетъ повыщенія для своего мужа?
— Нѣтъ, это не годится, но тѣмъ не менѣе… Правда, она ничего не понимаетъ въ этомъ дѣлѣ. Но ей такъ бы хотѣлось доставить ему удовольствіе. По правдѣ сказать, ей совѣстно сознаться — она подумывала объ орденѣ для него, о крестѣ.
Все это Дагни высказала однимъ духомъ и при этомъ смотрѣла Линге прямо въ лицо. На немъ не было написано отказа, напротивъ, у него былъ такой видъ, будто онъ подаетъ ей надежду.
Онъ разсмѣялся и сказалъ:
— Орденъ? Вашему мужу орденъ? Развѣ вы придаете этому значеніе?
Она покачала головой.
— Нѣтъ, нѣтъ! — воскликнула она. — Это не я, вы прекрасно это знаете! Да, но Боже мой, разъ онъ придаетъ этому значеніе? Онъ принадлежитъ къ такимъ.
— Хмъ, да!
Линге помолчалъ нѣкоторое время. Они оба молчали.
— Самое скверное то, — продолжалъ онъ, — что министерство скоро будетъ низвергнуто, на его мѣсто явится консервативное министерство, а тамъ я ничего не могу. Или, почти что ничего.
Она молчитъ. Они оба молчатъ.
— Какъ жалко, — сказала она, наконецъ, — А то вы бы это сдѣлали, да? Скажите, вы бы это сдѣлали?
— Во всякомъ случаѣ, я сдѣлалъ бы все, что могъ, — сказалъ онъ.
— Благодарю!
Эта благодарность тронула его, онъ спросилъ:
— Васъ очень огорчаетъ, что вы не можете порадовать вашего мужа?
— Да, откровенно говоря, очень, — отвѣчала она, и у нея чуть было не выступили слезы на глазахъ. — Мнѣ такъ хотѣлось бы видѣть его радостнымъ. По правдѣ сказать, мнѣ не разъ бывало очень весело, когда его здѣсь не было… Ну, не будемъ больше говорить объ этомъ! — сказала она и перешла въ веселый тонъ. — Могу я вамъ задать еще одинъ вопросъ?
— Боже мой, ну, конечно!
— Что это за ночное совѣщаніе, на которое вамъ нужно итти? Скажите мнѣ!
— Это политическая сходка, — отвѣчалъ онъ, не долго думая.
— Политическая сходка? Такъ поздно? Развѣ что-нибудь случилось?
И опять онъ отвѣчаетъ, не задумавшись:
— Дѣло касается паденія министерства. Мы хотимъ условиться насчетъ дня.
Линге не хотѣлъ сознаться, что его политическое вліяніе значительно поубавилось среди лидеровъ лѣвой. Нашлись такіе, которые завидовали великому редактору; а послѣ его знаменитой статьи объ уніи никто не зналъ, что о немъ думать. Конференціи происходили безъ него, президентъ стортинга съ его открытія ни разу у него не былъ, въ Линге не чувствовалось больше необходимости. Онъ чуялъ, что у предводителей партіи бывали иногда тайныя совѣщанія; въ душѣ онъ былъ за это, принималъ участіе, какъ и прежде, говорилъ удачное слово, и ни на іоту не отступалъ, по своему обыкновенію, отъ своихъ принциповъ. Сегодня вечеромъ было, по всей вѣроятности, совѣщаніе, — Лепорелло разузналъ объ этомъ, и паденіе министерства, вѣроятно, было рѣшено. При такомъ оборотѣ дѣлъ онъ былъ за это, разумѣется, за это.
— Нѣтъ, подумать только! Паденіе министерства! — сказала фру Дагни.
Она задумалась. Она вспоминала, какъ нѣсколько лѣтъ тому назадъ присягали въ вѣрности этому же самому министерству. Первое либеральное министерство во всей исторіи страны! Ея отецъ, пробстъ Киландъ, лично зналъ министра-президента; какъ часто онъ разсказывалъ своимъ дѣтямъ о знаменитомъ ораторѣ, Іоганнѣ Свердрупѣ,- такого никогда еще не было. Цѣлое поколѣніе слышало отзвукъ его голоса, онъ воспламенялъ сердца своими рѣчами и воодушевлялъ ихъ на борьбу… А теперь онъ долженъ пасть! Боже мой, какъ грустно, что даже такой человѣкъ не можетъ удержаться! Оттолкнуть его послѣ того, какъ онъ истратилъ всѣ силы въ работѣ на отечество!
Фру Дагни искренно жалѣла его. Она сказала:
— Но развѣ министерство непремѣнно должно пасть? И министръ-президентъ?
Линге отвѣтилъ коротко и ясно, безъ слѣда сантиментальности:
— Разумѣется!
Наступило долгое молчаніе.
Итакъ, онъ долженъ пасть! Онъ будетъ забытъ, никто никогда не назоветъ его имени, никто не будетъ кланяться ему на улицѣ;- онъ какъ будто умретъ для всѣхъ. При этой мысли фру Дагни вздрогнула. Она такъ боялась всякихъ катастрофъ послѣ этого грустнаго случая съ искателемъ приключеній Нагелемъ въ прошломъ году, она не переносила никакихъ волненій, а здѣсь гибнетъ геній Норвегіи. Его отбросятъ какъ нѣчто никому не нужное, ни на что не годное.
— О, Боже, какъ все это грустно, — сказала она наконецъ.
Искреннее чувство, звучавшее въ этихъ словахъ, привлекло его вниманіе; его душа, душа художника, содрогнулась; почти влажными глазами онъ взглянулъ на нее и сказалъ:
— Да, я тоже это нахожу, но…
Вдругъ она поднялась съ дивана, подошла къ нему, положила руки ему на плечи и сказала:
— Развѣ вы не можете его спасти? Вы вѣдь это можете!
Онъ былъ смущенъ, — ея близость, ея слова, ея дыханіе привели его на одно мгновеніе въ замѣшательство.
— Я?
— Да… ахъ, если бъ вы это сдѣлали!
— Я право же не могу этого сдѣлать, — сказалъ онъ только.
Но когда онъ въ то же время схватилъ ея руки, она медленно отняла ихъ и, опустивъ голову, начала ходить взадъ и впередъ по комнатѣ, а онъ продолжалъ сидѣть.
— Онъ долженъ былъ бы слушаться насъ и оставаться вѣрнымъ своему прошлому, — сказалъ Линге, — тогда бы онъ властвовалъ до конца.
— Да, можетъ быть!
Фру Дагни опять сѣла на диванъ. Потомъ она сказала:
— А развѣ будетъ лучше, если у насъ будетъ консервативное министерство?
— Которое будетъ вѣрно своему слову и закону, — да,- возразилъ онъ.
Но Линге подумалъ объ этихъ словахъ. Развѣ съ точки зрѣнія лѣвой лучше имѣть консервативное министерство?
Послѣ долгаго молчанія онъ сказалъ:
— Впрочемъ, въ этомъ вы правы. Эта мысль мелькнула и мнѣ.
Она была такъ мила, когда облокотилась на диванъ; ея глаза покоились на немъ, какъ двѣ голубыя звѣздочки.
Линге вздрогнулъ; ему трудно было противостоять женщинамъ. Этотъ человѣкъ, который былъ строгъ и неумолимъ, твердость принциповъ котораго вошла въ поговорку, который безпощадно очищалъ общество отъ всякаго ханжества, — этотъ человѣкъ могъ быть потрясенъ до глубины души звукомъ женскаго голоса. Она была права; можетъ быть, совсѣмъ не станетъ лучше оттого, что во главѣ правленія станетъ консервативное правительство. Его голова начинаетъ сейчасъ же работать, всевозможныя комбинаціи представляются ему. Вотъ онъ собралъ разъединенныя партіи, онъ заставляетъ разлетѣться, какъ карточные домики, остроумныя и съ трудомъ составленныя комбинаціи, онъ назначаетъ министровъ, указываетъ, повелѣваетъ, управляетъ страной…
Не будучи въ состояніи оставаться дольше спокойнымъ, онъ говоритъ голосомъ, дрожащимъ отъ безпокойства и волненія:
— Вы натолкнули меня на одну мысль, фру Дагни; я безконечно удивляюсь вамъ. Я сдѣлаю кое-что…
Она также поднялась. Она не распрашивала его, онъ навѣрно ничего больше и не скажетъ, онъ такой скрытный; она протянула ему руку. И увлеченная его огнемъ, его рѣшимостью, она воскликнула:
— Боже мой, какой вы великій человѣкъ!
Четверть часа тому назадъ, да можетъ быть и пять минутъ, — эти слова заставили бы его сдѣлать глупость по отношенію къ молодой женщинѣ, но теперь это опять былъ редакторъ, общественный дѣятель, занятый только своими планами, какъ будто поглощенный тѣмъ отчаяннымъ переворотомъ, который собирался произвести; его молодые еще глаза смотрѣли пристально и загадочно на лампу съ бѣлымъ шелковымъ абажуромъ; порой онъ хмурилъ лобъ. Ей такъ хотѣлось еще разъ напомнить объ орденѣ, о крестѣ, она хотѣла сказать, что это была дѣтская выдумка съ ея стороны, и что она проситъ его забыть объ этомъ, но она не хотѣла мѣшать ему, и кромѣ того онъ, по всей вѣроятности, уже и забылъ объ этомъ. Только тогда, когда она была въ дверяхъ, а Линге уже почти вышелъ, она не могла удержаться, чтобъ не сказать:
— Это такъ глупо было съ орденомъ; мы забудемъ это, слышите, забудемъ?
Его опять ударило въ жаръ; его прежняя нѣжность проснулась, онъ быстро обнялъ за талію молодую женщину. Когда она отступила назадъ и отстранила его, онъ сказалъ:
— Это мы забудемъ? Не въ моихъ правилахъ забывать!
Затѣмъ онъ пожелалъ покойной ночи и вышелъ; она продолжала стоять наверху, на лѣстницѣ, и крикнула ему внизъ:
— Мы вѣдь увидимся?
И издали, снизу, онъ отвѣчалъ:
— Да, на-дняхъ.
* * *
Инстинктивно Линге направился въ бюро «Новостей».
Голова его работала, зарождались планы и рѣшенія; онъ готовъ былъ перегонять всѣхъ людей на улицѣ. Было 11 часовъ; городъ еще не спалъ, фонари горѣли.
Линге удивитъ еще міръ, — несмотря ни на что, въ полномъ противорѣчіи съ тѣмъ, надъ чѣмъ онъ работалъ мѣсяцы и мѣсяцы, онъ рѣшилъ спасти министерство. Онъ теперь будетъ высказываться за радикальное переустройство; онъ хотѣлъ оставить министра-президента и одного или двухъ членовъ государственнаго совѣта, остальные же должны быть замѣнены новыми людьми; нужно сдѣлать все, только чтобы избѣжать консервативнаго министерства. А развѣ настоящій либералъ могъ иначе поступать? Развѣ онъ могъ взять на себя отвѣтственность и способствовать тому, чтобы въ странѣ было правительство консервативное, теперь, когда должны быть проведены большія реформы? Линге уже нашелъ выдающихся людей изъ лѣвой, которые должны войти въ новый совѣтъ; листъ выборовъ въ министры былъ уже готовъ; онъ самъ укажетъ кандидатовъ, когда настанетъ время.
А «Норвежецъ» и лидеры лѣвыхъ будутъ скрежетать отъ злости зубами, когда увидятъ, что всѣ ихъ рѣшенія уничтожаются, хо-хо! Вотъ разинутъ рты! И что же дальше? Развѣ онъ не привыкъ выдерживать штурмъ! Онъ покажетъ добрымъ людямъ, что нельзя безнаказанно устранять его, редактора Линге, отъ ночныхъ совѣщаній. Союзъ лѣвыхъ заперся въ Роялѣ безъ него, — это не ускользнуло отъ его вниманія; его хотѣли обойти, удалить, — посмотримъ, кто побѣдитъ. Развѣ онъ не служилъ, какъ рабъ, всю свою жизнь странѣ и лѣвой?
Въ эту минуту Линге не могъ не сознаться самъ передъ собою, что въ довѣріи публики къ его политикѣ произошла перемѣна. Онъ измѣнился, онъ сознавалъ это, и онъ не скрывалъ этого; въ немъ произошелъ расколъ, — это говорило и за и противъ него. И все это произошло изъ-за этой несчастной статьи по поводу уніи. Ну, онъ научитъ людей немножко размышлять; онъ будетъ ковать желѣзо, пока горячо, и весь міръ будетъ удивляться ему! Имя министра-президента еще популярно во всей странѣ; люди, слышавшіе всю свою жизнь, какъ его восхваляли, не могли вырвать его изъ своего сердца. Вотъ является Линге, какъ молнія, машетъ шляпой, и подъ громъ музыки возводитъ стараго властелина на его прежній тронъ. Народъ прислушивается къ этимъ звукамъ — это были всѣмъ знакомые звуки, въ нихъ была сила, а народъ будетъ радоваться, какъ прежде, какъ въ старыя времена. Да, Линге зналъ, что онъ дѣлалъ.
«Мы вѣдь увидимся?» Да, они увидятся. Скоро, въ одинъ прекрасный день онъ окажетъ услугу фру Дагни, какую никто во всей странѣ не могъ бы оказать. Она должна будетъ признать его власть. Вмѣстѣ съ тѣмъ онъ и себѣ окажетъ маленькую услугу; онъ понемножку заставигъ вспомнить о себѣ, и тогда уже не такъ-то легко позволитъ себя забыть. Вниманіе, которое онъ теперь привлечетъ, вознаградитъ его за убытки; онъ подумывалъ уже о маленькомъ расширеніи «Новостей», которое удивитъ тысячи его подписчиковъ!
Что скажетъ публика, что скажетъ весь міръ? Газеты, коллеги, конкуренты, либеральная пресса? Имъ будетъ досадно; почему бы и нѣтъ? Споровъ по поводу него, по поводу его газеты, — вотъ чего ему хотѣлосъ. Впрочемъ, онъ зналъ либеральную прессу: она качала утвердительно головой, когда онъ говорилъ; у нея былъ цѣлый штатъ редакторовъ, сила которыхъ заключалась не въ ихъ головахъ. Онъ такъ часто пускалъ пыль имъ въ глаза, и они кивали и повторяли его слова; если бы онъ далъ имъ штопать свои чулки, они штопали бы! Единственный, кто, можетъ быть, запнулся бы и попросилъ времени на размышленіе, — это «Норвежецъ». Когда Линге явится со своимъ проектомъ возсозданія министерства, редакторъ «Норвежца» погрузится на нѣкоторое время въ размышленія, а потомъ скажетъ то, что принято говорить въ такихъ случаяхъ: онъ выскажетъ осторожно сомнѣнія, настаивая на своихъ взглядахъ. Да, Линге зналъ его. Но если «Норвежецъ» посмѣетъ назвать этотъ великій, дипломатическій ходъ перемѣной убѣжденій, то онъ получитъ надлежащій отвѣтъ. Нѣтъ, это не перемѣна убѣжденій; этотъ шагъ онъ предпринялъ, какъ убѣжденный либералъ; это не было колебаніемъ, это было политикой въ политикѣ, тотъ же маршъ, только съ измѣненной скоростью.
Линге дошелъ до дверей своего бюро, здѣсь онъ остановился и задумался. Собственно говоря, дѣлать что-нибудь сегодня вечеромъ было безполезно; завтрашній номеръ «Новостей» уже составленъ, — а онъ воспользуется этой ночью, чтобы мысленно разработать подробности. Онъ собирался уже повернуть, когда по старой привычкѣ открылъ почтовый ящикъ и положилъ пришедшую почту въ карманъ; газеты онъ оставилъ.
Онъ спустился къ подъѣзду и пробѣжалъ письма при свѣтѣ фонаря; ему бросился въ глаза большой желтый конвертъ съ печатью, онъ вскрылъ его съ любопытствомъ.
Линге вздрогнулъ и задержалъ на мгновеніе дыханіе. Министръ! Министръ-президентъ хочетъ имѣть совѣщаніе съ нимъ, хочетъ говорить съ нимъ, какъ можно скорѣе, будь то ночью или днемъ.
Вотъ счастье, что онъ инстинктивно направился въ редакцію. Совѣщаніе — будь то ночью или днемъ; что-нибудь случилось, — его превосходительство, вѣроятно, не очень твердо сидитъ на своемъ предсѣдательскомъ креслѣ. Ну, тѣмъ лучше, тѣмъ больше будетъ заслуга Линге. Хотя лидеры и обошли его въ своихъ тайныхъ совѣщаніяхъ, тѣмъ не менѣе у него будетъ свое ночное совѣщаніе; его приглашалъ президентъ министровъ своей собственной персоной.
Линге взялъ извозчика и полетѣлъ на Уоламштрассе. Здѣсь онъ слѣзъ и пошелъ въ Штифтсгардъ
[3]. Если бъ кто-нибудь видѣлъ, куда онъ идетъ въ полночный часъ? Онъ осмотрѣлся вокругъ: улицы, къ сожалѣнію, были пустыя; его никто не видѣлъ! Онъ позвонилъ, дверь отворили, — его ждали; его впустили безъ доклада.
Его превосходительство, старый, бѣлый какъ снѣгъ господинъ, принялъ его въ своемъ личномъ помѣщеніи.
— Я рѣшился побезпокоить васъ, потому что дѣло идетъ объ очень важномъ, — сказалъ онъ. — Благодарю васъ, что вы пріѣхали.
Этотъ голосъ, этотъ голосъ! Сколько разъ Линге слышалъ его въ залѣ стортинга на трибунѣ передъ массами людей. Линге вздрогнулъ.
Они сѣли другъ противъ друга. Линге держалъ въ рукахъ свою шляпу.
— Я подумалъ, что вы сегодня же вечеромъ зайдете въ редакцію, возвращаясь съ совѣщанія.
Линге ничего не сказалъ, онъ только поклонился. На совѣщаніи, разумѣется, онъ присутствовалъ. Ну, конечно, онъ тамъ былъ.
— Я знаю, къ сожалѣнію, — продолжалъ его превосходительство, — что между вами, господинъ редакторъ, и мною произошло большое разногласіе во мнѣніяхъ. Я сожалѣю объ этомъ и, во всякомъ случаѣ, не оправдываю себя. Въ этотъ тяжелый переходъ, когда у кормила правленія должно было встать первое либеральное правительство въ странѣ, намъ, государственнымъ людямъ, пришлось очень много работать, чтобы не споткнуться, а почва была очень скользкая, господинъ редакторъ. Я говорю не въ свою защиту, но мнѣ кажется, что въ этомъ — нѣкоторое извиненіе.
— Разумѣется, ваше превосходительство.
— Непоправимыхъ ошибокъ не было совершено, — продолжаетъ его превосходительство въ томъ же почти довѣрчивомъ тонѣ; — приложивъ немножко доброй воли, каждый можетъ видѣть это и судить объ этомъ дѣлѣ; многое и теперь уже можетъ быть измѣнено; его долгая трудовая жизнь доказала его неустанное желаніе служить своей странѣ. А теперь? Правда, его превосходительство не зналъ тего, что знаетъ господинъ редакторъ, у него нѣтъ никакихъ свѣдѣній о рѣшеніи, принятомъ оппозиціей сегодня вечеромъ относительно министерства; но если падетъ миннистерство, то солнце взойдетъ завтра надъ народомъ, который не понималъ, что онъ сдѣлалъ. Отвѣтственность будетъ тяжелая.
И министръ опять извинился, что побезпокоилъ господина редактора въ эту позднюю или, вѣрнѣе, ночную пору. Ему казалось, что правительство заставятъ выйти въ отставку на этихъ дняхъ, можетъ быть, даже завтра.
— Въ этомъ, можетъ быть, ваше превосходительство и не ошибается, — сказалъ Линге.
Онъ хотѣлъ уже нѣсколько разъ перебить министра, сказать ему, что онъ раньше, чѣмъ приттй, уже принялъ рѣшеніе оставить на своемъ мѣстѣ министра-президента, но старый членъ парламента побѣдилъ его и принудилъ не противорѣчить ему. Линге оставилъ его въ покоѣ.
Министръ былъ величественъ въ своемъ креслѣ; онъ излагалъ глубокія мысли, жестикулировалъ, онъ произносилъ рѣчь. Со свойственнымъ ему искусствомъ и живостью, онъ развивалъ свои взглноы на положеніе вещей, задавалъ вопросы, предоставлялъ другимъ отвѣчать и продолжалъ дальше говорить зажигательныя слова. Онъ уважаетъ талантливое противодѣйствіе Линге, искренность его нападокъ; такія нападки могутъ происходить лишь изъ глубокаго, святого убѣжденія; онѣ дѣлаютъ ему честь. Теперь онъ хочетъ спросить его, господина редактора, — единственнаго талантливаго человѣка изъ всей партіи, — онъ хочетъ его спросить, можетъ ли онъ взять на себя отвѣтственность за то, что они отдаютъ власть консервативному правительству и именно теперь, когда должно быть приведено въ исполненіе все, надъ чѣмъ такъ долго трудились и онъ самъ, и господинъ редакторъ, и вся лѣвая? Можетъ ли онъ взять на себя эту отвѣтственность?
Министръ все время прекрасно сознавалъ, что говорилъ и какіе аргументы приводилъ; онъ зналъ Линге наизусть; ничто не скрылось отъ стараго, хитраго министра. Онъ слѣдилъ за маневрами Линге по поводу политики уніи, и, можетъ быть, прекрасно зналъ въ этотъ часъ, что Линге вовсе и не возвращался съ совѣщанія, и что, вообще, послѣднее время онъ не пользовался безграничнымъ довѣріемъ лѣвой. Но его превосходительство отлично зналъ, какъ ловокъ редакторъ, зналъ, что всѣ восхищалисъ и вмѣстѣ съ тѣмъ боялись его; для массъ его имя попрежнему имѣло значеніе, его газету читали и слѣдили за ней; провинціальная пресса все еще молилась на его семистрочныя замѣтки. Его превосходительство прекрасно зналъ, что этотъ человѣкъ можетъ быть ему полезенъ, да, онъ былъ убѣжденъ, что если Линге дѣйствительно захочетъ, его министерство устоитъ, несмотря на всѣ сегодняшнія тайныя совѣщанія.
Онъ всталъ и предложилъ Линге сигару.