— Дон Бернсайд будет присутствовать. Крокет обхаживал Бернсайда, как незрелый юнец свою первую любовь.

— Знаю, ты говорил.

— И документы с конференции Фельдмана должны быть сегодня подшиты к делу.

— Я вчера их подшила, — сказала она.

— Через три недели начинается процесс Иверсона.

На понедельник была назначена встреча с клиентом.

— Сегодня к полудню все необходимые документы будут у тебя на столе.

Дану Крокет не одобрял. После рождения Молли она выбрала для себя трехдневную рабочую неделю, посчитав материнские обязанности важнее карьерного роста, почему Крокет и отказывал ей в последнем. Прочие акционеры фирмы также были недовольны ее поведением, но по другой причине. Среди 225 сотрудников фирмы «Стронг и Термонд» Дана была восходящей звездой — из тех, кому поручает дела любая юридическая корпорация: хорошенькая, способная, энергичная женщина, которая умеет когда надо поболтать с клиентом, а когда надо проявить жесткость. Не найдя, чего бы вменить ей в вину, Крокет сказал:

— Утром я искал тебя.

— Я была на приеме у врача.

— Может, опять беременна?

Интересно, знакомо ли ему понятие «половая дискриминация».

— Нет, Марвин, пока еще нет, а если забеременею, сообщу тебе первому.

Крокет с усилием положил ногу на ногу.

— По какому поводу ты была у врача?

Что ж, сам напросился.

— Честно говоря, у меня менструальный цикл нарушен, Марвин. То кровит, то мажется. Вот я и решила провериться.

Крокет густо покраснел и, крякнув, поднялся на ноги.

— Жду тебя ровно в пять в зале заседаний.

Дана закрыла за ним дверь и опустилась в кресло у стола. Хоть смейся, хоть плачь. Список дел разросся до трех страниц. Кажется, плакать предпочтительнее. Она окинула взглядом книжные полки и, остановив его на фотографии Молли в рамочке, неожиданно, как громом, поразилась мыслью, что может навсегда оставить маленькую дочь. Целых шесть лет она искала расположения 25 компаньонов фирмы «Стронги Термонд», трудясь допоздна, не беря выходных, нарабатывая оплачиваемые часы, увеличивая счета фирмы, хлопоча без устали. Она считала, что мечтает стать совладелицей одной из крупнейших в Сиэтле юридических фирм. Но рождение Молли нарушило ее планы, и она мучилась, не зная, как быть. Грант ее не поддерживал. Он говорил, что, сократив свои рабочие часы, она нанесет семье финансовый ущерб, особенно если учесть их новый дом и возросшие ежемесячные выплаты по ипотеке. Но Дана слишком остро ощущала свою вину перед дочерью, каждый день оставляя ее в садике, да еще и работая по выходным. Она обманывала дочь, обманывала себя. И она оставила мысль о партнерстве и выбрала для себя трехдневную рабочую неделю.

Марвин Крокет — наказание, к которому она приговорена.

Раздался телефонный звонок. Она нажала кнопку внутреннего.

— Ваш муж на проводе, — сказала Линда.

— Спасибо, Линда. Соедини. — И, не отключая Линду, она сказала: — Привет, Грант.

— Я тебе все утро названиваю. — Это означало, что о визите ее к врачу он напрочь забыл. — Слушай. Мне уже сейчас ясно, что это снятие показаний в Эверетте займет больше времени, чем я предполагал. Свидетель врет как сивый мерин и натащил гору вещдоков. Я не смогу вернуться к тому времени, когда надо будет забрать Молли. Придется это сделать тебе.

Дана почувствовала, как пол уплывает из-под ног.

— Нет, Грант. Я же говорила тебе — сегодня у меня презентация.

— А может, Марии или матери позвонишь?

— Не могу. Когда ты сказал, что хочешь сам забрать Молли, Марию я отменила, а у мамы сегодня бридж.

— Не знаю даже, что сказать, детка.

— Я тоже не знаю, что сказать. Ты же согласился это сделать. Мы обговорили это неделю назад! — Все было обсуждено и согласовано.

— А заменить тебя на презентации никто не может?

Она подавила в себе гнев.

— Этой презентацией занималась я, Грант. Я работала как проклятая, готовя ее. И сейчас Крокет ждет, чтобы я довершила начатое. Почему ты не можешь быстренько закруглить свое снятие показаний и перенести продолжение на другой день?

Ее слова, казалось, ошеломили его.

— Но это совершенно исключено, Дана! Ведь это дело Нельсона, защитник — жуткий мерзавец, и я не хочу, чтобы он считал, будто делает мне одолжение. А потом, о каком другом дне может идти речь! Это последние, экспертные, снятия показаний перед разбирательством в суде. Мне необходимо закончить все сегодня же!

— Черт возьми, Грант, ты не мог предупредить меня заранее?

— Не кидайся на меня, Дана, здесь и без тебя есть кому этим заняться. Ну что за важность это ваше рабочее заседание! Перенеси его — и дело с концом.

— В нем участвуют тридцать шесть человек, и Крокет пригласил на него потенциального клиента. Я не могу явиться к нему в кабинет и заводить речь о переносе. Он и без того на меня всех собак вешает, и ты прекрасно это знаешь!

— Послушай, Дана. Тут я тебе ничем помочь не могу. Ты большая девочка. Либо научись как-то ладить с Крокетом, либо уж не жалуйся.

— А как тебе, если я вообще уволюсь, Грант? — Это была ее козырная карта. Без ее заработка, который был больше, чем зарабатывал он, ему пришлось бы отказаться от аренды БМВ и от дома на Мэдисон-сквер.

— У меня перерыв кончается. Поступай как знаешь.

И телефон разъединился.

4

Она стояла под козырьком входной двери, держа в зубах почту, а на колене — пакет с продуктами; пакет готов был упасть, в то время как другой пакет с вещами из химчистки оттягивал пальцы. Свободной рукой она продолжала обшаривать дно портфеля, роясь среди авторучек и скрепок в поисках ключей. Вода сочилась с желобков рифленого покрытия над боковым входом, капая ей на плечо. Молли стояла рядом и плакала. После детского сада Грант обещал девочке мороженое, в котором Дана отказала ей до ужина. Ногой Дана затыкала собачий лаз, удерживая Макса, их восьмидесятифунтового золотистого ретривера. Внутри в кухне разрывался телефон.

Найдя ключи, она выбрала нужный и повернула дверную ручку. Молли толкнула дверь. «Осторожно, Молли!» — сквозь стиснутые, так как в них была почта, зубы пробормотала Дана. Поздно. Макс просунул нос в щель и, широко распахнув дверь, выпрыгнул, сбив с ног Молли. Балансировавший на колене пакет с продуктами грохнулся наземь. Картонка с яйцами ударилась о крыльцо, и два красных яблока через порог покатились в кухню. Дана вошла, выплюнула на стол почту и, обойдя картонку с яйцами, отпихнула коленом Макса, чтобы кинуть в дверь столовой вещи из химчистки.

— Отстань, Макс.

Вернувшись на крыльцо, она подняла Молли, втащила ее в дом и усадила на стол в кухне. По щекам ребенка струились слезы, на коленке ниже подола синего платьица виднелась ссадина. На заднем плане Макс лизал яичный желток с такой жадностью, словно не ел неделю. Раздался звонок сотового Даны — это Грант звонил со своего сотового. Она ответила, одновременно продолжая утешать Молли.

— Дана? Где ты была? Я только что звонил тебе на домашний! Чего она плачет?

— Хочет мороженого. Говорит, что папа обещал.

— О господи! Хватит уже об этом, от одного мороженого ничего с ней не будет!

— Черт возьми, Макс! — Собака вытащила из пакета пачку колбасного фарша. — Подожди минуту! — Она поставила на пол Молли, выволокла за ошейник Макса из кухни, закрыла дверь и собачий лаз. Пес стал скрестись и лаять, чтобы впустили. Дана опять взяла в руки мобильник.

— Где ты находишься, Грант?

— По-моему, кто-то не в духе.

— Где ты находишься?

— Выхожу из офиса.

— Из офиса? — Она взглянула на часы. — А как же твое снятие показаний в Эверетте?

— Большинство свидетельств оказались поддельными. Я закруглился с ними к трем часам. И поэтому смог выкроить время вернуться в офис, чтобы подготовиться к началу слушаний. Я просто сдохну на этом деле Нельсона! — Дана уловила чьи-то голоса. — Слушай, к ужину меня не жди. Сегодня у меня софтбол. Тороплюсь. Позвоню попозже.

— Грант? — Но он уже отключился. Дана щелкнула крышкой мобильника и, схватив в охапку Молли, зарылась лицом в ее волосы. За окном опять полил дождь.

Звук автоматически открываемых ворот гаража заставил Дану оторваться от ее черной папки и взглянуть на нарядные часы на каминной полке: 11.20. Совершенно измученная, она лежала в постели и таращила глаза, чтобы веки не слипались. Когда она сообщила Крокету о своем затруднении, он рвал и метал чуть ли не с полчаса, вопя об обязанностях, чувстве локтя и приоритетах. После чего он отдал письменное распоряжение о переносе презентации на утро. Когда распоряжение это увидела Линда, она вошла к Дане в кабинет и сказала, что как раз перед тем, как та отправилась к Крокету, звонил Дон Бернсайд, у которого, как выяснилось, какие-то обстоятельства, и Крокет уже приказал презентацию перенести.

Она услышала, как через кухню в дом вошел Грант, услышала подвывание Макса и глухие стуки — это собака колотила хвостом по шкафам в кухне. Уже несколько недель с собакой не устраивали пробежек, с тех самых пор как разразилось это дело Нельсона и Грант отменил свой утренний бег трусцой. На покупке Макса у заводчика настоял Грант — собака понадобилась ему для охоты на водоплавающую птицу, когда он изредка выбирался туда со своими приятелями по университету в восточном Вашингтоне. Однако заниматься собакой и учить ее Грант не давал себе труда. Поэтому Макс охотился на что попало. Обычно это были клочки газеты, которую он рвал на лужайке перед домом. Услышав дребезжанье пузырьков со специями в холодильнике, Дана испытала злорадное удовольствие — Грант ищет, чего бы поесть. Ничего готового она не купила. Уже которую неделю Дана делала лишь случайные покупки. Она и Молли питались гамбургерами, запивая их молочным коктейлем. Была там котлета для Гранта, но она скормила ее Максу.

На лестнице раздались топот собачьих лап и клацанье когтей — Макс бежал в хозяйскую спальню. Толкнув дверь, он ворвался туда — язык на сторону, хвост мотается туда-сюда: пес в восторге возвещает о прибытии хозяина. Какое счастье. За ним вошел Грант в полосатой рубашке для софтбола, купленной у «Максвелл, Левит и Трумэн», тренировочных штанах и бейсбольной кепке. От Гранта пахло пивом и сигаретами.

— Я думал, что, может быть, ты спишь. Внизу все погашено. — Сев в кресло в эркере, он скинул с ноги каучуковую кроссовку. Она приземлилась под столом вишневого дерева. За ней последовала вторая кроссовка.

— Где ты был? — спросила она.

— Софтбол, — сухо проговорил он. Он снял носки и потер лодыжки. — Читаю твою мысль по тому, как ты спросила: «Если у него нашлось время для софтбола, почему нельзя было забрать из сада Молли?» Да потому, что, как только кончилось снятие показаний, я как сумасшедший помчался в офис. Надо было успеть провернуть кучу дел до игры. Я и так опоздал к ней — успел только ко второй подаче.

Бергман без меня проиграл четыре очка. Насилу удалось переломить ход игры.

— Ура нашим. — И она углубилась в свою папку. Он швырнул на пол носок.

— Перестань, Дана. Прекрати.

— В котором часу окончилась игра?

Встав, он швырнул второй носок.

— Нечего меня допрашивать! Уже месяц, как я света белого не вижу! Впервые позволил себе немного снять напряжение.

Это было неправдой, но спорить она не стала.

— Я и не думаю тебя допрашивать. Я задала простой вопрос. Такая форма разговора называется диалогом.

— Подобные «диалоги» у меня уже в печенках сидят. Я ими по горло сыт на работе. Целый день мне приходится ссориться и пререкаться. Избавь меня от этого хотя бы дома! — В сорок лет он был в превосходной физической форме, занимался бегом и тяжелой атлетикой в Вашингтонском спортивном клубе в центральной части города. Дана пыталась на это не обижаться. После родов она так и не смогла сбросить лишние пять фунтов, набранные ею во время беременности, у нее не было времени даже подумать о спорте. — После игры я съел пиццу и выпил пива. — Повернувшись к ней спиной, он шагнул к старинному комоду. — Господи, можно подумать, что каждый вечер я только этим и занимаюсь!

— Нет, не только этим: то у тебя ужин с клиентом, то совещание допоздна, то техосмотр.

Он положил свой бумажник, мелочь и часы в лежавший на его столике кожаный несессер.

— Мы это уже обсуждали, Дана, — сказал он усталым голосом. — Если я намереваюсь стать компаньоном, мне надо привлекать клиентов, а это невозможно делать от девяти до пяти с понедельника по пятницу. Бергман меня берет за глотку, требуя расширять дело. Прибыль падает. В этом году мы потеряли трех акционеров. Не думаю, что в твоих интересах, чтобы я остался без работы, конечно, в случае, если ты не хочешь опять перейти на полную ставку.

— Я знаю, что ты много работаешь, Грант, и мне вовсе не по вкусу роль сварливой жены…

— Вот и не надо вести себя как сварливая жена!

Она стиснула зубы.

— Ты мог бы позвонить. — Сказала и тут же пожалела об этом. Он ухватился за эти слова, желая разрядить ситуацию и увильнуть от расспросов по существу.

— Ты права. Надо было позвонить. С этим делом Нельсона я совсем ума лишился. Просто бред какой-то. — Готово. Тема разговора переменилась. Она опять погрузилась в материалы лежавшей на ее коленях папки. — Я иду в душ. Может, присоединишься?

Она чуть не заплакала. Он стоял перед ней голый. Это было их обычной любовной прелюдией, и она не понимала, как до этого дошло. Связавшее их еще в юридической школе физическое влечение было таким сильным, что, когда они занимались любовью, ей казалось, что она может взлететь на воздух. В то время как педагоги изводили ее трудными вопросами, а она мучилась неослабным волнением при мысли о выпускных экзаменах, жестокой конкуренции, погоне за хорошими отметками и хорошей работой, Грант стал единственным светочем ее жизни. Это был не просто секс — это была вечерняя разрядка, освобождение от копившегося весь день напряжения, настоящая страсть — яростная и неуемная. Но все переменилось после того, как он провалился на экзамене по специальности, и стало еще хуже, когда он не выбился в компаньоны первой своей фирмы. Он затаил обиду на нее. Его неудачи наглядно свидетельствовали о том, что оба они знали, но о чем предпочитали не говорить вслух. Она получила лучшие отметки и лучшую работу. И зарабатывала она больше. Его самолюбие жестоко страдало. А их секс теперь свелся к механическому акту — взгромоздиться на нее и слезть.

— Мне надо работу кончить, — сказала она, — и завтра рано вставать.

— Ладно. — Он шумно двинулся в ванную. — Кончай свою работу. — Он остановился в дверях: — Ты не в духе.

— Это я не в духе? Ты даже не поинтересовался, как я провела день! — Она тут же пожалела, что бросила ему эту спасительную реплику.

— Так вот в чем дело! Я забыл поинтересоваться, как ты провела день! — Голый, он присел на кровать, по-видимому, все еще не желая признать поражение. — Но ты же знаешь, как я был занят! Если я выиграю это дело Нельсона, Билл Нельсон поручит фирме все свои операции! Речь идет о ста пятидесяти миллионах долларов, Дана! Это станет газетной сенсацией. И Бергман ясно дал мне понять, что если я выиграю, это упрочит мое положение в фирме! — Все это она слышала уже сотни раз. — Ну, так как же ты провела день?

— Утром я делала маммографию.

— Ох, да!.. Да, конечно! Ну и как она?

— Они мне позвонят, — сказала она, потеряв всякую охоту вдаваться в детали.

— Так ты не знаешь результата? Чего ж ты нервничаешь? Дождись результата, а тогда уж начинай нервничать. — Он отвел прядь волос с ее лица и поцеловал ее в губы. Его рука прошлась по ее бедру. Ей хотелось забыть доктора Нил, Марвина Крокета и эту чертову презентацию. Ей хотелось вновь с головой уйти в наслаждение. Но в то же время она понимала, что не хочет, чтобы наслаждение это доставил ей Грант.

— Я все-таки иду в душ, — сказал он и вышел.

Через секунду она услышала звук льющейся воды и захлопнула папку. Она положила ее на тумбочку и потянулась выключить свет. Свернувшись в комочек, она закуталась в одеяло.

5

Удача изменила Джеймсу Хиллу. Радость от того, что он сумел припарковаться в двух кварталах от дома в Грин-Лейк, улетучилась с первыми каплями дождя, брызнувшими на ветровое стекло и глухо забарабанившими по крыше и капоту машины. Метеоролог предсказывал грозу вечером. Правда, обычно с тем же, если не большим, успехом погоду на пять дней вперед можно было предсказывать, бросая дротики при игре в дартс, — та же степень вероятности, — но тут, черт его подери, прогноз оказался правильным — редчайший случай. Это уж по закону подлости: если Джеймс, выходя из дома, вспоминал про зонтик или если ему посчастливилось поставить машину непосредственно перед домом — небо будет чистым как стеклышко. Впрочем, парковаться в Грин-Лейк стало просто невозможно. Находившийся в четырех милях от центра Сиэтла район стал престижным местом проживания.

Нет, переждать грозу не удастся. Дождь лил все сильнее. Он вылез из машины и, торопливо обежав ее кругом, щелкнул задней дверцей, доставая студенческие работы и складывая их в стопку. Его кожаный портфель и без того был таким тяжелым, словно он набил его железом. С иссиня-черного неба неслись раскаты грома, сильный ветер трепал странички верхней из работ; ветер пах вишневым цветом. Тротуар точно на венчании был усеян розовыми лепестками. В окнах затейливых соседских особняков отражались синие вспышки молний. Джеймс позавидовал соседям, которые сейчас бездумно смотрели телевизор. Сам он не мог позволить себе подобной роскоши. Его день был загружен до предела — три класса, собрание на факультете и два часа консультаций в его кабинете, которые его студенты использовали на полную катушку.

И как капля дождя, его ударила мысль о Дане. Она не перезвонила ему. В час дня он взял было телефонную трубку, но что-то его отвлекло, а после он забыл позвонить. Он горячо надеялся, что ее молчание не означает ничего дурного. В ее голосе он уловил беспокойство, хотя она и пыталась это скрыть. Она была напугана. Они были достаточно взрослыми тогда и помнили и как удалили грудь их матери, и последовавшее затем лечение, когда мать так исхудала и ослабела. Джеймс пожалел, что проговорился Дане о собственных неприятностях, но он оказался на распутье. Кроме нее, у него не было никого, кому он мог довериться, а он чувствовал, что дело приняло нешуточный оборот. Дождь хлестал вовсю, и он ускорил шаг, обгоняя парочку в дождевиках, выгуливающую собаку. Он свернул направо — на Латоун-авеню. Дождь, словно учуяв, что его укрытие близко, напоследок обрушил на него целый залп водяных брызг. Его студенты подумают, уж не вытирал ли он их работами пролитую лужу. Он поднялся на переднее крыльцо. Дом его имел и подъездную аллею, и отдельно стоявший гараж, но и аллея, и гараж были завалены и забиты строительными материалами для будущей перепланировки дома и предметами меблировки из бывшего его дома на Капитол-Хилл, дома, который он продал, когда бросил практику. В такие вечера он особенно скучал по гаражу. Поаккуратнее выровняв стопку, чтобы достать ключ, он отпер дверь и неловко ввалился в прихожую. Студенческие работы посыпались на стол в холле, некоторые из них попадали на пол, когда он брякнул рядом портфель. Сняв запотевшие от дождя очки, он положил их на стол поверх стопки работ и, достав сотовый, набрал номер Даны. Он повесил на лестничные перила свое кожаное пальто, слушая собственные звонки, и уже направлялся в комнату, когда Дана ответила. Похоже, он ее разбудил.

— Дана, прости, что я так поздно. Я хотел позвонить раньше, но был страшно занят. Как маммография? У тебя все в порядке?

— Мне сделали пункцию, — вяло сказала она. — Я тебе завтра позвоню.

— Не слышу!

— Завтра.

Он вошел в гостиную в задней части дома.

— А как насчет обеда? Твоя секретарша сказала, что ты свободна. А, Дана? — Она не ответила. Свет с заднего крыльца проникал в комнату через балконную дверь, выходившую в сад во внутреннем дворике. Все предметы в комнате были обведены серо-черными тенями, как на старой кинопленке. — Дана?

— Я позвоню тебе. — Ее голос упал до шепота и был еле слышен.

— Ладно. Прости меня за такой поздний звонок. Я люблю тебя, Дана.

— И я тебя люблю, Джеймс.

С неба грянул гром, и дождь застучал так, точно десяток-другой птиц принялись усердно клевать что-то на дранке кровли. Он дернул за шнур лампы на приставном столике, и в гостиной возник бежевый кружок света, отчего стало видно, что в комнате странно неубрано — мебель сдвинута, на полу валяются книги и сброшенные с дивана подушки. За его спиной заскрипели половицы. Он обернулся, мелькнула фигура — худощавый, длинные волосы.

— Кто…

Человек метнулся к нему, и его оглушило внезапной острой болью. Его тело дернулось, как на шарнирах. Кровь брызнула на развешанные на стене африканские маски, чьи пустые глазницы молча наблюдали происходящее. Он шарахнулся назад, к кушетке. Ноги подломились. Вторым ударом его бросило вперед, и он упал, как подрубленное дерево, сильно стукнувшись лицом о деревянный пол. Небо разверзлось — потоки воды изливали на крышу фонтаны брызг, сыпались в балконную дверь. И так же фонтаном на него сыпались удары.

6

Все шло как нельзя лучше. Отлично шло, ей-богу. Она чувствовала подъем, как от хорошей пробежки, когда бежишь плавно и без усилий. Слова лились с уверенной легкостью. Жестикуляция лишь подчеркивала смысл и была в меру. Лица собравшихся вокруг мраморного стола выражали внимание. Многие из участников делали записи. Никого не манили пирожные и ароматный свежемолотый кофе. Обычно ее коллеги с неохотой собирались на такого рода совещания, лишь отрывавшие у них время, за которое они могли бы выставить счет клиентам. Такие собрания означали, что добрая часть дня будет потрачена даром, никак не компенсируемая ни бонусами, ни премиальными.

Марвин Крокет сидел во главе стола рядом с Доном Бернсайдом, президентом Металлического концерна. Бернсайд улыбался, всецело поглощенный лицезрением Даны. Приятный, благообразный мужчина с посеребренными висками постарался представиться ей еще до начала совещания. Отлучившись выпить воды, она знала, что он воспользуется этим, чтобы продолжить знакомство. Она поняла это по тому, как блеснули его глаза, каким долгим пожатием он сжал ее руку и как улыбался во весь рот. И Дана подыгрывала ему, даря теплые улыбки и в то же время не забывая о профессиональной сдержанности. Теперь же она сокрушала его своим интеллектом. Крокет пригласит ее на обед и расширит и без того внушительный список клиентов еще на единицу. А это все, о чем он мечтает. На несколько часов она будет прощена.

Дверь в зал заседаний тихонько приоткрылась. Боковым зрением Дана определила в вошедшей Линду. Приход секретарши сбил ее. Она потеряла ход мысли. Слова перестали литься, и голос стал неуверенным. Предстояло обратиться к документам, а она забыла, на чем остановилась. Она замолчала и, подняв глаза на Крокета и Бернсайда, со смущенной улыбкой проговорила:

— Простите меня, я на минутку.

Бернсайд отреагировал на это так, словно во время танца с хорошенькой женщиной музыка внезапно прекратилась. Крокет сделал гримасу, словно вляпался во что-то гадкое, но быстро оправился и, откашлявшись, с деланой небрежностью проговорил:

— Мы работаем уже почти сорок пять минут. Самое время сделать маленький перерыв.

Дана вытолкала Линду в приемную, в то время как присутствующие потянулись к пирожным и стали наливать себе кофе. Обогнув стол красного дерева с аккуратно разложенными журналами, Дана увлекла секретаршу к стоявшей в уголке большой пальме в кадке.

— Простите меня, ради бога, — сказала Линда, не дав Дане времени хорошенько отругать ее. Вид у нее был искренне сконфуженный.

Дана подавила свой гнев. Когда дела идут хорошо, подчиненных мы не ценим, когда что-то не так — делаем их козлами отпущения.

— В чем дело? — раздраженно спросила она.

— Вам муж звонит.

Дана почувствовала, как сдавило затылок, и, стиснув зубы, проговорила:

— Скажи ему, что я на совещании и позвоню позже.

— Я так и сказала, Дана. Но он настаивает.

Краем глаза Дана увидела, как к ним катится Крокет — в шатком равновесии, как шар, пущенный под уклон.

— Что происходит, черт побери? Почему заминка?

— К сожалению, мне придется взять трубку, Марвин.

— Сейчас? Это необходимо сделать именно сейчас? Что же это за птица такая звонит, черт его дери? — Казалось, он сейчас лопнет от возмущения.

— Это мой муж, — нехотя призналась она.

Крокет закатил глаза и подергал себя за узкий манжет рубашки, чтобы взглянуть на циферблат своего «ролекса».

— Некстати. Вот уж некстати! — И повернувшись на каблуках, он в сердцах выкатился.

Дана направилась к аппарату в маленькой нише.

— Нет, он хотел поговорить с вами без посторонних, чтобы вы были в кабинете.

Дана чуть не выругалась и сердито двинулась в кабинет. Может, что-то с Молли — позвонили из детского сада, девочка заболела, надо за ней приехать. А может, Гранту потребовалась чистая рубашка или он хочет что-то ей поручить из того, что не может или же не хочет сделать сам.

С грохотом захлопнув за собой дверь в кабинете, она схватила трубку, сбив со стола аппарат. Телефон повис на проводе.

— Какого черта, Грант! Ты меня сорвал с заседания. Крокет вне себя!

— Прости, Дана. Я знаю, что ты на заседании.

— Была, Грант. Была на заседании! А сейчас стою здесь и разговариваю с тобой, в то время как Крокет лишний раз берет меня на заметку — еще один довод в пользу того, что меня надо уволить! Если ты этого добиваешься, потому что…

— У меня дурные вести, Дана. Лучше присядь.

— Нет, Грант, не могу же я… — начала было она и осеклась. Тон его не был требовательным. И раздражительным он не был. Говорил он неуверенно и даже как будто робко. И в голосе чувствовалась дрожь. Лучше присядь. Сердце ее забилось от внезапного волнения. Страх охватил ее.

— Что случилось? С Молли?

— Нет, Дана. С Молли все в порядке. — Он замолчал.

— Что такое, Грант?

— Это с твоим братом.

— С Джеймсом?

— Случилось плохое, Дана. Очень плохое. Возле дома меня ждала полиция. Я все еще дома.

— Дома? Что делает полиция у нас дома?

— Твой брат умер, Дана. Его убили вчера вечером.

7

Детектив Майкл Логан посасывал вишневый напиток, неся в руках недоеденную длиннющую сосиску с луком и соусом. Верхняя ступенька прогнулась под его тяжестью. Логан сошел со ступеньки, затем осторожно ступил на нее вновь. Дощатые края ступеньки приподнялись вслед за шляпками выдвинувшихся гвоздей. В этих старых домах на Северо-Западе дерево вечно гниет. Постоянные дожди не дают ему просохнуть. Никто и не ждет от него долговечности. Лестницу эту хорошо бы сломать и построить заново, что, может быть, и собирались сделать — вот и материалами, что на аллее, запаслись.

На тротуаре толпились соседи, здесь же за полицейским ограждением сновали телевизионщики. Репортеры проверяли микрофоны, репетировали, что они скажут, когда программа утренних новостей перейдет к сюжету об убийстве в Грин-Лейк. Убийства в пригородах всегда были сенсацией.

В дверях полицейский в форме протянул ему пюпитр с журналом. Логан, сменив напиток в руке на перо, расписался. Полицейский отмечал в журнале приходы и уходы каждого из участников команды. Первыми в списке значились полицейские, сразу же прибывшие на место преступления, далее следовали Родригес, эксперт по вещдокам, Кэрол Нучителли из отдела медицинской экспертизы, сержанты группы перевозки, полицейский фотограф и группа экспертов-криминалистов. Логан опять достал банку с напитком и, вонзаясь зубами в сосиску, глотая соус, вошел в дом. На полу валялись бумаги, рядом стоял потертый портфель, пухлый, вместительный, — адвокаты любят такие портфели. По-видимому, бумаги выпали из стопки на столе. На перилах висело черное кожаное пальто. Логан прошел по коридору в глубь дома, к задней его части, туда, где на месте преступления команда привычно кружила вокруг трупа — мужского, судя по брюкам цвета хаки и коричневым штиблетам, выглядывавшим из-за кушетки.

— Бог мой, — сказал Логан, подойдя ближе.

Кэрол Нучителли подняла на него взгляд.

— Добро пожаловать на наш пикничок, Логан. — Она примерила на правую руку желтый пластиковый мешок. К лодыжке трупа Кэрол уже успела прицепить бирку, а стоявшие возле трупа пакеты на молнии были наполнены содержимым карманов убитого. От натекшей крови пол в комнате местами покоробился, а слипшиеся волосы мужчины казались темно-красными. Разбитая изуродованная голова распухла. Нучителли ткнула пальцем в латексной перчатке в сторону сосиски.

— Приятного аппетита! Не замажь своим завтраком мой трупик.

— Это обед. Я на ногах с пяти утра. Для меня сейчас середина дня, — сказал он, оглядывая комнату.

— И ты выбрал для еды такое дерьмо?

Он завернул остаток сосиски в полиэтилен и сунул ее в карман пальто — есть больше не хотелось.

— Ты же знаешь меня, Нуч. Мне необходимо есть шесть раз в день, чтобы поддерживать форму при моей-то комплекции.

— Бедняжка. Мне бы твою сгораемость!

Нучителли встала, и они оба отступили от трупа, давая возможность фотографу сделать необходимые снимки. На взгляд Логана, со сгораемостью у нее был полный порядок. Ростом почти шесть футов, рыжеватая блондинка с длинными, до середины спины, волосами и ногами, как у юной волейболистки, медицинский эксперт графства Кинг представляла разительный контраст безобразным проявлениям насилия, с которыми оба они имели дело.

— Ужасное убийство, — заметил он.

— Разве не все они ужасны?

— В пределах шкалы от единицы до десяти.

Нучителли осмотрела тело и вздохнула.

— Побои — это самое худшее, Логан. Огнестрельные или ножевые раны могут иметь не такой уж страшный вид. Но побои… — Она помолчала. — Это просто дикость. Как представишь себе убийцу — как он стоит и наносит удар за ударом… С души воротит, Логан. Я определила бы это как восемь по твоей шкале.

— Сколько ударов было, как ты считаешь?

— Больше десяти. Ударов двенадцать-тринадцать.

— От страха или в ярости, — заметил он. Нучителли кивнула.

— Мы здесь гости не частые. — Она имела в виду Грин-Лейк. — Даже не помню, когда была здесь в последний раз. А ты молодец — живо отыскал здесь фастфуд.

Логана откомандировали в Северный округ шесть месяцев назад. Обычно он работал с напарником, но сейчас тот отпросился в Нью-Джерси на свадьбу сына. Северный округ не был таким уж трудоемким, как Южный, откуда Логана с повышением перевели на убийства и где он прослужил восемь лет в Отделе разбоев и сексуальных преступлений.

— Все, что я успел сделать.

— Ты разрываешь мне сердце.

— Разрываю? Да я уже три года как мечтаю покорить его.

Нучителли улыбнулась и покачала головой:

— Ну да. То и дело отпрашиваясь с работы.

Их флирт носил совершенно невинный характер. Логан не собирался осложнять свою жизнь служебным романом. Нуч улыбалась. Мужчины и женщины, расследующие убийства, улыбаются редко.

— А кроме того, ты для меня слишком стар.

— Согласен. Мне уже сорок стукнуло. И я очень переживаю.

— Переживать ты не умеешь.

— Опять под дых!

Она смерила его взглядом:

— Сорок? На сорок ты не тянешь.

— Это что, комплимент или новая колкость?

— Попытка комплимента. Я дала бы тебе лет тридцать пять. И выглядел бы ты еще моложе, если б не набивал живот всякой дрянью. Ей-богу, у тебя сгораемость, наверное, как у кролика!

Взяв что-то из пластикового пакетика, она передала это Логану. Он взвесил предмет в руке:

— Мрамор. Солидный кусок. Фунтов шесть будет.

— Без сомнения, это и есть орудие убийства.

Статуэтка представляла собой голову африканского воина. Плоских поверхностей она не имела. Снять отпечаток будет невозможно. Он оглядел прочее убранство комнаты. Коврики и африканские ритуальные маски на стенах были забрызганы кровью. На столике под ними — перевернутые разбросанные фигурки: слоники, львы, зебры и жирафы. На всех них — тоже кровь. Логан вытащил платок и взял им одну из фигурок — женская головка. Парная с воином.

— Сними-ка эту стенку, Джерри, — попросил он фотографа и повернулся к Нучителли.

— Ну, так что же нам известно?

Она сделала глубокий вдох и выпустила воздух — с шипением, как неисправная паровая машина.

— Первый удар, по-видимому, угодил ему в лицо, большинство же других пришлось по затылку. Судя по жестокости этих ударов, можно предположить, что злоумышленник явился с намерением убить и неожиданно выскочил из темноты.

— Догадка хорошая, — сказал Логан, — но, на мой взгляд, ошибочная.

Она пожала плечами:

— Хорошо, Шерлок, давай теперь свою умную версию.

Логан продемонстрировал способность в пять минут разложить все по полочкам:

— У преступника, когда он явился, не было намерения убивать. Жертва застала его врасплох, и он запаниковал. Отсюда и количество ударов. Он испугался. — Логан вышел в коридор, прошел к входной двери. Нучителли следовала за ним. Указав на стопку бумаг, он сказал: — Жертва возвращается домой, кидает бумаги на стол, ставит портфель. То есть он не слышал ничего подозрительного до тех пор, пока не прошел в заднюю комнату, и поскольку убийца не выбежал через заднюю дверь, он тоже либо не слышал прихода жертвы, либо находился в другой комнате. — Он ткнул пальцем в сторону соседней комнаты и сунулся в дверь. Ящики в комоде были выдвинуты, вещи оттуда и из шкафа валялись разбросанные на полу. В книжном шкафу тоже все перевернуто вверх дном. — Преступник, по-видимому, находился здесь.

— Возможно, здесь он поджидал свою жертву.

— Возможно. Только тогда орудие убийства он наверняка принес бы с собой.

Нучителли сморщила носик:

— Ах ты, умница!

Логан проследовал назад, к телу.

— Убийца подошел к жертве со спины. Тот поворачивается к нему и получает удар стоя, что и объясняет брызги на этих масках, висящих на стене на высоте шесть футов. — Логан указал рукой на лампу. — А лампа горела?

— Насколько я знаю, да.

Из глубины комнаты послышался голос сержанта:

— Горела. Это был единственный свет во всем доме.

— Но почему он не собрал бумаги с пола? — Нучителли сделала жест в сторону разбросанных в холле бумаг.

Логан повернулся к ней:

— Каково предположительное время смерти?

— Если судить по окоченению, смерть наступила где-то между половиной одиннадцатого и полночью. Плюс-минус.

Логан секунду что-то прикидывал.

— Допустим. Он возвращается домой усталый после напряженного дня. Он голоден и направляется в кухню. Или же идет пописать, хотя нет, не думаю, ведь если преступник находился в спальне, у него тогда было бы время улизнуть.

— А может, он был наверху, — предположила Нучителли.

— Тогда жертва, наверно, услышала бы его. Нет. Я считаю, что преступник определенно находился в спальне. — Логан повернулся в дверях, встав лицом к комнате, где продолжала действовать команда. Чуть отступив, он изобразил идущего по коридору человека.

— Он скидывает бумаги на стол, роняя некоторые на пол. Сверху стопки кладет очки, кидает на перила пальто и идет поесть.

— А зачем ему снимать очки?

— Не знаю. — Логан секунду подумал, но так и не придумал объяснения. — Как бы там ни было, когда он входит сюда, в комнате темно, и он зажигает свет. Слышит звук у себя за спиной и уже хочет повернуться, как — бац! Следует удар. Его бросает о столик, фигурки падают, он ударяется о кушетку. — Изображая все эти движения, Логан упал на колени, упал так, чтобы не повредить вещдоков. — И второй удар он получает в затылок.

Опустившись на колени, Логан заметил под черной кожаной кушеткой какой-то предмет. Он подозвал одного из сержантов и попросил дать ему пластиковый пакетик. Тот выбрал один из висевших у него на поясе и протянул его Логану. Пошарив под кушеткой, Логан вытащил оттуда сотовый телефон. Поднялся.

— Ха! Я ошибся! Возможно, он и шел в кухню, но бумаг он не собрал и очки забыл, потому что разговаривал по телефону!

— Откуда ты знаешь, что это его телефон?

— Потому что, будучи пессимистом, я просто не в состоянии поверить, что убийца был так любезен, что предоставил нам свой сотовый для опознания.

Логан опустил телефон в пакетик. Потом через пластик нажал кнопку определения последних звонков — с номера и на номер.

— Время смерти десять минут двенадцатого, — сказал он, поворачивая сотовый так, чтобы Нучителли могла его видеть. — Плюс-минус. — Он записал в блокнот номер последнего звонка и передал телефон сержанту: — Нам потребуется полный список всех номеров, которые он набирал. Начни с последних суток. — И он опять повернулся к Нучителли: — А что нам известно об убитом?

Но Нучителли лишь покачала головой:

— Ведь ты меня знаешь, Логан. Наша работа тяжелая и без того, чтобы вникать, кто и что.

— А как мы узнали о случившемся?

— Соседка позвонила. Ее сейчас там в чувство приводят. Очень уж расстроилась. — Нучителли ткнула в сторону соседней комнаты, куда вел дверной проем без двери. — А Родригес в кухне.

Логан отправился в кухню. Небольшого роста латинос стоял, наблюдая, как сержант пытается снять отпечатки с дверных ручек задней двери — наружной и внутренней. Генри Родригес возглавлял криминалистическую лабораторию городской полиции Сиэтла. Маниакально педантичный, он не упускал ни малейшей детали. В деле, где счет идет на микроны, а значение имеет каждая мелочь, такой человек был незаменим.

Когда Логан приблизился, Родригес повернулся к нему и изумленно указал на его ботинки:

— Бахилы. Почему ты никогда ими не пользуешься?

— Прости, Генри. Забываю положить в машину. Есть что-нибудь стоящее?

Родригес досадливо мотнул головой:

— Что-нибудь стоящее, Логан, всегда есть. Надо только это найти. Отпечатков пальцев здесь уйма. Но принадлежат ли они убийцам — не знаю.

— Убийцам? Разве их несколько?

— Я бы предположил двух. Перед дверью на рыхлой земле отпечатались два разных следа от башмаков. Судя по глубине отпечатков, ретировались они бегом, спрыгнув с заднего крыльца. Отпечатки разные, и это четко видно. Один — словно бы от теннисной туфли размера, как мне кажется, восьмого. Другой — от ботинка. Этот побольше. Двенадцатого размера. Видимо, человек этот более крупный.

— А отпечатком жертвы один из них быть не может?

— Вряд ли. Следы свежие. — Родригес ткнул пальцем в сторону трупа. — А у него на ботинках нет земли, и это кроссовки десятого с половиной размера. Снимем слепки и сравним отпечатки с отпечатками других пар обуви в доме.

— А еще что ты знаешь о жертве?

— Это не мое дело, Логан.

— Ну, не в службу, а в дружбу, Генри… Нуч говорит, что ты сказал, будто в полицию позвонила соседка.

— Судя по всему, парень преподавал юриспруденцию в универе Сиэтла. Соседка стукнула к нему в дверь утром — ей был обещан кофе. Когда он не ответил, она решила, что он запамятовал. Отойдя от дома, увидела дальше по улице его машину и решила, что, может быть, он в душе и не слышал. Она вернулась и постучала опять, погромче. Когда он и на этот раз не отозвался, она посчитала это странным и сходила за ключом, который он ей дал.

— За ключом? У них что — был роман?

— Ну, если только как повторение истории Гарольда и Мод.

— Чего-чего?

— Гарольда и Мод. Кино такое есть. Культовое. Классика кинематографа. Двадцатилетний парень влюбляется в восьмидесятилетнюю старуху.

— Похоже, меня сейчас вырвет, Генри. Я ведь поел не так давно.

— И тем не менее. Очевидно, жертва и его соседка обменялись ключами на случай, если вдруг окажутся на улице перед запертой дверью. Знаешь, соседи нередко так страхуются. Она рассказала, что открыла дверь, вошла, окликнула его и тут увидела на полу его ноги. Первой ее мыслью было, что ему плохо, но, подойдя, она увидела кровь. — Он помолчал, глядя на тело. — Слыхал, что они уже связались с его сестрой.

Логан вздохнул.

— Вот уж кому не позавидуешь, — сказал он.

8

Она ухватилась за край стола, чтобы не упасть.

— Его соседка обнаружила, Дана. И вызвала полицию.

— Нет, — сказала она. — Я говорила с ним вечером. — Она запнулась. Ее охватила дрожь. — Говорила. Мы собирались вместе пообедать. Мне пришлось отменить.

— Дана, Дана!..

— Вчера. Я говорила с ним вечером…

Ноги больше не держали. Она рухнула в кресло, уронив телефон на пол.

— Дана? Ты меня слышишь? Дана?

В ушах — гулкий звон. Предметы в комнате завертелись, странные, незнакомые. Стены кабинета стали теснить ее, наплывать, как в кино, рушиться на нее. Стало трудно дышать. Она почувствовала, как трясется пол, и с этим ощущением вернулась к жестокой реальности. Дверь в ее кабинет широко распахнулась. Вошел Крокет, чтобы устроить ей хорошую взбучку.

— Ты что, считаешь, что можно продолжать без тебя? Это очень и очень отразится на наших делах, ведь…

Она глядела на болтавшийся на проводе телефонный аппарат. Джеймс умер.

Язвительный голос Крокета все лез и лез к ней в уши, и она ненавидела его в этот момент больше, чем когда бы то ни было. Ненавидела, потому что Марвин Крокет воплощал реальность. Это не было кошмарным сном. Ей не суждено очнуться. Это правда. Боль, сдавившая ее грудь, взорвалась, вздыбилась ураганной волной. Как в тумане, она вскочила, накренив стол, — легко, как будто он был сделан из картона. Книги, бумаги, компьютерное оборудование — все поползло вниз и с грохотом рухнуло на пол.

Через несколько часов после того, как она выскочила из кабинета, смутно сознавая происходящее, не в силах поверить в него, в горе и отчаянии, она уже сидела в Медицинском центре Харбор-Вью, глядя, как отражается свет флуоресцентной лампы на глянце крытого линолеумом пола. Рядом с ней сидела женщина-полицейский. Несмотря на уже знакомую ей жестокую реальность окружающего — этой режущей глаза белизны, — какой-то частью сознания она все еще цеплялась за призрачную надежду, что Джеймс жив, что произошла какая-то чудовищная путаница, вопиющая ошибка, которая будет исправлена с пространными извинениями. Но она знала, что в этом ей будет отказано, потому что уже сидела здесь однажды, на той же самой скамье перед кабинетом судебно-медицинской экспертизы в полиции графства Кинг, ожидая, что ей надо будет опознать тело отца.

Ошибки не было. Все было правдой. Ее брат умер.

— Мисс Хилл?

Она подняла глаза. Перед ней стоял хорошо одетый мужчина в сшитом на заказ синем костюме, белой рубашке и галстуке с ромбовидным узором. Похож на адвоката.

— Я детектив Майкл Логан, — представился он.

Она даже не дала себе труда встать.

— Сочувствую вашей утрате. Может быть, хотите чашечку кофе или выпить?