Смех Бет перешел в хохот – безудержный, торжествующий и лишь слегка пронзительный.

– Я, разумеется.

Одна бровь взлетела вверх.

Глава 33

– Ты? – язвительно процедил он сквозь стиснутые зубы. – Конечно. Как я мог забыть? Ты же у нас с деньгами. Власть. Влияние. А я всего лишь нищий с протянутой рукой.

Они разъяренно уставились друг на друга. Глядя в побагровевшее от злости лицо Майлза, Оливия ждала, что его макушка взлетит к потолку в любую секунду, а Майлс думал, что у нее такой вид, будто она только что откусил кусок зеленой хурмы.

Я застыла на месте, по рукам побежали мурашки страха.

– Совершенно очевидно, – начала она более уравновешенным тоном, – что если это отсутствие понимания указывает на то, каким будет наш брак с тобой, не думаю, что он меня интересует.

Мне почудилось, что я услышала над головой смех, а потом голоса. Но стоило мне замереть, и все звуки стихли. Наверное, это призраки в дальнем конце Пэнтауна – в той зловещей его части, где жил Нильсон, – ожили, как обитатели «дома с привидениями». «Не трусь! Иначе ты не доберешься туда, куда решила дойти», – скомандовала себе я.

Он уставился на нее.

И все-таки я вжалась в одну из ниш напротив двери, чтобы успокоить нервы. Этот закуток и сам казался призрачным фантомом призрачного фундамента дома, который так и не был построен. Какой бы грандиозный комплекс получился и вверху, и внизу, если бы мечта Пэндольфо осуществилась. Но этому не суждено было случиться. Сент-Клауд был гранитным городом – практичным и приземленным. Он был построен не для того, чтобы взмыть ввысь, став площадкой для амбициозных проектов.

Она удостоила Уорвика тусклой улыбкой и зашагала к лестнице.

Я успела досчитать до ста, пока пульс пришел в норму.

– Что это ты делаешь, хотел бы я знать? – возмутился он.

– Иду в свою комнату, конечно.

Смех больше не слышался. Пэнтаун спал.

– Ну уж нет, постой-ка, – бросил он позади нее. – Я не дам тебе просто так упорхнуть отсюда. Я собираюсь сказать тебе парочку слов.

Я пошла дальше; у двери Анта я остановилась и приложила к ней ухо, мысленно заверяя себя, что никто из-за нее не выскочит. Так же я поступила и у двери Питтов. А потом продолжила свой путь к той двери, которую считала входом в подвал дома Нильсона. В этом конце тоннеля воздух был более плотным и грязным. Темнота поглотила лучик моего фонарика, разинула зев, жадно подбираясь ко мне. Я направила фонарик вниз и, следуя за желтым кружком на земле, начала считать двери, пока не достигла той, что открыла Джуни.

– Каких же именно?

Вздернув подбородок, она взглянула на Майлза через плечо. Он стоял посреди холла, слегка расставив ноги, в мокром плаще, с которого грязная вода капала на идеально чистый пол. Рот Майлза был плотно сжат, глаза метали громы и молнии.

Дверь Пандоры.

– Возможно, – сказал он более сдержанно, – ты откажешься пойти со мной в кабинет, где мы сможешь обсудить это наедине.

Хотя нет, неправильно. Пандора выпустила в мир зло. А мы не давали воли злым силам. Мы лишь случайно стали свидетелями того плохого, что уже творилось за этой дверью. Рука потянулась к груди, прижалась к тому месту, где в тот раз находилась нашивка с надписью «ТАФТ». Я почти увидела, как заскользили по ней вспышки стробоскопов, высвечивая имя.

С побледневшим лицом он зашагал по коридору, перешагнув через лестницу и ногой перевернув банку с краской. Глубоко вздохнув, Оливия пошла вслед за ни» на безопасном расстоянии.

Но шериф Нильсон не пришел за Брендой.

Он упал в кресло за столом, заметно расслабившие после того, как оглядел кабинет и обнаружил, что все на своих местах. Он удостоил лишь беглого взгляд! стопку гроссбухов, аккуратно сложенных с одной стороны стола.

Только за Морин.

– Я признаю, что переступила границы дозволенного, сэр. Я прошу прощения. Мое единственное оправдание – безграничная любовь к... этому дому и желание угодить вам. Если я оскорбила ваши чувства, мне искренне жаль.

Я приложила ухо к тяжелой деревянной двери, чуть ниже высеченной буквы «Н». И услышала тишину – такую глубокую, как будто все вокруг утратило способность звучать, такую же древнюю, как океан. «Неужели я действительно сделаю это? Проникну в чужой дом?» Переложив фонарик в левую руку, я взяла правой ключ. «Пусть он все решит за меня! Если ключ откроет эту дверь, я войду. Если нет, что ж… Тогда я найду другой способ пробраться внутрь. Упрошу отца взять меня с собой на еще один прием у шерифа, или заявлюсь к нему сама с печеньем, попрошу пустить меня в туалет, пролезу в окно, либо…»

Майлз устало закрыл глаза.

Сработало!

– О Господи! Что мне с тобой делать? Я еще никогда не встречал женщины, которую в одну минуту мне бы хотелось придушить, а в следующую...

Ключ скользнул в замочную скважину, провернулся и отомкнул язычок запирающего механизма.

– А в следующую, сэр?

Он сработал!

Он оглядел ее из-под отяжелевших век, затем поднялся со стула и прошел к столику с напитками. Он плеснул немного в бокал и опрокинул его в горло, потом резко поставил его на стол и налил еще.

Я повернула ручку; внутри все затрепетало, на тыльной стороне шеи вздыбились волоски.

– Скажи мне, как моя мать? Без сомнения, вы с ней сделались большими друзьями в мое отсутствие. Она всегда умела заводить... друзей.

Когда дверь открылась, мне в нос ударил запах дома – ливера и репчатого лука, кофе и ароматного табака для сигар, а еще мускусный запах мужчины. Затаив дыхание и предельно сосредоточившись, я переступила порог, вошла в подвал, обшитый филенчатыми панелями, закрыла за собой дверь и прислонилась к ее полотну. Глаза довольно быстро привыкли к мраку и различили предметы: кушетку, оружейный шкаф, напольный телевизор, застывший на коротких, толстых ножках, как присевший к земле бульдог, музыкальный проигрыватель со стопкой альбомов рядышком. На дальней стене, у которой стояли те трое мужчин, висели полки, тогда скрытые от моих глаз их торсами.

В горле встал комок: там, у той стены, эти мужчины пользовали Морин.

– Я думала, что к этому времени ты уже привык к мысли, что она останется здесь.

И впервые с того дня, когда ее нашли, я допустила, что она могла покончить с собой. Но даже если так, хозяин этого дома нес ответственность за ее самоубийство. Морин была совсем юной девушкой. Ей бы жить да жить…

– Значит, ты знаешь меня далеко не так хорошо, как думаешь, милая. – Он выпил еще, на этот раз медленнее. – Забавно, правда? Что женщина, которой было наплевать на меня, когда мне было всего лишь восемь лет, теперь зависит от меня.

Мое внимание привлекла фотография в рамке, размером двадцать на двадцать пять сантиметров, стоявшая на верхней крышке телевизора. Я направила на нее луч фонарика, мысленно молясь, чтобы это оказался личный снимок, а не художественная фотография.

– Уверена, у нее были свои причины...

И вздрогнула при виде ухмылки Джерома Нильсона.

– Разумеется. Не могла же она заводить интрижки, имея ребенка, путающегося у нее под ногами. Как тебе хорошо известно, любовь моя, ублюдки имеют обыкновение мешать интимной жизни женщины.

Глава 34

Это едкое замечание на миг поразило Оливию.

– Это очень немилосердно, – мягко проговорила она.

Это было официальное фото шерифа, точно такое же висело в здании суда. «Интересно, оно стояло здесь, на телевизоре, в ту ночь или у Нильсона хватило порядочности убрать его перед тем, как домогаться моей подруги?» Меня передернуло от стыда и гнева, ведь это было именно домогательство – Морин едва исполнилось шестнадцать.

– Но верно.

Сделав несколько глубоких вдохов-выдохов, чтобы успокоиться, я поводила фонариком по комнате. Отец рассказывал мне о разных типах преступников, а шериф Нильсон именно им и был. Преступником. Человеком с большим самомнением, как охарактеризовал бы его отец, если бы узнал, что шериф выставил свое фото. Преступников с большим самомнением было легче поймать, потому что они считали себя необоримыми и неуловимыми.

Сцепив руки, она подошла к Майлзу.

И из-за этого совершали глупые ошибки.

– Ты ненавидишь ее за то, что она сделала?

Я должна была изобличить Нильсона и предоставить отцу свидетельства того, что он сделал с Морин, или хотя бы доказательство того, что она была в его подвале.

– Ты имеешь в виду, за то, что бросила меня или что родила меня?

Тогда бы папа мне поверил.

– За то, что родила.

Навострив слух (вдруг сверху донеслись бы какие-то звуки), я начала обследовать каждый сантиметр преступного логова. Заглянула в конверты с пластинками, обшарила углы полок, приподняла подушки с дивана и засунула руки в зазоры между его половинками и подлокотниками, даже вскрыла рамку с фотографией шерифа, чтобы посмотреть, не спрятал ли он что-нибудь под подложкой.

Он поднял голову и его грозный взгляд встретился с ее глазами.

Ничего…

Я проверила дверь в тоннель; мне надо было убедиться, что замок не защелкнулся, – на случай вынужденного поспешного бегства. А затем на цыпочках прокралась к подсобке. Мне осталось обследовать ее или подняться наверх, чего мне совершенно не хотелось делать, когда Нильсон был дома. А я предполагала, что он дома.

– В чем дело? Тебе пришло в голову, что твой милый сынок, когда вырастет, будет презирать тебя за своего отца, точнее, за отсутствие такового? Думаю, тебе не стоит беспокоиться, милая. – Он обхватил ее щеку своей большой ладонью. – Есть разница между тобой и моей матерью. Ты любишь своего сына.

В кладовке шерифа я обнаружила аппарат для смягчения воды, водонагреватель, электропечку (такую же, как у нас) и пару стопок картонных коробок для документов. Всего коробок десять. Ни одна из них не была маркирована. Поглядывая на дверь, которую я оставила приоткрытой, и темную лестницу, ведущую наверх, я сняла верхнюю коробку.

В ней хранились рождественские украшения и елочные игрушки.

Мимолетная боль, отразившаяся в глазах Майлза и тоне его голоса, заставила сердце Оливии екнуть. А от того, что он держал в ладони ее лицо так нежно – почти с любовью, – у нее перехватило дыхание.

Такое содержимое породило у меня несколько вопросов. Почему шериф не был женат? Был ли женат раньше? И если да, что сталось с его женой? Он развелся или овдовел?

Салли появилась в дверях в свежевыстиранном форменном платье. Волосы ее были причесаны, собраны в узел на затылке и закреплены черной сеточкой и атласным бантиком. Она изобразила книксен и вежливо сказала:

Во второй коробке я обнаружила почту. В четырех других хранились папки, подобные тем, что отец проносил прямо в свой кабинет – единственное место в нашем доме, куда нам с Джуни входить запрещалось. Я пролистала эти папки, но, не узнав ни одного имени, убрала обратно в коробки, постаравшись уложить так, как они лежали.

– Добрый вечер, сэр и мадам. Арман говорит, что мистеру Уорвику нужна ванна.

Скрип над головой заставил меня замереть. Я прислушалась, глаза заметались между лестницей и дверью, дверью и лестницей, лестницей и дверью…

Оливия наградила послушную горничную улыбкой и самодовольно вздернула бровью при виде ошеломленного лица Майлза.

Звук не повторился.

– Арман прав, Салли. Пожалуйста, позаботься об этом.

Выдохнув, я протянула руки к верхней коробке во второй стопке, сняла ее и поставила на пол. Она была тяжелее, чем коробка с рождественскими украшениями, но легче, чем коробки с папками.

– Вы хотите, чтоб я помогла ему с купанием? – спросила Салли, заставив Оливию взглянуть на нее, потом на Майлза.

Сняв крышку, я посветила внутрь фонариком.

– А ты обычно прислуживаешь мистеру Уорвику во время его туалета? – поинтересовалась она, заметив румянец, заливающий шею девушки.

И встретилась взглядом с Эдом Годо на черно-белом снимке.

– Ну, мэм, у него же нет лакея...

Сердце бешено заколотилось.

– Понятно. – Оливия неодобрительно надула губы. Картина того, как эти двое резвятся в какой-нибудь грязной игре, вызвала жгучую краску у нее на щеках. – Полагаю, мистер Уорвик вполне способен искупаться сам, ответила она как можно безразличнее. – Просто позаботься о горячей воде, пожалуйста.

Вид у Эда был сердитым, волосы коротко стрижены; не прикрытые напомаженными прядями глаза казались бездонными – две дыры, проткнутые в лице.

* * *

Я села на пол, скрестив ноги, и зажала зубами фонарик, чтобы высвободить обе руки. Фото было приколото скрепкой к папке с делом Эда. Он действительно служил в армии, как рассказывал нам.

Оливия обедала с Брайаном, Беатрис и Элисон. Майлз блистал своим отсутствием. Оливия, конечно, как могла, старалась найти оправдание для своего мужа: срочное важное дело. Просто переутомился и, должно быть, уснул.

«Я перенял эту привычку в Джорджии, когда служил. Защищает зубы от кариеса. Лучше запивать анальгетик, чем пить эту мерзкую колу».

По истечении срока службы Эд с почестями демобилизовался. Судя по списку мелких преступлений, которые он совершил на гражданке, Эд прокладывал себе воровством путь по Восточному побережью, пока не оказался в Миннесоте. Официальных документов, свидетельствовавших о предъявлении ему обвинений по прибытии в Миннесоту, в папке не было, но я нашла нечеткую копию под копирку одной рукописной записки; в ней говорилось, что Эд находился под наблюдением за насильственные действия. Я пробежала бумагу глазами, но подробностей, о которых умолчал отец, не нашла. Эда подозревали в убийстве официантки в Сент-Поле, но два десятка его приятелей подтвердили под присягой, что он всю ночь провел с ними, а на месте преступления не нашли никаких улик.

К тому времени, когда Жак внес лимонный пудинг, у Оливии пропал всякий аппетит. Было очевидно, что Элисон приложила немало стараний, готовясь к этой трапезе. Беатрис заплела ей волосы и уложила в корону над головой. Она оделась в одно из платьев Оливии, которое буквально болталось на ней.

Я перелистнула страницу, но больше никакой информации не было. Я покопалась в файлах, заново перечитала кое-что, но ничего нового не узнала. Начав укладывать бумаги в прежнем порядке, я обнаружила на дне коробки конверты из оберточной бумаги. Развязав тесьму, туго стягивавшую первый конверт, я сунула руку внутрь: пальцы нащупали острые уголки прямоугольников. Я вытащила блестящие, сделанные полароидом снимки, положила на колени и стала рассматривать.

В конце концов, не в силах больше выносить боль в глазах женщины, Оливия извинилась и отправилась на поиски мужа.

По словам Салли, она могла найти его в ванной комнате – огромной мраморной комнате, расположенной в восточном крыле дома. Оливия была там всего один раз во время своего первого осмотра Брайтуайта.. Помещение состояло из двух больших комнат, в каждой из которых имелся бассейн, один так называемый холодный, а другой горячий, наполняемый водой из горячего подземного источника. В ее первое посещение комнаты и бассейны были пустыми и холодными и вызвали у Оливии сравнение с мавзолеем. Однако сегодня, когда Оливия прошла через коридор и вошла в комнату с холодным бассейном, свет факелов на стене отражался золотистыми разводами на поверхности воды.

На миг в глазах потемнело; губы вокруг фонарика пересохли. Дрожащей рукой я извлекла его изо рта. И вновь сосредоточила взгляд на снимках. Это были фотографии обнаженных девушек. Все они были юные, некоторые даже моложе Морин, настолько юные, что их лобки еще не поросли волосиками. На многих снимках были только тела, головы не попали в кадры из-за малого угла обзора камеры. Перебирая фотографии, я переворачивала каждую из них. На обороте были проставлены только даты; некоторые снимки восходили аж к 1971 году. Глаза снова затуманились; я поняла, что расплакалась. Это были не полицейские фото, по крайней мере не все из них. На этих был отчетливо виден яблочно-зеленый ворсистый ковролин шерифа Нильсона.

В холодном отделении Майлза не было, поэтому она сделала глубокий вдох и вошла в парильню, но резко остановилась, когда резкая волна жара окатила ее с ног до головы. Девушка осторожно прошла к краю бассейна и попыталась разглядеть что-нибудь сквозь густую завесу пара.

Эти бедные девушки, три дюжины Морин, были принуждены уговорами, угрозами – или силой? – делать то, чего они делать совсем не желали. Как я тогда, на вечеринке в каменоломне, когда Ант заставил меня снять футболку; и я ее сняла, потому что он не оставил мне выбора. Точнее, выбор был, но из боязни остаться одной я от него отказалась.

– Майлз, – позвала она. – На пару слов, пожалуйста. Тишина.

К горлу подступила тошнота.

– Сэр, я знаю, что вы здесь. Я хочу поговорить с вами и не уйду, пока не сделаю этого.

Убрав снимки в конверт, я вновь перевязала его восьмеркой и поколебалась: хватит ли у меня духу вскрыть другой конверт? И вдруг услышала хлопок закрывшейся автомобильной двери – так близко, что он мог донестись лишь с подъездной дороги Нильсона.

Слезы на глазах вмиг пересохли.

Послышался всплеск у дальнего конца бассейна. Сняв запотевшие очки, Оливия вгляделась и сквозь клубы пара наконец заметила мужа, полулежащего на мраморных ступенях бассейна по пояс в воде.

– О, – произнесла она и выпрямилась при виде его обнаженного, блестящего торса.

Я бросила папку с делом Эда в коробку, закрыла ее, поставила в стопку, а конверт с фотографиями сунула в задний карман на шортах. Скрип открывшейся входной двери наверху совпал с тишайшим щелчком закрытой мною дверцы кладовки внизу.

– А чего ты ожидала? – поинтересовался он мягким, немного пьяным голосом. – Разве мужчине запрещается купаться голым в собственной ванне?

– Пожалуй, мы поговорим позже. – Поспешила ретироваться Оливия.

Мне показалось, что шаги устремились прямиком к лестнице, спускавшейся в подвал. Но так ли это было, я никогда не узнаю – прежде чем шериф ступил на верхнюю ступеньку, я уже выскользнула из подвала в тоннель, заперла за собой дверь и опрометью понеслась под землей к своему дому.

– Мы поговорим сейчас, – отрезал он, заставив ее остановиться, когда вода вновь заплескалась и стало очевидно, что он вылезает из бассейна.

Глядя прямо перед собой, с отчаянно колотящимся в груди сердцем, Оливия прислушивалась к звукам стекающей на мраморные плиты воды. Затем послышался легкий звон стекла о стекло, когда он наливал себе очередную порцию выпивки из какого-то графина, скрытого клубами пара.

Глава 35

– Ты, конечно, составишь мне компанию, – протянул он, и девушка вновь услышала звон стекла. – Мужчина может не иметь слова как хозяин этого дома, но как муж он имеет слово, когда от жены требуется составить ему компанию за выпивкой. Будучи женой, ты, разумеется, затеешь спор по этому вопросу.

Когда я на утро следующего дня спустилась из своей комнаты вниз, отца уже не было дома. И в кои-то веки меня это устроило. Мне нужно было выработать план. Я не могла просто взять и отдать ему снимки. А если честно, я проснулась с сожалением о том, что вообще их стащила. Было бы лучше, если бы фотографии обнаружили – по наводке анонима – полицейские, не водившие дружбу с шерифом. Или даже агент Гулливер Райан – человек приезжий, которому Нильсон не доверял. Найденные таким образом снимки могли послужить неопровержимым доказательством. А так шериф мог заявить, что их не было в его доме, а ковролин просто похожий.

– Я не имею ни малейшего желания спорить с вами, сэр.

Пожалуй, на данный момент лучшим выходом для меня было вернуть конверт в ту коробку, где я его нашла, а потом позвонить в полицию из телефона-автомата и «донести» на шерифа. Но при одной мысли о том, что мне придется снова проникнуть в подвал Нильсона, меня прошиб холодный пот, а парализовавший тело страх принудил ждать, когда мне в голову придет более стоящая идея. Увы, я так давно не высыпалась нормально, что мозг отказывался соображать.

– Нет? Тогда что ты здесь делаешь? Ты вряд ли намеревалась составить мне компанию в бассейне, хотя признаю, что нахожу эту идею привлекательной. Скажи мне, Оливия, ты когда-нибудь купалась с мужчиной? Ну, ну, милая. Мне-то ты можешь сказать. Я ведь твой муж, в конце концов.

Мне вспомнилось мыло-обманка. Этот прикольный подарок мне преподнес Антон в шестом классе, когда мы играли в «Тайного Санту». По виду то мыло походило на обычное и пахло, как моющее средство, но, когда ты намыливал им руки, они становились черными. Вот то же я испытывала сейчас: чем рьяней я пыталась разобраться в происходящем, тем сильней утопала во лжи.

Оливия уставилась прямо перед собой и ничего не говорила.

Я решила спрятать фотографии на время под матрас: «Пусть полежат там вместе с моим дневником и дневником Морин». Внезапно меня охватила острая тоска по барабанам, по той уверенности, которую я ощущала, сидя за своей ударной установкой. Такого долгого перерыва в игре у меня еще не случалось. «Навещу миссис Хансен, узнаю, как она поживает, и, если с ней все в порядке, попрошу пустить меня в гараж», – подумала я. Миссис Хансен уже предлагала мне это сама, но тогда я побоялась, что барабанная дробь разбередит воспоминания о Морин.

– В самом деле, дорогая. Женщина, которая может плясать с цыганами и украсить грудь татуировкой, наверняка должна была искупаться голой с мужчиной. Тебе понравилось?

– Я пришла просить вас о снисхождении, – сказала она.

Я заглянула к маме, убедилась, что она спала. Прочитала записку, оставленную Джуни; сестренка собралась провести весь день у своей подружки Либби. Решив удостовериться, что ее родители не возражали, я позвонила матери Либби.

– К кому?

– Все хорошо, – заверила миссис Фишер. – На самом деле, я сама хотела вам позвонить. Вы не против, если Джуни заночует сегодня у нас? Мы хотим поехать вечером в кинотеатр для автомобилистов, и Либби упросила взять Джуни. А вернемся мы, наверное, поздно.

– Это было бы здорово, – порадовалась я: «Хоть за нее не придется волноваться!» – В следующий раз я дам Джуни немного денег, чтобы она вернула вам за билет.

– К вашей матери.

– Не беспокойтесь, – сказала миссис Фишер. – При случае сочтемся.

– А, конечно. Без сомнения, она жалобно всплакнула над своим кнелем из куропатки.

– Нет.

Повесив трубку, я принялась готовить себе завтрак. Обычно по утрам я ем тосты, но ночная вылазка измотала меня. Я поставила чугунную сковороду на самую большую конфорку и включила ее на полную мощность. Когда в воздухе над ней повис дымок, я вывалила на сковородку большой кусок сливочного масла. Пока оно шипело, вырезала в серединке двух кусков белого хлеба по кружочку и одним из них размазала масло по дну. Затем положила на сковородку кусочки хлеба, и, как только они начали впитывать масло, разбила в каждый кружок по яйцу. Секрет приготовления такого «блюда» в том, что надо постараться не допустить, чтобы яичный белок чересчур глубоко пропитал хлеб, иначе он не пропечется. А желток должен лишь слегка схватиться перед тем, как ты его перевернешь. Дай ему пожариться еще минуту на другой стороне, и вуаля – отличный завтрак готов. Джуни всегда просила меня вырезать кружочки в хлебе, потому что желтки в них получались лучше всего.

Он молчал.

Стоя за рабочим столом, я съела свой завтрак и запила его стаканом молока. «А миссис Хансен что-нибудь ест или за отсутствием аппетита ничего себе не готовит? – озадачилась я. – Надо отнести ей еду». Именно так поступали все соседи, когда у Агаты Джонсон, жившей выше по улице, умер от сердечного приступа муж. Запеканки текли к ней рекой.

– У нее есть собственная гордость, – добавила Оливия.

– У кого же ее нет, милая?

Я пошарила в шкафу, отставляя в сторону консервы с фасолью и горошком, нашла красно-белую банку сгущенного супа с курицей и звездочками. Разогрела его, перелила в отцовский термос и сделала еще пару бутербродов с болонской колбасой. Конечно, это была не запеканка, но мне не хотелось тратить время на ее приготовление. Тем более что день выдался жарким и влажным.

Еще больше расстроившись, Оливия повернулась и обнаружила Майлза развалившимся на постели из гобеленовых подушек с пестрыми кисточками. Не считая красного полотенца, обернутого вокруг чресл, он был совершенно голым.

Пока суп томился, я приняла холодный душ и надела комбинезон из махровой ткани. Мне бы очень хотелось в такой знойный день собрать волосы в два коротких хвостика, но с таким же успехом можно было нацарапать на затылке карту сокровищ, если я желала привлечь внимание. Я этого не хотела, поэтому сцепила волосы большой заколкой у основания шеи. А затем снова заглянула к маме. Судя по запаху в ее спальне, мать вставала, чтобы покурить, но опять задремала. Я сложила «гостинцы» для миссис Хансен в бумажный пакет, бросила в него еще красное яблоко, обула ортопедические сандалии фирмы «Шолл» и стартовала.

Шагая по улице, я ощутила характерное покалывание в шее (я всегда его ощущала, когда кто-то за мной наблюдал). Однако, обернувшись, я никого не увидела. «Это реакция на палящее солнце», – успокоила себя я и двинулась дальше. Но стоило мне перейти улицу, как синий «Шевроле» свернул в наш квартал и через пару секунд поравнялся со мной.

Поставив ее бокал на пол рядом с собой, он улыбнулся ей.

За рулем сидел Эд.

Потерявшая дар речи Оливия какое-то время могла лишь глупо таращиться на мужа, вдруг слишком отчетливо ощутив угнетающую жару и неудобство тяжелой шерстяной одежды, липнущей к ее влажной, раскрасневшейся коже.

Я почувствовала, как страх удушливым дыханьем опалил мне лицо. Но отец же говорил, что они решили выдворить его из города. «Судя по всему, плохо постарались». Я продолжила идти, отбивая подошвами сандалий нервную дробь по тротуару. Но «Шевроле» последовал за мной, как акула.

– Почему вы такой злой? – возмущенно бросила она.

– Приветик, красотка, – выкрикнул Эд.

– Я не злой, я пьяный. Предупреждаю тебя сейчас, потому что я ужасно непредсказуем, когда пьян.

– Неужели вам не приходило в голову, что ваша мать просто хочет помириться с вами?

К моему стыду, рука потянулась к поврежденному уху: я поспешила убедиться, что оно прикрыто, чтобы Эд не взял обратно такое приятное слово – «красотка».

– Моя мать хочет успокоить свою совесть перед смертью. Несомненно, ее ужасает мысль, что придется вечно гореть в аду за свои грехи. Кроме того, я ни на секунду не поверил, что ты здесь из-за этого.

– У меня нет времени на разговор, – пролепетала я, подняв для пущей убедительности пакет. – Мне нужно отнести это подруге.

– Не понимаю...

– А меня ты другом не считаешь? – ухмыльнулся Эд.

– Ты пришла сюда не для того, чтоб говорить об Элисон. О, ты может быть и использовала ее как предлог. Наверняка ты злишься, что я не упал перед тобой на колени в знак благодарности за твое великодушие.

– Я не думала об этом.

Когда я не ответила, он остановил машину и почти прокричал:

Он рассмеялся тихо, недоверчиво.

– Если причина, по которой вы схоронились в этой... могиле, в моем вмешательстве в ваши дела с рудником, сэр, тогда проблему можно легко решить. Я могу спокойно умыть руки.

– Ты была гораздо разговорчивей, когда я устроил для тебя шоу на ярмарке и когда курила мою травку у костра.

Майлз выпил шерри, не отрывая от нее глаз.

Чуть выше по улице громко захлопнулась дверь-ширма. Если я расслышала ее хлопок, значит, и хозяева дома услышали нас. Сделав несколько шагов, я приблизилась к Эду ровно настолько, чтобы мы смогли поговорить, но не настолько близко, чтобы он мог меня схватить. Я не думала, что он рискнет меня похитить среди бела дня, но если раньше – до того, как я узнала о том, что Эд подозревался в убийствах, – он просто вызывал у меня дискомфорт, то теперь мне захотелось провалиться сквозь землю и исчезнуть.

– Шантаж идет тебе, любовь моя. Он придает огня твоим зеленым глазам и румянца щекам. Ты настоящая красавица, когда злишься.

Эд указал на пакет:

– Я не собираюсь шантажировать вас, сэр.

– Что там за еда?

– Какая жалость. Я так люблю пикироваться со своими противниками. Когда-то у меня это здорово получалось, но это было еще до того, как я похоронил себя в этом доме и попытался изменить свою жизнь – оставить свои гедонистские замашки и начать все заново. А когда-то я был очень и очень испорченным человеком, правда. Не желаешь ли посмотреть, каким испорченным я могу быть, милая?

Я прижала зашуршавшую бумагу к груди, ощутила тепло термоса.

Нахмурившись, чувствуя себя выбитой из колеи его неустойчивым настроением, Оливия попыталась оторвать от него взгляд.

– Суп и бутерброды.

Но не обратить внимания на его обнаженное, разгоряченное тело оказалось выше ее сил. Плечи Майлза блестели капельками пота и отсветами огня свечей. Грудь его была упругой и твердой, а мышцы живота казались твердыми и плоскими, как пол, на котором он сидел.

– Я люблю бутерброды.

– Я согласна помочь вам всем, чем смогу, и сделаю это, – с трудом выдавила она. – Вы узнаете, что я не из тех, кто нарушает свое слово. И не из тех, кто не протянет руку помощи нуждающемуся.

В пакете их было два. Я попыталась придумать предлог, чтобы не делиться ими с Эдом, но так и не смогла подыскать вежливых слов. Сунув руку в пакет, я вытащила бутерброд в вощеной обертке и протянула его парню – осторожно, как работник зоопарка, кормящий тигра.

– Разумеется. Наверняка лет, эдак, через сто религия возведет тебя в святые. Вопрос в том... святая чего? Святая Оливия, защитница больных и умирающих? Или разоренных и обнищавших? Или всех на свете ублюдков?

– Так-то лучше, – довольно кивнул Эд, разворачивая добычу. – У моей болонской колбасы есть имя: «СЪЕШЬ МЕНЯ», – хмыкнул он, откусив уголок бутерброда. – Кому предназначается вторая?

– Почему вы так ненавидите меня, когда все, что я хочу, это помочь вам?

– Матери Морин. – Я уже занесла руку, чтобы указать ей на дом подруги, но тут же сообразила, что в ее гибели мог быть повинен Эд.

– Черт, да… эти неприятные новости об утонувшей девчонке. До меня дошел слушок, что она утопилась в карьере… после того как узнала, что Бренда встречается с Рикки.

– Ненависть – такое грубое и неприличное слово. Я отнюдь не ненавижу тебя, дорогая.

На миг я впала в ступор.

– Но вы не любите меня.

– Что???

– Ты не должна принимать это на свой счет. Я никогда никому не клялся в таких чувствах.

– Вы не способны на любовь, сэр, или просто боитесь ее?

Эд пожал плечами:

– Боюсь?

– Я только повторил то, что слышал.

– Что вам не ответят взаимностью. Возможно, вы все еще тот маленький мальчик, который всем сердцем любил свою мать, но не чувствовал ответной любви. Вы страшно боитесь еще раз испытать эту боль.

– Но я думала, что она встречалась с тобой. Я имею в виду Морин.

Он схватил ее бокал и опрокинул его содержимое себе в рот, задержавшись лишь, чтобы сказать:

– Ты слишком много говоришь, милая. Кроме того, ты приписываешь мне то, чего у меня нет. Тебе уже следовало бы понять, что я не очень хороший человек.

– Нет, я не подбираю за другими объедки. У тебя неверные сведения. – Откусив от бутерброда, Эд причмокнул губами.

– Я не согласна. По словам Дженет Хупер, вы очень заботливый и добрый.

– А... – Он сверкнул белозубой улыбкой. – Ну, вот мы и добрались до сути этого визита. Ты хочешь знать о Дженет.

Я перебрала в памяти все события прошедшей недели. Да, на вечеринке в каменоломне Бренда была с Рикки, но, по-моему, Морин было наплевать на это. Она порвала с Рикки, если вообще начинала с ним отношения.

– Я...

– Похоже, это у тебя что-то со слухом.

– Ревнуешь, милочка?

Эд резко повернул ко мне побагровевшее лицо:

– Что ты мне только что сказала?

Внезапно ей захотелось убежать. Она почувствовала себя так глупо, досадуя на то, что он понимает ее побуждения даже лучше ее самой.

– Ну? – не унимался он. – Ты ревнуешь?

– А мне следует?

– Ты хочешь знать, не любовница ли она мне. Не отрицай. Я почуял, что тебя что-то тревожит с тех пор, как ты появилась в Ганнерсайде. Вначале я приписал твое настроение раздражению моими внезапными отлучками. Потом я подумал, что ты обиделась на то, что я не появился за обедом. А оказывается, вот в чем дело. Дженет, – сказал он и непринужденно рассмеялся.

– Итак? – напомнила она.

– Я… ничего. Не загоняйся. Я просто расстроена. Моя подруга умерла.

– Итак, что? Любовники ли мы? – Он улыбнулся. – Вот что я тебе скажу, милая. Если ты покаешься в своих грешках, я покаюсь в своих.

Несколько секунд Эд буравил меня колючим взглядом.

Он встал, и красное полотенце упало на пол. Оливия словно приросла к месту, слабо сознавая, что тело ее стало таким же неподвижным, как те изваяния нимф, взирающие на нее из полутемных, затуманенных углов комнаты.

– Лучше не заводи меня, – процедил наконец он.

И выбросил в окошко пассажирского сиденья наполовину съеденный бутерброд; он шмякнулся у моих ног и раскрошился на части. Я уставилась на расползавшийся по асфальту майонез. Но трескучий звук заставил меня поднять взгляд. Зажав в руке пузырек с анальгетиком, Эд отправил несколько белых таблеток в рот.

– У тебя в пакете, случаем, не лежит газировка «Ройял Краун»? – спросил он, мучая таблетки во рту.

Я потрясла головой.

– Черт, непруха. – Эд разгрыз и проглотил таблетки. – А знаешь, почему я тебя тормознул? Решил спросить: не желаешь сходить на двойное свидание?

Глава 14

– С кем? – откинула я голову назад.

Майлз приближался к ней, похожий на античного бога, совершенный по форме – намного совершеннее, чем она представляла, – с телом гладким, влажным и возбужденным.

Эд расхохотался, да так сильно, что на его глазах проступили слезы.

– Так скажи мне, жена... – Его рука скользнула на затылок. – Какое имя или имена будешь ты выкрикивать, когда я займусь с тобой любовью? Не делай такого ошеломленного лица. Подтверждение нашего брака было неизбежно. Мы оба хотим этого, и, разумеется, это необходимо. Если желаешь, можешь закрыть глаза и представлять, что я – это кто-то другой. – Приподняв ее подбородок, он улыбнулся. – Вот почему ты на самом деле пришла сюда, не так ли? В брачную ночь ты решила поиграть в скромницу, а потом, когда поняла, что я могу удовлетворять свои потребности с другой женщиной, ты решила, что лучше взять то, что есть, пока еще не слишком поздно. Я еще не встречал женщины, которая, однажды вкусив вкус запретного плода, не испытывала желания еще раз насладиться этой сладостью. Тут нечего стыдиться, милая. Нравится тебе признавать это или нет, но ты живой человек. Твой сын тому доказательство.

– С Антом, – выговорил он, когда взял себя в руки. – Малой мне все растрепал. Да никак не заткнется. Ты прям не сходишь у него с языка. И я подумал: я ведь на колесах и могу вас подвезти. Так может, ты возьмешь с собой свою прелестную сестренку?

Оливия безуспешно пыталась разобраться в этом внезапном повороте событий. Что именно он делает?

– Джуни двенадцать лет! – воскликнула я задрожавшим от потрясения голосом.

Пальцы Майлза двинулись к пуговицам блузки, и он игриво подергал их, не отрывая взгляда от ее глаз. Кажется, насыщенный паром воздух раскалился и стало трудно дышать. Внезапно она словно начала тонуть.

– Зато выглядит намного старше, – пожал плечами Эд.

– Сними это, – мягко приказал он, имея в виду блузку, и потянул назад грубоватую влажную ткань, обнажая прозрачную сорочку под ней. – Я хочу видеть, что я приобрел. Меня мучит любопытство со дня свадьбы, когда я увидел, как ты бегаешь, как девчонка, во фланелевой рубашке по коридору. Ты вся соткана из противоречий, миссис Уорвик. В одно мгновение ты железная дева, а в следующее – распутница, пылающая страстью. Однако распутница дрожит от испуга, когда ее касается мужчина. Ты боишься, милая? Ты говоришь мне о боязни любви, когда не я требую пустых заверений в твоих чувствах.

– Мой отец – окружной прокурор, – прошипела я, постаравшись, чтобы слова прозвучали угрожающе. Но почему-то интонация получилась вопросительной.

Оливия попыталась отвернуть лицо. Он не позволил этого, но, твердо держа ее за подбородок, заставил посмотреть в его потемневшие, бездонные глаза. Он вглядывался в нее с напряженностью, которая ее пугала. Все ее инстинкты били тревогу, и все-таки она заставила себя сохранять спокойствие, ибо он, конечно же, просто хотел напугать ее, как тогда, в таверне.

– Это я слышал, – хмыкнул Эд, заведя мотор. – Но ты подумай над моим предложением. Я знаю, как развлечь девушку и доставить ей удовольствие, – добавил парень.

Он стащил блузку с ее плеч и отшвырнул в сторону, потом показал на юбку.

И газанул так резко, что лежавший на приборной панели брелок с ключами свалился на переднее сиденье.

***

– Хлеб я проглотить не смогу, а за суп спасибо, – поблагодарила меня миссис Хансен, когда я объяснила ей, зачем пришла.

– Сними ее.

Меня все еще потряхивало после встречи с Эдом. И, стоя на ее крыльце, я с трудом превозмогала желание оглянуться через плечо. Взгляд миссис Хансен был ясным, но ее слова звучали невнятно, а тело пахло чем-то сладким, как будто она выкупалась в яблочном соке. Женщина еще не впустила меня в дом, но за ее спиной я разглядела чистый пол и свет, струившийся в гостиную через окно в дальней стене, о существовании которого я напрочь позабыла – так долго оно было спрятано за коробками.

– А если не сниму?

– Вы делаете уборку? – спросила я.

– Тогда я сорву ее с тебя.

– Нет. Готовлюсь к переезду, – ответила мать Морин, устремившись на кухню и жестом пригласив меня последовать за ней.

Оливия сняла юбку и осталась перед ним в рубашке, чулках и туфлях. Майлз улыбнулся и, взяв ее за руку, подвел к подушкам, жестом велел лечь, потом налил в бокал шерри и подал ей.

Несмотря на то, что говорила она невнятно, двигалась миссис Хансен уверенно, и при ходьбе ее не заносило. Хотя, возможно, лишь благодаря коробкам, все еще стоявшим по обе стороны прохода.

Не в состоянии ясно мыслить, Оливия устроилась среди подушек и продолжала завороженно наблюдать, как ее муж двигается среди клубов пара, и его мышцы вздуваются и перекатываются одновременно с каждым гибким, грациозным движением. Где-то в отдаленных уголках мозга промелькнула мысль, не очутилась ли она во власти эротических грез. Признаться откровенно, внезапная тревожащая сумятица чувств шокировала ее, перехватила дыхание и вскружила голову.

Кухня удивила меня даже больше гостиной. Стол сверкал чистотой. Я поставила на него бумажный пакет; в голове завихрился рой вопросов. Мне еще не доводилось слышать, чтобы кто-то по доброй воле уезжал из Пэнтауна. Люди держались за район, передавали дома по наследству детям.

Запах горящего масла от факелов на стене щекотал ноздри, а желтый свет отражался от мраморного пола подобно огню. Ложе, покрытое подушками, отбрасывало смутные блики разных оттенков: золотистого, пурпурного, красного. Гладкий прохладный шелк и узловатое плетение одновременно притягивали и отпугивали ее. Эмалевые миниатюры, изображающие экзотическую эротику Востока, украшали стены. Они не шокировали ее. Она видела подобные картины и раньше.

– Куда вы переезжаете?

И все же она пришла сюда не соблазнять и не быть соблазненной. Крошечный молоточек разума навязчиво стучал в ее голове: бежать, бежать. Она не готова к этому, что бы ни чувствовало ее сердце и тело.

Миссис Хансен наклонилась к холодильнику и извлекла из него графин с холодным чаем.

Майлз спустился в бассейн, шаг за шагом погружаясь в прозрачную голубоватую воду. Капли влаги срывались с потолка и образовывали крошечные кружочки на поверхности.

– Подальше от этой проклятой дыры, и это главное. Я уезжаю отсюда с разбитым сердцем.

– Оливия, – сказал он, и голос эхом разнесся по огромной, напоминающей пещеру комнате. – Иди ко мне.

– Я... думаю, нет. – Но я настаиваю.

Не знаю, что выразило в тот момент мое лицо, но из глотки миссис Хансен вырвался короткий глухой смешок, как будто кто-то ткнул ее в грудь двумя пальцами.

– Ты не можешь заставить меня.

– Подумай хорошенько. – Он ударил ладонью по поверхности воды, подняв брызги.

– Ты все поймешь, когда повзрослеешь, – убежденно молвила она. – А может быть, и раньше. Ты всегда была смышленой девочкой.

Внезапно она поняла, что значит для него эта обстановка. Осторожно отставив бокал, она стала расшнуровывать туфли, упорно избегая взгляда Майлза, тщетно пытаясь унять волнение, от которого дрожали руки. Ее муж прав. Этот момент был неизбежен. Она отгоняла эту мысль, убеждая себя, что Майлзу Кембаллу Уорвику не нужно от нее ничего, кроме ее денег. Эмили знала об этом. Эмили предупреждала ее. По ночам она просыпалась ожидания и страха, и предостережения сестры звучали у нее в ушах, заставляя сердце гулко стучать, а тело гореть.

Женщина открыла шкафчик, набитый кружками из ресторана быстрого питания с изображениями Рональда Макдональда и других маскотов компании, которые обычно давали посетителям бесплатно, в приложение к заказанному гамбургеру. Достав две кружки, миссис Хансен налила в них холодный чай. Мне досталась кружка с воришкой гамбургеров Гамбургларом, а себе мать Морин взяла кружку со Злым Гримасом.

Отбросив в сторону чулки и туфли, Оливия встала и подошла к бассейну, смутно сознавая, что тонкая ткань рубашки стала прозрачной, прилипнув к влажной коже. Она вошла в горячую воду, постепенно погружаясь в ее парящую пучину, тихо ахнув, когда жар стал взбираться вверх по лодыжкам, икрам и бедрам, проникнув, словно жидкое пламя, между ног.

Стоя в середине бассейна в клубах пара, Майлз наблюдал за ней. Его черные волосы были отведены назад, завиваясь за ушами. Он показал на ее волосы и приказал:

– И когда вы уезжаете?

– Распусти их.

Миссис Хансен отпила глоточек чая, и исходивший от ее тела сладкий запах усилился, словно жидкость испарялась через поры женщины.

Она подняла руки и непослушными пальцами стала вытягивать гребни. Наконец волосы тяжелой и влажной массой упали на плечи и прилипли к ее часто вздымающейся груди.

– Когда я отыщу здесь кое-что важное и когда буду готова сказать, что ничего из этого уже не важно. Ничего… без Морин. – По лицу миссис Хансен волной прокатилась печаль, но женщина продолжила: – У меня в Де-Мойне есть подруга. Она сказала, что я могу пожить у нее некоторое время. А там – как знать? Лас-Вегас всегда нуждался в статистках.

Майлз опустил голову и оглядел ее так, что у нее по спине забегали мурашки.

При этих словах миссис Хансен опять глухо хмыкнула. Ровесница моей матери, она все еще оставалась красавицей.

– Восхитительно, – нежно протянул он, и все же сама нежность его голоса заставила ее вздрогнуть и оглядеться в поисках скорейшего пути к бегству. – Иди сюда, скомандовал он.

– Тогда мне нужно будет забрать из гаража барабаны, – сказала я.

Она шла, чувствуя, как вода плещется о ягодицы, и скоро оказалась перед ним, словно восточная рабыня перед своим повелителем, – презирая это ощущение власти над собой и в то же время приветствуя его. Она чувствовала слабость и вместе с тем радостное возбуждение. Каждая клеточка ее существа наполнилась трепетным восторгом жизни. В то же время Оливия понимала, что в любой момент может полететь в бездну, из которой нет пути назад.

Я пошла к миссис Хансен, ощутив неодолимое желание поиграть. Но по дороге к ней мне в голову пришла мысль: а не посоветоваться ли с ней насчет фотографий? Я не собиралась говорить ей, зачем пробралась в тот подвал. Только о том, что нашла там. Миссис Хансен – единственная из всех знакомых мне взрослых – казалась человеком, с которым можно было без смущения и неловкости поговорить о подобных гнусностях. Но этим утром она была очень странной: печальной, но такой собранной, какой я не видела ее годами.

Он протянул руки и положил ладонь на грудь девушки, нежно касаясь соска кончиком пальца. Оливия застонала и закрыла глаза, когда обжигающая молниеносная стрела желания пронзила каждый пульсирующий нерв ее тела. Показалось, будто она вот-вот лишится чувств. Нет, она не может... Не должна... Потерять самообладание теперь...

Мать Морин кивнула, но ее ясные глаза потемнели:

Потом кончики пальцев мужчины нежно коснулись розового цветка на коже.