На дворѣ опять темно. Всѣ разошлись по своимъ койкамъ. Закхей беретъ свою рубашку, тщательно выжимаетъ ее и затѣмъ надѣваетъ. Потомъ и онъ плетется за другими, чтобы отыскать свое мѣсто на нарахъ и, наконецъ, отдохнуть.

III

На слѣдующій день далеко въ преріи, въ густой гравѣ, Закхей стоялъ на колѣняхъ и смазывалъ свою косилку масломъ. Солнце такъ же ярко свѣтило, какъ и наканунѣ, и крупныя капли пота, катившіяся у него со лба, туманили стекла его очковъ. Вдругъ лошадь дернула и сдѣлала нѣсколько шаговъ впередъ. Можетъ быть, она чего-нибудь испугалась, или ее ужалило какое-нибудь насѣкомое. Закхей громко застоналъ и вскочилъ на ноги. Минуту спустя онъ высоко поднялъ лѣвую руку и сталъ махать ою по воздуху. Другой рабочій, занятый невдалекѣ просушиваніемъ сѣна, остановилъ свою лошадь и спросилъ:

— Что такое? Что случилось?

— Подойди сюда на минуту и помоги мнѣ,- отвѣтилъ Закхей.

Когда рабочій подошелъ, Закхей показалъ ему окровавленную руку и сказалъ:

— Машина отрѣзала мнѣ палецъ. Это только что сейчасъ случилось. Поищи мой палецъ, — я плохо вижу.

Рабочій принялся искать и нашелъ палецъ въ травѣ. Это были, собственно говоря, два первыхъ сустава пальца: они уже омертвѣли и походили на маленькій трупикъ.

Закхей взялъ палецъ, осмотрѣлъ его, точно удостовѣряясъ, онъ ли это, и сказалъ:

— Да, это онъ. Подожди еще минуту, подержи его.

Затѣмъ онъ вытащилъ изъ штановъ рубашку и оторвалъ отъ подола двѣ полосы: одной перевязалъ руку, другой обернулъ отрѣзанный палецъ и положилъ его въ карманъ.

Сдѣлавъ это, онъ поблагодарилъ товарища за помощь и опять принялся за свою косилку.

И продолжалъ спокойно работать до самаго вечера.

Когда надсмотрщикъ узналъ о томъ, что съ нимъ случилось, онъ порядкомъ его выругалъ и послалъ домой.

По возвращеніи на ферму, первымъ дѣломъ Закхея было позаботиться о сохраненіи отрѣзаннаго пальца. У него не было спирта, поэтому онъ налилъ въ бутылку машиннаго масла, вложилъ туда палецъ и, тщательно закупоривъ бутылку, спряталъ ее подъ соломенный тюфякъ своей койки.

Цѣлую недѣлю онъ пробылъ дома. Рука его мучительно болѣла, онъ должемъ былъ держать ее въ полномъ спокойствіи и днемъ и ночью. Его сильно лихорадило, приходилось лежать цѣлые дии. И онъ лежалъ, страдалъ, горевалъ и безмѣрно сокрушался. Еще никогда во всю его жизнь не приходилось ему такъ долго быть безъ дѣла, даже тогда, — нѣсколько лѣтъ тому назадъ, когда взорвало мину, и его глаза такъ пострадали.

Какъ бы желая сдѣлать еще болѣе невыносимымъ и безъ того печальное положеніе Закхея, поваръ самъ приносилъ ему пищу и каждый разъ немилосердно дразнилъ раненаго и издѣвался надъ нимъ. Оба врага при этомъ часто вступали въ жестокіе словесные поединки, и не разъ случалось, что Закхей молча повертывался къ стѣнѣ, сжимая зубы въ безсильной злобѣ, такъ какъ чувствовалъ себя совсѣмъ безпомощнымъ передъ этимъ великаномъ.

Мучительные дни и ночи наступали и проходили своии чередомъ, ползли и тянулись невыносимо медленію. Какъ только Закхей почувствовалъ себя немного лучше, онъ попробовалъ сидѣть на своей койкѣ и днемъ, во время жары, оставлялъ открытой дверь, выходившую на прерію. Часто сидѣлъ онъ передъ дверью, прислушиваясь съ разинутымъ ртомъ къ шуму машинъ, доносившемуся издалека, и тогда онъ вдругъ начиналъ громко разговаривать со своими лошадьми, точно онѣ стояли передъ нимъ.

Но хитрый и злопамятный Полли не могъ и тутъ оставить его въ покоѣ. Онъ скоро являлся и съ шумомъ захлопывалъ дверь передъ носомъ Закхея подъ тѣмъ предлогомъ, что сильно сквозитъ, а раненому не слѣдуетъ подвергаться сквозняку. Тогда Закхей, внѣ себя отъ злости, пошатываясь, поднимался съ койки и бросалъ вслѣдъ повару сапогъ или скамью, съ пламеннымъ желаніемъ изувѣчить его, сдѣлать на всю жизнь калѣкой. Но счастье не благопріятствовало Закхею: онъ слишкомъ плохо видѣлъ для того, чтобы хорошенько прицѣлиться, и никогда не могъ попасть въ цѣль.

На седьмой день онъ объявилъ, что придетъ обѣдать на кухню, но поваръ рѣшительно отвѣтилъ, что вовсе не желае, тъ его посѣщенія и запрещаетъ ему являться на кухню. Закхею пришлось покориться и опять обѣдать на нарахъ возлѣ своей койки.

Онъ сидитъ тамъ въ полномъ одиночествѣ и изнываетъ отъ скуки. Онъ знаетъ, что въ кухнѣ теперь нѣтъ ни души, — поваръ и его помощники повезли обѣдъ въ прерію. Онъ слышитъ, какъ они ѣдутъ съ пѣснями и шумомъ и подтруниваютъ надъ несчастнымъ затворникомъ. И Закхей сползаетъ съ койки, пошатываясь, слѣзаетъ съ наръ и направляется въ кухню. Тамъ онъ оглядывается — книга и газета лежатъ на обычномъ мѣстѣ. Онъ схватываетъ газету и, пошатываясь, идетъ обратно. Улегшись на койку, онъ тщательно протираетъ очки и принимается читать интересныя объявленія, напечатанныя такими крупными буквами.

Проходитъ часъ, проходитъ другой. Какъ быстро проходятъ теперь часы! Наконецъ, Закхей слышитъ шумъ возвращающихся телѣгъ, до него доносится голосъ повара, который приказываетъ своимъ помощникамъ мыть и чистить посуду. И Закхей чувствуетъ, что поваръ сейчасъ, вотъ сію минуту хватится газеты; это вѣдь какъ разъ то время, когда Полли отправляется въ свою \"библіотеку\". Закхей раздумываетъ съ минуту, а затѣмъ поспѣшно прячетъ газету подъ соломенный тюфякъ своей койки. Но еще черезъ минуту онъ вытаскиваетъ ее оттуда и засовываетъ подъ свою рубашку. Теперь ни за что на свѣтѣ не согласился бы онъ отдать газету.

Проходитъ минута. Вотъ слышатся тяжелые шаги, они приближнются, но Закхей лежитъ неподвижно и пристально смотритъ на потолокъ. Поваръ входитъ.

— Что это значитъ? У тебя моя газета? — спрашиваетъ онъ, останавливаясь посреди сарая.

— Нѣтъ, — отвѣчаетъ Закхей.

— Да, она у тебя! — злобно шипитъ поваръ и подходитъ ближе.

Закхей привстаетъ.

— У меня нѣтъ твоей газеты. Проваливай къ чорту! — говоритъ онъ, начиная бѣситься отъ гнѣва.

Но поваръ схватьгваетъ больного, ослабѣвшаго отъ раны человѣка, сбрасываетъ его на полъ и принимается обыскивать койку. Онъ поворачиваетъ соломенный тюфякъ, встряхиваетъ жалкое одѣяло — все напрасно: онъ не находитъ того, чего ищетъ.

— Она должна быть у тебя! — упорно повторяетъ онъ и остается при своемъ мнѣніи.

Стся уже на порогѣ, онъ еще разъ оборачивается и повторяетъ:

— Ты взялъ ее. Погоди же, пріятель!

Закхей злобно и отъ всей души смѣется надъ нимъ и говоритъ:

— Ну, понятно, я взялъ ее. Я нашелъ для нея хорошее употребленіе, грязный ты поросенокъ!

Похожее на попугая лицо повара багровѣетъ, и въ его плутоватыхъ глазахъ появляется зловѣщее выраженіе. Онъ смотритъ на Закхея и бормочетъ:

— Ну, погоди же, пріятель!

IV

На слѣдующій день разразилась гроза. Дождь цѣлыми потоками лилъ съ неба, съ глухимъ шумомъ ударялся о землю, точно градомъ хлесталъ въ стекла и крыши построекъ и съ самаго ранняго утра наполнилъ всѣ водохранилища повара.

Рабочіе остались дома. Одии занялись починкой мѣшковъ для зерна, другіе принялись за исправленіе рабочихъ инструментовъ и точку ножей, косъ и косилокъ.

Когда раздался призывъ къ обѣду, Закхей поднялся съ наръ, на которыхъ сидѣлъ все утро, и хотѣлъ вмѣстѣ съ другими отправиться въ столовую. Но на дворѣ его остановилъ поваръ, который несъ ему обѣдъ. Закхей принялся объяснять ему, что рана его почти зажила, лихорадка прошла, а поэтому онъ рѣшилъ съ сегодняшняго дня обѣдать вмѣстѣ съ другими. Поваръ отвѣтилъ, что если онъ не желаетъ ѣсть того, что онъ ему несетъ, то онъ ничего не получитъ и можетъ сидѣть голоднымъ. Говоря это, онъ поставилъ на нары жестяную миску и прибавилъ:

— Можетъ быть, и это недостаточно хорошо для тебя?

Закхей долженъ былъ вернуться на нары и покориться своей судьбѣ. Конечно, разумнѣе ѣсть то, что даютъ, чѣмъ сидѣть голоднымъ.

— Что за свинское пойло настряпалъ ты сегодня? — ворчитъ онъ и принимается за миску.

— Цыплята! — отвѣчаетъ поваръ, и глаза его искрятся какимъ-то оеобеннымъ блескомъ злорадства, когда онъ повертывается и уходитъ.

— Цыплята, — бормочетъ Закхей и начинаетъ разсматривать пищу своими подслѣповатыми глазами. — Чорта съ два! Цыплята… Ахъ ты, враль ты этакій!

Въ мискѣ какое-то мясо подъ соусомъ. И онъ ѣстъ это мясо. Вдругъ ему попадается совершенно непонятный кусокъ: его нельзя разрѣзать ножомъ, — это кость, покрытая какимъ-то особенно жесткимъ мясомъ. Онъ съ большимъ трудомъ обгладываетъ одну сторону, затѣмъ подноситъ странный кусокъ къ глазамъ и осматриваетъ его.

— Эта собака можетъ сама глодать свои кости, — бормочетъ онъ, идетъ къ двери, гдѣ больше свѣта, и опять разсматриваетъ странный кусокъ. Онъ повертываетъ его во всѣ стороны и вдругъ бросается къ своей койкѣ и принимается искать бутылку съ отрѣзаннымъ пальцемъ. Бутылка исчезла.

Закхей идетъ въ столовую. Смертельно блѣдный, съ искаженнымъ лицомъ, останавливается онъ въ дверяхъ и говоритъ такъ громко, что всѣ слышатъ.

— Скажи-ка, Полли, это не мой палецъ?

И онъ протягиваетъ ему какой-то предметъ. Поваръ не отвѣчаетъ, но начинаетъ исподтишка посмѣиваться. Закхей протягиваетъ теперь второй предметъ и говоритъ:

— Полли, не мой ли это ноготь, который сидѣлъ на пальцѣ? Мнѣ ли не знать его!

Всѣ сидящіе за столомъ рабочіе начинаютъ обращать вниманіе на странные вопросы Закхея и смотрятъ на него съ удивленіемъ.

— Что съ тобой? Что случилось? — спрашиваетъ одинъ изъ нихъ.

— Я нашелъ мой палецъ, мой отрѣзанный палецъ въ моей ѣдѣ,- поясняетъ Закхей. — Онъ сварилъ его и принесъ мнѣ вмѣстѣ съ ѣдой. А вотъ это — мой ноготь.

Взрывъ смѣха, похожаго на ревъ, вырывается изъ всѣхъ глотокъ, раздается со всѣхъ сторонъ. И всѣ присутствующіе разомъ кричатъ:

— Какъ? Онъ сварилъ твой палецъ и заставютъ тебя съѣсть его?.. Да ты уже и откусилъ отъ него кусокъ, какъ я вижу… Ты обглодалъ одну сторону…

— Я плохо вижу, — отвѣчаетъ Закхей, — я не зналъ… Я вѣдь не думалъ…

Онъ вдругъ быстро повертывается и уходитъ.

Надсмотрщику стоитъ не мало труда возстановить спокойствіе въ столовой. Онъ встаетъ изъ-за стола и, обращаясь къ повару, сцрашиваетъ.

— Ты сварилъ этотъ палецъ вмѣстѣ съ прочимъ мясомъ, Полли?

— Нѣтъ, — возражаетъ Полли. — Великій Боже! Какъ, неужели я бы могъ сдѣлать что-либо подобное! За кого же вы меня считаете? Я сварилъ его отдѣльно, въ отдѣльной посудинѣ.

Исторія со свареннымъ пальцемъ служитъ въ теченіе цѣлаго вечера неизсякаемымъ источникомъ веселья. Всѣ спорятъ и смѣются, какъ безумные, и на долю повара выпадаетъ такой тріумфъ, какого ему еще никогда въ жизни не приходилось праздновать.

Но Закхей исчезъ.

Закхей ушелъ въ прерію. Непогода все еще продолжалась, и въ преріи негдѣ было укрыться отъ дождя. Но Закхей все шелъ, дальше и дальше углубляясь въ прерію. Его раненая рука была повязана, и онъ старался, насколько было возможно, защитить ее отъ дождя.

Онъ ничего не замѣчаетъ и идетъ все дальше. Наступаютъ сумерки, онъ останавливается, вытаскиваетъ часы и при свѣтѣ молніи смотритъ на нихъ, а затѣмъ возвращается тѣмъ же путемъ, какимъ шелъ. Тяжелыми, размѣренными шагами идетъ онъ по пшеничнымъ полямъ, какъ будто съ особенной точностью высчитывая и время и разстояніе. Около восьми часовъ онъ достигаетъ фермы.

На дворѣ совсѣмъ темно. Онъ слышитъ, чтовсѣ рабочіе собрались въ столовую ужинать, и когда онъ заглядываетъ въ окно, ему кажется, что онъ видитъ тамъ и повара, и что тотъ особенно весело настроенъ.

Затѣмъ онъ подходитъ къ конюшнямъ, становится подъ ихъ прикрытіемъ и пристально всматривается въ темноту. Кузнечики молчатъ, все кругомъ молчитъ, только дождь продолжаетъ итти, и по временамъ молнія цвѣта сѣры перерѣзываетъ небо пополамъ и ударяетъ гдѣ-то далеко, далеко въ преріи.

Наконецъ онъ слышитъ, что рабочіе окончили ужинать и бѣгутъ къ сараю, служащему имъ спальней. Они проклинаютъ погоду и спѣшатъ укрыться отъ дождя. Закхей терпѣливо, упрямо ждетъ еще цѣлый часъ, затѣмъ направляется къ кухнѣ. Тамъ еще свѣтло. Онъ видитъ стоящаго у плиты человѣка и спокойно входитъ.

— Добрый вечеръ! — произноситъ онъ. Поваръ смотритъ на него съ удивленіемъ и говоритъ:

— Теперь ты уже не получишь ужина.

Закхей отвѣчаетъ:

— Хорошо. Но тогда дай мнѣ кусочекъ мыла, Полли: я вчера вечеромъ плохо выстиралъ мою рубашку и хочу сегодня перестирать ее.

— Только не въ моей водѣ!

— Нѣтъ, именно въ твоей!

— Совѣтую тебѣ не дѣлать этого.

— Получу ли я, наконецъ, мыло? — говоритъ Закхей.

— Вотъ сейчасъ я тебѣ дамъ такого мыла!.. — оретъ поваръ. — Вонъ отсюда!

Закхей уходитъ. Онъ беретъ одно изъ ведеръ съ дождевой водой, переноситъ его подъ самое окно и начинаетъ въ немъ шумно плескаться. Поваръ слышитъ это и выходитъ изъ кухни.

Онъ чувствуетъ себя болѣе, чѣмъ когда-либо, сильнымъ и важнымъ и грозно и рѣшительно направляется къ Закхею.

— Что ты тутъ дѣлаешь? — спрашиваетъ онъ.

— Ничего, — отвѣчаетъ Закхей, — я стираю рубашку.

— Въ моей водѣ?

— Ну, конечно!

Поваръ подходитъ совсѣмъ близко, наклоняется надъ ведромъ, какъ бы желая убѣдиться, дѣйствительно ли это его вода, и шаритъ въ ней рукой, ища рубашку.

Закхей медленно вынимаетъ изъ повязки, въ которой носитъ раненую руку, револьверъ, подноситъ его къ уху повара и спускаетъ курокъ

Глухой, едва слышный звукъ выстрѣла раздается среди дождя въ эту сырую, мокрую ночь.

V

Когда Закхей поздней ночью вошелъ въ сарай, гдѣ спали рабочіе, нѣкоторые изъ его товарищей проснулись и спросили, что онъ дѣлалъ такъ долго на дворѣ. Закхей отвѣтилъ:

— Ничего. Я застрѣлилъ Полли.

Товарищи приподнялись, опираясь на локти, чтобы яснѣе слышать.

— Ты его застрѣлилъ?

— Да.

— Вотъ такъ чортова штука! Какъ же ты въ него попалъ?

— Прямо въ голову. Я стрѣлялъ въ ухо, и пуля прошла въ черепъ.

— Ахъ, чортъ возьми! А гдѣ же ты его похоронилъ?

— Въ преріи — туда на западъ. И я вложилъ ему въ руки его газету.

— Какъ, ты и это сдѣлалъ?

Затѣмъ товарищи укладываются поудобнѣе, чтобы опять заснуть. Черезъ минуту одинъ изъ нихъ спрашиваетъ:

— Онъ сразу умеръ?

— Да, — отвѣчаетъ Закхей, — вѣдь пуля прошла черезъ мозгъ.

— Ну, это самый лучшій выстрѣлъ — какъ только пуля пройдетъ черезъ мозгъ, тутъ и смерть! — подтвердилъ товарищъ.

И затѣмъ въ сараѣ наступила полная тишина. Всѣ опять заснули.

Надзиратель назначилъ новаго повара, одного изъ помощниковъ, который уже съ весны готовилъ подъ руководствомъ повара. И новый поваръ чувствуетъ себя очень счастливымъ, гордится своимъ новымъ званіемъ и очень доволенъ этимъ убійствомъ.

И все опять вошло въ колею и пошло своимъ обычнымъ порядкомъ до самой жатвы. Никто не говорилъ больше о Полли. Бѣдняга былъ убитъ и похороненъ гдѣ-то среди пшеничнаго поля, тамъ гдѣ были вырваны колосья, — вѣдь для него все было кончено, и этого нельзя уже было измѣнить.

Когда наступилъ октябрь, всѣ рабочіе отправились изъ Билиборійской фермы въ сосѣдній городокъ и, прежде чѣмъ разойтись въ разныя стороны, устроили тамъ прощальную выпивку.

Теперь, въ эту послѣднюю минуту, всѣ были самыми лучшими друзьями: они обнимали и благодарили другъ друга и при этомъ вѣрили въ искренность своихъ чувствъ.

— Куда ты идешь, Закхей?

— Я иду еще дальше, на западъ, — отвѣтилъ Закхей. — Можетъ быть, дойду до Уоминга, но зимой пойду опять въ лѣсъ рубить дрова.

— Ну, такъ, значитъ, мы всѣ тамъ встрѣтимся. До свиданія, Закхей! Спастливаго пути!

И товарищи расходятся по всѣмъ направленіямъ огромной родины янки. Закхей отправляется въ Уомингъ.

А безмолвная прерія разстилается подобно безбрежному, безконечному морю, и октябрьское солнце разбрасываетъ по ней свои длинные, блестящіе, шилообразные лучи.



1909