— Освободите несколько бараков и заведите людей под крышу, — распорядился я. — Нам придется использовать часть пустых бараков и главное зернохранилище под конюшни — в стойлах мы сможем разместить не более шестидесяти лошадей; эта крепость использовалась в последний раз еще до того, как легионы перешли на конницу, — я повернулся к какому-то старику с военной выправкой, опирающемуся на красивый резной посох; жители города расступились перед ним, словно он был важной персоной. — Отец, это ты здесь командуешь?

Прямая линия его рта изогнулась внезапной насмешливой улыбкой.

— В эти дни я никогда не знаю, называть ли себя старейшиной или Верховным магистратом; но да, я действительно здесь командую.

— Хорошо. Тогда нам нужны дрова для костров, пища для нас и корм для лошадей. Как ты сам видишь, они не в таком состоянии, чтобы их сейчас выпустить на пастбища. Твои люди могут это сделать?

— Они это сделают.

— И еще свежие мази и повязки для раненых — вон тот невысокий человек со скрюченной ногой скажет вам, что ему нужно, и, Бога ради, дайте ему это, что бы это ни было.

— Хоть половину моего королевства, — ответил старик. Он глянул на толпу глазеющих на нас горожан и совершенно изменившимся голосом — словно говорил, перекрывая рев ветра, совсем другой человек — быстро и без суеты подозвал к себе нескольких людей и отдал распоряжения. Потом, когда эти женщины и мужчины рассыпались во все стороны, чтобы выполнить его приказ, он подошел, опираясь на свой посох, и встал рядом со мной у края барака, который немного защищал нас от проливного дождя.

— Пройдет какое-то время, прежде чем смогут привезти корма; в Дэве не так много кормов, чтобы их хватило для такого количества лошадей, нам придется послать за ними на одну-две большие фермы; но корма будут.

— Вы хорошо нас принимаете, — сказал я, развязывая ремешки своего округлого шлема и стаскивая его с головы.

— Может быть, незнакомцев мы принимали бы хуже, но разве ты не из рода лордов Арфона?

Я внутренне усмехнулся тому, как осторожно он это сформулировал.

Он продолжал:

— И разве твои племенные кобылы не пасутся, так сказать, под самыми нашими стенами? Мы думаем о тебе как о друге — как об Артосе Медведе — прежде чем вспоминаем, что ты Арториус, граф Британский.

— Это полезный титул. Он дает мне определенный авторитет среди правителей. Но Артос Медведь звучит более по-дружески.

Вокруг меня вовсю трудились Товарищи, вместе с конюхами и погонщиками. Молодой священник с изможденным лицом, появившийся неизвестно откуда, помогал Гуалькмаю с ранеными; измученных лошадей уводили прочь. Эмлодд, жизнерадостный веснушчатый парень, сменивший Флавиана на посту моего оруженосца, подошел, чтобы взять у меня Ариана, и я хотел было повернуться и заняться своим собственным делом, но старик остановил меня, легко прикоснувшись к моей руке; его взгляд следовал за двумя Товарищами, которые в этот момент, спотыкаясь и поддерживая третьего, брели мимо, чтобы укрыться в проеме ближайшей двери.

— Вы сражались и вышли из боя с потерями, и сегодня вечером у вас будут другие дела, кроме как рассказывать истории, но помни, что когда у тебя появится свободное время, мы будем рады узнать, что произошло, — Это касается и нас вместе со всей остальной Британией.

Я сказал:

— Тут почти нечего рассказывать — безрезультатно закончившееся сражение к югу от Эбуракума. Но сегодня вы можете спать, не боясь саксонских факелов в своей кровле. По нашему следу не идет волчья стая… А пока мне нужно еще одно: пусть один из ваших юношей поседлает коня и отвезет весточку в замок Элдервудс, герцогу Кинмарку, — что мы здесь, в его городе, и что я приеду переговорить с ним, как только смогу.



Но в результате я так и не поехал в замок, потому что три дня спустя Кинмарк сам заявился в Дэву с небольшим отрядом дружинников.

Мы отводили наиболее оправившихся лошадей на пастбища, чтобы облегчить ситуацию с кормами, и я вернулся в крепость и увидел его на плацу перед прежним офицерским кварталом — он слезал с низкорослой кобылки, которая играла под ним и косила диким глазом, а рядом, в окружении его людей, стояли два пони, и через спину каждого была перекинута оленья туша.

Увидев меня, Кинмарк взревел, как ветер в бурю (у него был могучий голосище для такого небольшого человечка), и, подбежав ко мне, обхватил меня за плечи — так высоко, как только смог достать.

— Та-та-та, мой Медвежонок! Это солнце и луна для моих глаз — увидеть тебя после столь долгой разлуки!

— И трубы в моем сердце оттого, что я слышу тебя снова, Кинмарк, мой лорд.

Он разразился рокочущим хохотом.

— Тот парень передал мне от тебя весточку, что ты в Дэве и собираешься приехать поговорить со мной; но я как раз охотился в этих краях, так что мне пришлось всего лишь чуточку продолжить охотничью тропу, и вот я здесь — вместе со своей добычей в качестве гостинца.

— Замечательный гостинец! Сегодня мы будем пировать как герои!

Он стоял, широко расставив короткие ноги, и оглядывался вокруг себя, на своих и моих людей, утаскивающих туши для разделки, охватывая их всех одним блестящим уверенным взглядом.

— А тем временем, пока готовят угощение, — есть ли в этом осином гнезде какое-нибудь местечко, где человек может поговорить и услышать свой собственный голос без того, чтобы его услышали также и все остальные?

— Пойдем поднимемся на крепостной вал. Мы выставляем дозор над каждыми воротами, но по стенам часовые не ходят. Там, наверху, мы сможем поговорить спокойно.

Но когда мы поднялись по ступенькам на юго-западную оконечность вала, он не сразу заговорил о том — что бы это ни было — что привело его ко мне (потому что я был уверен, что, хоть мы и были друзьями, это не был просто дружеский визит), а облокотился рядом со мной о парапет, глядя вдаль, на горы.

Шторм, бушевавший последние несколько суток, истощил свои силы дождем и ветром; и это был день прерывистого света и плывущих облаков; и Ир Виддфа и ее менее высокие телохранители, покрытые темным налетом бегучих теней, четко выделялись на фоне смятенного неба. Я посмотрел в том же направлении, и мне показалось, что легкий ветерок, посвистывающий над крепостными стенами, несет с собой запах снегов высокогорья и холодный, хватающий за душу аромат листьев, преющих у замшелых с северной стороны деревьев; и это было дыханием лесов под Динас Фараоном, где я вырос. А потом — что так часто случалось, когда я поворачивался лицом к своим родным горам, — мне почудился в том же ветерке привкус торфяного дыма и душистая сладость женских волос. Я гадал, есть ли у меня сын среди этих укромных долин и залитых голубыми тенями ущелий; сын семи лет от роду, обученный ненависти с тех самых пор, как впервые вкусил этот яд вместе с материнским молоком… Нет, я не гадал, я знал.

Ненависть можно чувствовать издалека, как и любовь… Я снова поймал запах лесов под Динас Фараоном и мысленно ухватился за него, как хватаешься за талисман, оказавшись в темном месте.

Наверно, я вздрогнул, потому что стоящий рядом Кинмарк рассмеялся и спросил:

— Что такое? Вдруг стало не по себе?

— Просто на солнце набежало облако.

Он искоса взглянул на меня; глупо, что я сказал это, потому что как раз в тот момент на солнце не было никакого облака; но он не стал настаивать.

— А теперь расскажи мне, что произошло этой осенью.

Значит, первой была моя очередь. Я рассказал. Рассказывать было почти нечего, и моя история была короткой.

— И ты, стало быть, вернулся сюда, в Дэву, чтобы зализать свои раны и устроиться на зимних квартирах?

— Да, — ответил я.

— А как насчет припасов?

— Это была одна из главных причин, почему я выбрал Дэву: пастбища для лошадей и ячмень Мона для нас. Сегодня утром я послал своего лейтенанта Бедуира с повозками и небольшим сопровождением в Арфон, чтобы он привез все, что сможет. Я дал бы им отдохнуть еще несколько дней, но не осмелился — зима на носу. И так мы можем только молить Бога, чтобы они успели довезти зерно вовремя — и чтобы на Моне был хороший урожай.

— А пока?

— А пока мы «добываем пропитание на месте». Я заплатил твоим людям все, что смог. Я не могу платить справедливую цену за наше содержание, в нашей войсковой казне недостаточно денег, их никогда не бывает достаточно; а то, что там есть, уходит в основном лошадиным барышникам и оружейникам.

— И в Арфон за зерно?

Я покачал головой.

— Это идет как дань с моего племени. По правде говоря, часть зерна прибудет из моих собственных поместий. Я принадлежу к роду лордов Арфона, как выразился твой здешний старейшина.

Они отдадут мне зерно… Что же до остального, у нас всегда есть охота — зерно в амбарах и вепрь в лесах; ведь именно так жили сторожевые посты в прежние дни.

На какое-то время между нами воцарилось молчание; потом, наконец, Кинмарк сказал:

— Ты собирался приехать в замок и поговорить со мной — о чем именно?

Я слегка повернулся, опираясь одним локтем о парапет, и взглянул на него.

— Мне нужны люди.

Он улыбнулся — короткой яростной улыбкой, которая вспыхнула и сошла с его лица, оставив его серьезным и задумчивым.

— Что-то в моем сердце подсказывает мне, что ты можешь набрать себе людей без всякой помощи со стороны какого бы то ни было князька, мой друг.

— Если у меня будут развязаны руки — да.

— В Линдуме твои руки были связаны?

— Достаточно свободны, пока люди были нужны только для того, чтобы выгнать Морских Волков за пределы тамошних границ.

Мне нужны люди, которые последовали бы за мной от охотничьих троп Дэвы — без препятствий или помех со стороны своего герцога — и весной перешли бы через горы к Эбуракуму.

— Твои руки развязаны, — сказал он. — Подними свое знамя, и юноши слетятся к тебе, как июньские жуки на огонь.

Оставь только хоть несколько человек, чтобы защищать наших женщин и наши очаги.

— Набеги скоттов?

— Набеги скоттов и другое. Может быть, из-за гор дует саксонский ветер, — прежде чем я успел спросить, что он имеет в виду, он резко пошевельнулся, подставляя лицо потокам воздуха, треплющим сзади пегую, рыжевато-русую, гриву его волос. — А что будет после Эбуракума?

— Это не только Эбуракум, хотя он находится в центре всего. Это все восточные земли бригантов. А потом мы пойдем туда, где в нас будут нуждаться сильнее всего; по всей видимости, на юго-восток, к территориям иценов. Саксы уже называют весь этот край своими собственными северными и южными землями — Норфолк и Саутфолк.

Кинмарк внезапно сказал:

— И все же я думаю, что ты поступишь мудро, если пойдешь на север, за Стену, — и без лишней задержки.

Я спокойно посмотрел на него, зная, что он наконец-то сказал то, за чем приехал.

— И каков же ответ на эту загадку, милорд Кинмарк?

И он ответил мне взглядом на взгляд, глаза в глаза.

— Мне тоже есть о чем поговорить и что рассказать. Именно поэтому я не стад ждать твоего приезда, а отправился на охоту в сторону Дэвы. Если знаки и знамения не лгут, к середине следующего лета в половине низин Каледонии заполыхает вереск; ко времени сбора урожая пламя переметнется через Стену.

— Вторая загадка в ответ на первую. Что это означает?

— Уже год, а то и больше, в южной Каледонии зреют волнения. Мы чувствовали это — мы, правители государств Севера. Мы чувствовали это даже на таком расстоянии от Стены, но все было очень неопределенным, словно легкий летний ветерок в высокой траве, который дует сразу отовсюду. Теперь это обрело форму, и мы знаем, откуда он все-таки дует. Саксы обратились за помощью к Раскрашенному Народу, пообещав ему долю в богатой поживе, когда падет Британия; а Раскрашенный Народ объявил Крэн Тара, общий сбор, призывая к себе скоттов даже из-за моря, из Гиберии, и объединяясь с некоторыми британскими князьями, которые вообразили, будто им предоставляется возможность освободиться от всех уз и остаться в гордом одиночестве, — глупцы, сами торопятся просунуть свои шеи под саксонскую пяту.

— Под пяту графа Хенгеста? — я почувствовал в груди маленький холодный комок.

— Думаю, нет. Возможно, в этом замешан Окта, но, по моим соображениям, это скорее дело рук настоящих саксов с северного побережья. О да, у нас одно название служит для всех, но Хенгест — ют, не забывай об этом, а Морские Волки еще не научились действовать сообща, — его голос упал, и в нем зазвучали угрюмые ноты. — Если они научатся этому раньше, чем мы, это будет концом Британии.

— Откуда ты все это знаешь? — помолчав, спросил я.

— По чистейшей прихоти случая, или, как сказали бы некоторые, по милости Господней. Несколько дней назад каррака, направляющаяся к побережью Каледонии, сбилась с курса из-за северо-западного ветра и была выброшена на наш берег. На борту находилось какое-то посольство, или что-то в этом роде, потому что у них не было оружия, только кинжалы, хотя эти люди были воинами; а среди обломков мы нашли зеленые ветви, какие приносят послы в знак мира, и нигде не было и следа их побеленных боевых щитов. После кораблекрушения уцелел только один человек, и он был без сознания после удара о скалы. Люди, которые вытащили его на берег, хотели было прикончить его на месте, как добивают раненую гадюку, но он выкрикнул что-то о Раскрашенном Народе и о саксонском племени. Этого оказалось достаточно, чтобы заставить человека с ножом удержать занесенную руку. Они перенесли раненого к рыбацким хижинам в надежде, что из него удастся выжать что-нибудь еще, — и известили меня.

— Пытка? — спросил я. Я не особенно щепетилен в том, что касается скоттов или саксов, но мне никогда не нравилось — хотя по временам это было полезно — поджаривать человека на медленном огне или втыкать острие кинжала ему под ногти, чтобы вырвать из него то, что он мог сказать. Это не была жалость; просто я чересчур остро чувствовал, как спекается и покрывается волдырями кожа, как лезвие кинжала со скрипом входит под мои собственные ногти.

— Если бы мы попробовали пытать его тогда, в том состоянии, он бы умер у нас на руках и таким образом ускользнул от нас; поэтому мы оставили его на несколько дней в покое, надеясь, что он сможет поднабраться сил, но в конце концов пытка и не понадобилась. У него началась лихорадка. Эта лихорадка развязала ему язык, и перед смертью он разговаривал в течение целого дня и целой ночи.

— Ты уверен, что его рассказ не был просто бессвязным бредом?

— В свое время я часто видел, как умирают люди; я знаю разницу между бессвязным бредом и тем, как человек в лихорадке выбалтывает свои самые сокровенные тайны… Кроме того, если подумать, эта история довольно правдоподобна, не так ли?

— Пугающе правдоподобна. Если это правда, дай Бог, чтобы они не успели раздуть пламя прежде, чем мы сможем разделаться с Хенгестом в Эбуракуме. Это нужно сделать в первую очередь — сдается мне, следующий год вполне может оказаться чем-то вроде гонки со временем.

Тем вечером мы пировали поистине, как герои, а потом повеселились от души, хоть нам и недоставало Бедуира и его арфы. А наутро, после того, как мы обсудили некие планы и обменялись некими обещаниями, Кинмарк уехал вместе со своим отрядом; маленькая кобылка с дикими глазами плясала под ним, как угорь на сковородке.

День, который последовал затем, был хорошим днем; одним из тех дней, которые не имеют особого значения для порядка вещей, но, со своими мягкими очертаниями и чистыми красками, удерживаются в памяти и после того, как дни великолепия и дни бедствий теряют четкость контуров и перестают различаться между собой. До сих пор у меня не было свободного времени, чтобы поехать куда-нибудь дальше, чем на внутренние пастбища, где уже пощипывали траву некоторые из наших скакунов. Но в то утро, после отъезда Кинмарка, я послал за Арианом, который к этому времени уже успел отдохнуть, и вместе с Кеем, Флавианом и юным Эмлоддом отправился посмотреть на выгоны.

Зима, казалось, уже подошедшая вплотную, немного отступила, и день был мягким, как ранней осенью: легкий западный ветерок, вздыхающий над волнистыми равнинами; солнце, затянутое серебристой дымкой; и сморщенные бурые листья, слетающие из дубовых рощ, сбитых набок штормами Атлантики и тянущихся длинными поясами вдоль гребня почти каждой небольшой возвышенности. Время от времени мелкие темные коровы, мимо которых мы проезжали, — в прошлом месяце, до осеннего забоя, их было бы больше — поворачивали головы и смотрели нам вслед, медленно двигая челюстями; или же пасущиеся небольшим табунком пони рассыпались в разные стороны, отбегая на расстояние выстрела из лука, а потом оборачивались и тоже глазели на нас, всхрапывая и потряхивая косматыми головами. Возле деревень шла поздняя осенняя вспашка, и следом за людьми вилось кричащее облако чаек; а запах только что вывернутой земли бередил сердце. В нескольких милях от Дэвы мы увидели жмущиеся в кучу среди сена, папоротника и бобовых стеблей торфяные лачуги, в которых жили табунщики. невысокий человек с такими косыми глазами, что невольно хотелось сделать оберегающий знак, и с кривыми ногами наездника, всю жизнь проведшего в седле, сказал нам, что Ханно уехал с табуном, так что мы направились в длинную неглубокую долину, где находились наши учебные выгоны.

В Арфоне выпасы для племенных табунов были по большей части обнесены стенами из ничем не скрепленного камня, потому что на холмах этот материал встречается в изобилии; здесь тоже кое-где попадался камень, но добывать его было труднее, и поэтому в некоторых местах, где можно было использовать заросли кустарника или небольшие рощицы, каменные ограды уступали место изгородям из грубо вымоченного терновника, а нижний, болотистый, конец долины был перекрыт канавой и стенкой из торфяных кирпичей.

Мы встретили старого Ханно, когда он, верхом на маленьком косматом пони, не спеша поднимался из болотистого конца долины; следом за ним, на другом пони, ехал незнакомый мне юноша. По всей видимости, Ханно совершал ежедневный осмотр своих владений. Он выглядел в точности так же, как тогда, когда я видел его в последний раз; в точности так же, как выглядел с тех пор, что я его помнил: широкий безгубый рот, маленькие блестящие глазки, выглядывающие из-под огромной овчинной шапки, которую он никогда не снимал, — я готов был поклясться, что и шапка была той же самой.

— Слышал, что ты вернулся в Дэву, — приветствовал он меня так, словно мы виделись в последний раз, может, неделю тому назад; потом продолжил слегка обвиняющим тоном:

— Эти последние три дня я каждую минуту ждал, что ты вот-вот появишься.

— Я не мог приехать раньше, — сказал я. — Слишком за многим надо было присмотреть. Как идут дела, Ханно, старый волчище?

Он вытянул руку, похожую на узловатый корень утесника:

— А как тебе кажется?

Но мне не нужно было всматриваться туда, куда указывал его палец. Я смотрел по сторонам на всем пути из верхнего конца долины, радуясь виду молодых лошадей, пасущихся у ручья, — будущих боевых коней — как скряга радуется сверканию золота, струящегося у него между пальцами.

— Отсюда это выглядит неплохо, — сказал я. Мы с ним не привыкли рассыпаться в похвалах, но мы улыбнулись друг другу, глаза в глаза.

— Поехали, посмотришь на них вблизи, — он дернул подбородком в сторону ручья, и мы все вместе направились туда.

Эмлодд, мой юный оруженосец, очень дружелюбный малый, поотстал, чтобы присоединиться к незнакомому пареньку, а мы с Ханно, Флавианом и Кеем всей компанией ехали впереди. От тех пятерых септиманских жеребцов родилось множество сыновей, трех-, четырех-и даже несколько пятилеток; и одного взгляда на ширококостых жеребчиков, которые при нашем приближении рассыпались в стороны, а потом, не в силах преодолеть любопытство, повернули обратно, было достаточно, чтобы сказать мне, что мой план работает. Не все они были такими высокими или такими массивными, как их родители, но каждый по меньшей мере на две ладони превосходил ростом лошадей нашей местной породы.

— Все объезжены? — спросил я.

— Да; еще не выезжены, но объезжены все. Несколько трехлеток еще не совсем готовы. Не так уж легко собрать достаточное количество людей для этой работы — таких людей, которых я назвал бы опытными, на этих-то тучных Равнинах.

И Ханно аккуратно сплюнул прямо на шелковистую созревшую головку болотного чертополоха, выражая тем самым свое мнение о наездниках с Равнин.

— Во всяком случае, в этом году у тебя будет достаточно объездчиков.

К тому времени, как мы посмотрели все, что нам хотелось увидеть на учебных выгонах, и Ханно сделал парням, прогонявшим перед нами лучших молодых жеребцов, знак заканчивать, осенний день близился к вечеру. Позже, когда мы поднимались на гребень холма, направляясь к единственному из наших выгонов, который был расположен на Равнинах, Ханно сказал:

— Лучше поезжай к загону, а мы приведем туда остальных лошадей. Если ты попытаешься объехать всю долину, то не успеешь проделать и половины пути, как опустятся сумерки, и ты скорее всего проглядишь самых лучших жеребят.

Я кивнул — мы были у него в руках, и это было его королевство — и, въехав на гребень холма, придержал лошадь среди растущего там искривленного ветром терновника и остался сидеть, глядя вдоль полого сбегающего к морю склона на племенной выгон, от которого меня отделяло, может, полвыстрела из лука. Расстилающаяся перед нами долина, заросшая по обращенной к морю стороне густыми, невысокими дубравами, была лучше защищена, чем та, которая осталась позади, и прекрасно подходила для своей цели; и в ее верхнем конце, среди мирно пасущихся кобыл с жеребятами, виднелся темный внушительный силуэт жеребца. Все обширное пространство долины было защищено только легкой изгородью, потому что волков в этих краях почти не водилось, а если бы какой-нибудь из маленьких местных жеребцов, свободно бегающих по болотам, попытался прорваться к кобылам, вожак косяка живо бы с ним расправился; а со взрослым жеребцом, вольготно живущим среди своих тридцати или сорока кобыл, куда меньше риска, что он вырвется и убежит, чем с холостым молодняком на учебных выгонах.

Я развернул Ариана, и мы поехали дальше, мимо навесов из утесника, под которыми кобылы укрывались во время жеребения, к огороженному каменной стенкой загону у входа в долину; поравнявшись с воротами, мы привязали лошадей к кусту терновника, а потом я, Кей и Флавиан устроились ждать, а Эмлодд отправился помогать остальным двоим загонять табун.

Вороной жеребец наблюдал за нами с тех самых пор, как мы спустились к границам его владений, — без особой тревоги, но недоверчиво, из-за своих кобыл; он всхрапнул, вскинул голову, отчего его грива взлетела вверх темным облаком, и рысью побежал в нашу сторону, описывая широкий неторопливый круг, чтобы зайти между нами и своим косяком.

— Ворон хорошо заботится о том, что ему принадлежит, — заметил Флавиан.

Старый Ханно, проезжая мимо вороного на своем лохматом пони, что-то тихо и неразборчиво сказал ему, и огромный жеребец приветственно фыркнул. Бедуир оказался прав насчет него.

Ханно и его маленький отряд порысили дальше, уменьшаясь с расстоянием, а достигнув нижнего конца долины, начали разъезжать взад-вперед, то и дело скрываясь из вида среди зарослей утесника и терновника, спускающихся к болотам. И вскоре мы увидели, что вся долина движется в нашу сторону. До нас донеслись крики загонщиков, а несколько мгновений спустя — мягкий торопливый топот неподкованных копыт по траве. Они приближались рысью, растянувшись длинной линией, как огромная стая летящих уток; табунщики на своих маленьких косматых пони направляли их с обеих сторон; и на какое-то мгновение я мысленно перенесся на восемь лет назад, в один из весенних дней в Нант Ффранконе. Их загоняли в проем в стене криками и воплями; кобыл с перепуганными глазами и жеребят, все еще бегающих за ними по пятам; однолеток и косматых двухлеток, которые будут готовы к объездке этой зимой, неуклюжих и боязливых, любопытствующих, что же все это значит. И среди них по-прежнему — с чуть поседевшей мордой, но все еще могучий — был Ворон, охраняющий свой косяк. Среди загонщиков я увидел Эмлодда; его веснушчатое лицо раскраснелось, а глаза блестели, как у влюбленной девушки. После того, как широкий проем ворот был закрыт переносными плетнями, он соскочил с лошади и, накинув повод на руку, подошел ко мне, смеясь и задыхаясь.

— О, милорд Артос… сир… если бы я не был твоим оруженосцем, я стал бы неплохим табунщиком!

— К тому времени, как ты станешь капитаном третьего эскадрона, — отозвался Флавиан, называя свой собственный ранг и исходя из собственного опыта, — ты успеешь в достаточной степени побыть и тем, и другим, это я тебе обещаю.

Он бросил горсть ярких ягод шиповника, которые перекидывал с руки на руку, в подставленную ладонь мальчика и повернулся к топочущей массе лошадей.

Я подошел сначала к Ворону, который, по обыкновению своего племени, отделился от остальных и стоял немного в стороне, откуда мог присматривать за всем происходящим. Он наблюдал за нашим приближением, настороженно вскинув голову и помахивая хвостом, но был не более встревожен, чем раньше, потому что рядом со мной шла знакомая ему фигура в овчинной шапке.

— Если бы ты был певцом Бедуиром, — сказал старый Ханно, — он подошел бы к тебе.

— интересно… неужели лошадь может так хорошо помнить, год за годом?

— Она не забудет человека, который покорил и укротил ее, — проворчал Ханно, — так же как женщина не забудет мужчину, которому досталась ее девственность — в чем-то это одно и то же.

Я дал Ворону немного соли, и он неторопливо и отчужденно лизнул ее, принимая вместе с ней и то, что я не был врагом; и дав ему понять это, я вместе с Флавианом и Кеем вернулся в загон, чтобы досыта насмотреться на кобыл и их потомство. Мы ходили между ними, останавливаясь, чтобы вглядеться то в одного, то в другого жеребенка, осматривая, оценивая, отыскивая потаенную силу и отзывчивость в стройных задних ногах и гибкой шее, пока Ханно отжимал вверх какую-нибудь голову с прижатыми ушами или шлепком отталкивал лохматый круп, чтобы освободить нам дорогу в толчее. А потом тех, что показались мне самыми лучшими, подвели к нам по отдельности, кобыл и сосунков, однолеток и двухлеток, жеребчиков и кобылок. И во всех них бросалось в глаза одно и то же — увеличившийся рост, более массивная кость.

— Бог добр, — сказал Кей, который был по-своему религиозен.



Наконец я снова подозвал к себе Ханно.

— Вон та гнедая кобыла с белым жеребенком — приведи их ко мне.

Кобыла и жеребенок привлекали мое внимание с того мгновения, как их подогнали сюда, или, скорее, мое внимание привлекал жеребенок, но я, немного по-детски, оставлял его напоследок, чтобы остальные, которых мне предстояло увидеть в тот день, не упали после него в моем мнении.

Ханно отделил их от табуна и подвел ко мне; и когда я увидел его ухмылку, мне показалось, что он тоже приберегал жеребенка на самый конец, надеясь, что я не попрошу подвести его раньше. Сначала я принялся завоевывать расположение матери, похлопывая ее по шее, нашептывая тихие ласковые слова в ее подергивающееся ухо, — потому что жеребенок быстрее перестал бы дичиться, видя, что его мать доверяет мне, — а уже потом повернулся к малышу. Это был маленький костлявый жеребчик, гораздо моложе, чем большинство остальных; вообще я решил, что он родился в конце лета или в начале осени, как иногда бывает, если кобыла долго не приходила в охоту или приняла позже положенного времени. Он был еще не белым, но серым, как гусенок, и, однако, любой, кто видел подобных жеребят раньше, мог понять, что к третьему году жизни он будет белым, как лебедь. Необычная масть в наши дни; но говорили, что в жилах большинства римских верховых лошадей текла ливийская кровь, а среди этой породы было много белых; так что ему, должно быть, передалась по линии матери масть какого-нибудь скакуна легионов. В нем уже чувствовалось обещание, в этом жеребенке, который стоял рядом со своей матерью, не уверенной в собственных силах, разрывающийся между желанием найти утешение в материнском молоке, которое он уже почти перерос, и любопытством по отношению к этим новым людям, которых он никогда не видел раньше. В нем был огонь расы его матери и непоколебимость и мощь расы его отца. Он почти совсем не боялся меня, особенно когда увидел, что его мать позволила мне оставить руку у нее на шее. Жеребята с моих родных холмов, которые вольно бегают по горным лугам и которых табунят только два раза в год, попадают к объездчикам дикими, как соколы; но те, что рождаются от прирученных матерей на местных выгонах, обычно близко общаются с людьми со дня своего рождения, и этих «одомашненных» жеребят всегда легче объезжать, когда приходит время. Так что дымчатый жеребенок был приучен к человеческим рукам. Меня он немного побаивался, потому что моя рука была рукой незнакомца, но, полизав мою ладонь, — на ней, должно быть, еще оставались следы соли — скоро победил свой страх и позволил мне погладить жесткий пучок шерсти на том месте, где должна была вырасти его холка, и провести пальцем по носу к мягким губам; я ласкал его, чувствуя скрытое в нем обещание, едва заметный, немного боязливый отклик под моей ладонью.

Неожиданно и с абсолютной уверенностью я понял, что передо мной стоит мой будущий боевой конь, который заменит мне верного старого Ариана, когда тот с почетом уйдет на покой. Я всегда ездил в сражении на белой лошади; не потому, что я считал их лучшими, чем лошади любой другой масти, но просто белая лошадь четко указывает людям их вождя; еще она четко указывает его врагу, но тут уже ничего не поделаешь. Кроме того, не только саксы считают Белую Лошадь священной, а иначе почему бы люди, еще до прихода легионов, стали вырубать белую Лошадь-Дракона в центре склона меловых скал, что возвышаются над долиной, ведущей к самому сердцу страны? Поэтому именно белой, а не какой-либо другой лошади подобает вести в битву войска Британии…

Осенью рожденный и осенью встреченный — я знал имя, которое принадлежало ему, словно по праву. Он должен был зваться Сигнусом, по четырем звездам Сигнуса-Лебедя, которые взлетают в небо на юге как раз во время осенних штормов.

Я назвал его этим именем теперь, словно в знак уговора между нами:

— Сигнус… я нарекаю тебя Сигнусом. Помни об этом, малыш, до того дня, когда мы вместе помчимся в битву.

И жеребенок опустил голову и вскинул ее снова. Причиной этому была всего лишь моя рука на его морде, но это выглядело как согласие. Помню, мы все рассмеялись; и жеребенок, внезапно застыдившись, немного попятился, повернулся на длинных, неуклюже расставленных ногах и обратился за утешением и ободрением к материнскому молоку.

Потом, когда мы сидели в хижине табунщиков у очага, в котором потрескивал в пламени утесник, старый Ханно принес кувшин перебродившего кобыльего молока (удивительно, из каких невероятных вещей люди умудряются получать огненный напиток) и очищенные от коры ивовые прутики, на которых он вел счет лошадям, как своим, так и тем, что его сын Альгерит посылал ему каждый год из племенных табунов Арфона, — чтобы знать общее поголовье. На этих белых прутиках с помощью зарубок различной формы был отмечен каждый жеребенок, родившийся за последние семь лет. От девяноста до ста жеребят каждый год, не считая третьего, когда их было меньше половины этого числа.

— Это был плохой, черный год, — сказал Ханно, — сырая весна, весна, которая затопила все как здесь, так и на холмах.

И более двух десятков жеребят пали, если не считать тех, что заболели потом; и среди кобыл… тоже был большой падеж. Но вот этот год… да, это был хороший год; погляди…. — старый коричневый палец с ребристым, загнутым внутрь ногтем двигался вверх по самому новому и белому из ивовых прутиков, прикасаясь то к одной, то к другой зарубке. — Сто тридцать два-три-четыре-пять… сто тридцать шесть, семьдесят три из них жеребчики, и мы потеряли не больше девяти. Посмотри, количество новорожденных растет, потому что мы перевели часть молодых кобыл в племенной табун.

Кроме изредка случавшихся потерь, попадались, конечно, и лошади, которые не подходили под нужные нам стандарты, а также кобылы, которые не подпускали к себе жеребцов или постоянно приносили плохое потомство; и Ханно, как я и приказал ему, продавал таких бракованных животных, чтобы платить за корма и, время от времени, за других лошадей; но не считая этого, мы свято соблюдали свой изначальный план — какой бы ни была наша нужда, не трогать табун, пока он не успел разрастись как следует. Но теперь пришло время, когда можно было спокойно брать из него лошадей, и мы с Ханно переглянулись поверх горящего утесника, и наши глаза заблестели сильнее.

— Мы хорошо сделали, что подождали так долго, — сказал я, — а теперь, благодаря твоему умелому хозяйствованию, Ханно, старый волчище, мы можем начать использовать наш табун.

Он кивнул.

— Что у тебя на уме?

— Все жеребцы-полукровки четырех и пяти лет: септиманцев хватит, чтобы покрыть всех кобыл, какие у нас есть; возможно, также некоторые из трехлеток — следующей весной, когда они будут полностью объезжены. Это даст нам где-то за двести пятьдесят лошадей.

— Как насчет лишних кобыл?

— Не для нас, — сказал я. — Они представляют слишком большую ценность, чтобы рисковать ими на войне, кроме как в самом крайнем случае. Пускай пока пасутся на свободе в горах; может быть, им удастся сделать что-нибудь, чтобы улучшить породу, а мы вернем их через год, если они нам понадобятся.

Я чувствовал огромное удовлетворение. Мы были в состоянии заменить половину наших теперешних лошадей, которые к этому времени в большинстве своем происходили с болот, — хорошие, послушные животные, но без особого огня; а они могли вместе с остальными новичками образовать резерв (никогда не стоит в один год выпускать в бой слишком много неопытных скакунов, как бы хорошо они ни были выезжены). До сих пор мы никогда не могли рассчитывать на резерв лошадей; и Бог знает, как отчаянно мы иногда в них нуждались. Бог, как сказал Кей, был добр.

Когда кувшин был пуст и многое сказано, мы попрощались и направились обратно в Дэву. Кобылье молоко было самым забористым напитком из всех, что мне когда-либо доводилось пробовать. У меня всегда была крепкая голова, но в ту ночь звезды приобрели цвет жимолости и были мягкими, как в середине лета. По-моему, мы даже что-то спели на обратном пути в Город Легионов. Но виной этому было не только кобылье молоко.

Когда мы въехали в Дэву, ночь уже давно перевалила за вторую стражу, но под фонарем у входа в старый офицерский двор стояла кучка каких-то людей, явно не из моих собственных отрядов. Это были хорошо сложенные парни, все молодые и крепкие, и у всех было с собой оружие. Мне показалось, что я догадался, что им нужно, еще до того, как один из них — это был тот паренек, который отвозил мое послание Кинмарку, — шагнул к моему стремени.

— Сир, милорд Артос, мы можем поговорить с тобой?

— Думаю, да.

Я спешился и, передавая Ариана своему оруженосцу, лишний раз похлопал старого жеребца по шее, потому что внезапно почувствовал себя виноватым в неверности.

— Побудь вместо меня, — бросил я Кею и, сделав незнакомцам знак следовать за мной, направился к своим покоям.

Фонарь был уже зажжен, и в глиняной жаровне пылало небольшое пламя; я подсел к ней, протягивая над огнем закоченевшие от поводьев руки, — потому что мягкая погода прошедшего дня начинала сменяться промозглой сыростью — и посмотрел на столпившихся передо мной молодых людей.

— Ну? Что вы хотели мне сказать?

Тот, что был моим посыльным, ответил за всех.

— Сир, мы принесли тебе наши мечи, мы хотим присоединиться к Товариществу, которое служит под твоим началом.

Я взглянул в их пылкие и серьезные лица.

— Вы все очень молоды.

— Фион — самый младший из нас, а ему в следующем месяце будет восемнадцать. Мы все — взрослые мужчины, и у нас есть свое собственное оружие, милорд Артос.

Я наклонился вперед, по очереди всматриваясь в их лица.

То, что я увидел, мне понравилось, но, несомненно, все они были очень молоды.

— Выслушайте меня, — сказал я. — Отдать мне свои мечи можно двумя путями. Да, мне нужны люди для Товарищества; мне всегда нужны люди для Товарищества. Но мне нужны также…. — я заколебался, подыскивая слово, — вспомогательные и нерегулярные подразделения; люди, которые будут служить мне в легкой коннице, в отрядах лучников, разведчиков и копейщиков и служить так же верно, как мои Товарищи служат мне в тяжелой коннице; люди, которые в случае необходимости последуют за мной за пределы своего родного края и пробудут со мной так долго, как я буду в них нуждаться, — все это время зная, что как только я смогу отпустить их, через год, через два, через три, они будут вольны вернуться к своим домам. Для тех, кто пойдет за мной как мои Товарищи, все будет совсем по-другому. От них я потребую верности мне и друг другу, только и навсегда — или по меньшей мере до тех пор, пока последний сакс не уйдет с последнего мыса британского побережья. Мы — братство, и для нас не может быть никаких уз вне этого братства и никакого освобождения после нескольких лет. Если судить по вашим лицам, вы именно такие люди, к каким стремится мое сердце, и я с радостью приму ваши мечи в том или ином качестве; но прежде чем решиться, во имя Господа, подумайте. У вас еще вся жизнь впереди, а потом вы не сможете отступить с честью.

Они переглянулись; один из них, рыжеволосый юноша, облизнул нижнюю губу, другой нервно затеребил рукоять своего кинжала.

— Идите домой, — сказал я. — Обговорите все, не решайте сразу — утро вечера мудренее — и приходите ко мне завтра.

Еще один покачал головой.

— Мы пришли сегодня вечером, чтобы сложить наше оружие к твоим ногам, и мы не вернемся к своим очагам, пока все не будет решено. Позволь нам несколько мгновений посовещаться у твоего порога, милорд Артос.

— Конечно, совещайтесь, сколько хотите.

Я вытащил кинжал и принялся начищать его полой своего плаща, отрешаясь от них и от их совещаний. Они отошли к проему двери, и какое-то время до меня доносилось негромкое бормотание их голосов. Потом я услышал топот их ног по полу и, подняв глаза, увидел их снова перед собой. Юноша, который был моим посыльным, стоял немного в стороне от остальных, и с ним еще двое. Как и прежде, он говорил за всех.

— Милорд артос, мы посоветовались между собой и решили.

Те, что стоят за моей спиной, будут верно служить тебе вторым из путей, которые ты предлагаешь. Они связаны узами, которые нельзя разорвать, у двоих есть жены и дети — но мы трое, Финнен, Корфил и я, Брис, сын Брэдмана, свободны от всяких уз, и поэтому с радостью возлагаем на себя твои. Если ты возьмешь нас к себе в Товарищи, то мы будем твоими под Алым Драконом, не думая больше о том, чтобы снова сидеть у своих старых очагов.

А еще один спросил:

— Нужно ли давать какую-либо клятву? Какой бы она ни была, мы дадим ее.

— Вы уже поклялись достаточно, — ответил я.

И вот так было положено успешное начало сбору, предсказанному Кинмарком, сбору, которому суждено было продолжаться на всем протяжении тех немногих месяцев, что ждали нас впереди, и после которого, с возвращением весны, за моей спиной оказалось довольно внушительное войско.

Глава девятая. Боевые трубы весной

Мы уже почти оставили всякую надежду на возвращение Бедуира, когда он наконец появился с телегами зерна и сопровождающим отрядом, вынырнув, словно неясная тень, из снежной бури, которая неслась косыми мучнистыми полосами под напором свирепого северо-восточного ветра. И люди и лошади были в таком состоянии, что вот-вот могли упасть и не подняться снова; но легкие подводы за спиной Бедуира были с горкой нагружены мешками с зерном или вздувались горбом под привязанной веревками плотной тканью.

— А это иногда полезно — быть принцем в Арфоне, — сказал он, когда мы ввели его и его товарищей в обеденный зал.

— Даже рожденным под кустом боярышника.

И он неверным шагом добрел до очага и уселся там, свесив голову на грудь; на его ресницах таял снег. Думаю, он был в полубессознательном состоянии.

— Говорят… урожай на Моне был хорошим. Весной будет еще несколько телег с зерном, если дороги откроются достаточно рано.

Кто-то принес ему чашу с вересковым пивом, и после того, как он осушил ее, на его пепельное лицо хоть немного вернулись краски. Когда я покидал его, чтобы присмотреть за тем, как будут складывать зерно в амбары, он уже снял с плеч чехол из оленьей кожи, вытащил из него свою любимую арфу и начал перебирать бронзовые струны, проверяя, не пострадала ли она от холода.

Этой зимой нам некогда было потерять форму, некогда было поддаться тому оцепенению духа, которое порой охватывает зимний лагерь и от которого необходимо предостерегаться, как мы пытаемся предостеречься от лихорадки и кровавого поноса. В наших амбарах были теперь овес и ячмень, но их необходимо было смолоть, а поскольку, если мы хотели есть мясо, нам нужно было добывать его самим, кто-нибудь из нас всегда был на охотничьей тропе. Все было так, как я сказал Кинмарку, мы жили, словно сторожевые посты в старые времена — зерно в амбарах и вепрь в лесах; только для нас это были по большей части олени и иногда волки — волчье мясо не так уж невкусно, если ты достаточно голоден. В лагере тоже было много работы, потому что старая крепость, когда мы въехали в нее, была немногим лучше развалин.

Еще нужно было заниматься верховыми лошадьми; каждый день упражняться с оружием, чтобы глаз не утратил остроту, а рука — твердость; осматривать доспехи и снаряжение, обучать новых людей и выезжать лошадей. А по воскресеньям священник, который помогал Гуалькмаю с ранеными в ту, самую первую, ночь, приходил из города, чтобы проповедовать Слово Божье на заросшем сорняками плацу. На эти службы собиралась большая часть Товарищей, хотя я думаю, что среди тех людей, что стояли на холоде с непокрытой головой, слушая его проповеди, а потом поворачивались друг к другу с поцелуем мира, были и такие, кто возносил отдельные молитвы Митре или даже Нуаде Сереброрукому и далеким и туманным богам своих родных холмов. Добродушный маленький священник огорчился бы, если бы я сказал ему об этом, но для меня это никогда не имело большого значения. Я всегда был последователь Христа, потому что мне казалось, что христианская вера — самая крепкая и лучше всего приспособлена для того, чтобы нести свет во тьму, лежащую впереди. Но в свое время я молился слишком многим различным богам, чтобы придавать особую важность именам, к которым люди взывают о помощи, или форме молитв, которые они при этом произносят.

Месяцы шли за месяцами, а с севера по закрытым снегом, слякотью и штормовыми водами дорогам больше не поступало никаких известий. Но хотя новостей и не было, я все-таки много слышал той зимой о Каледонии.

Я слышал это от купца Деглефа. Он приехал в Дэву по дороге, ведущей от Стены, всего за день до того, как Бедуир и телеги с зерном вернулись из Арфона; приехал верхом на хорошей лошади во главе каравана из четырех вьючных мулов с погонщиками, а по пятам за ним бежали на сворке две пары белогрудых каледонских гончих.

Мало-помалу в крепости стало известно, что некий купец Деглеф вернулся на зиму домой, проведя все лето, как бывало и раньше, в торговых разъездах по Каледонии. Это великая вещь — принадлежать к племени торговцев, которые спокойно проходят и встречают радушный прием там, где с трудом смогло бы пробиться войско. Я не замедлил поинтересоваться у Луциана — того старца, который был старейшиной или верховным магистратом, — насколько можно доверять этому человеку, и, услышав от него хороший отзыв («Я еще никогда и ничего не получил от Деглефа дешево, но, с другой стороны, я еще никогда не купил у него горшка, который треснул бы в первый же раз, когда в него нальют вино с пряностями, или плаща, с которого сошли бы все краски, или собаки, которая оказалась бы не той, за которую я заплатил»), послал за самим Деглефом, приглашая его отужинать со мной.

Он пришел — коренастый человек с серовато-песочными волосами и маленькими блестящими глазками, которые, казалось, постоянно выглядывали выгодную сделку, завернутый в шубу из великолепно выделанных барсучьих шкур; когда ужин был закончен и мы пересели поближе к жаровне, он начал с того, что попытался продать мне кинжал восточной работы с рукоятью слоновой кости, вырезанный в подобии обнаженной женщины.

— Нет, — сказал я. — У меня уже есть кинжал, к которому привыкла моя рука. Я позвал тебя сюда не ради твоих товаров.

— А ради чего? Без сомнения, не ради того, чтобы я почтил тебя своей компанией, милорд граф Британский?

Он ухмыльнулся мне, распахивая в тепле свою шубу, и принялся поигрывать ниткой серебряных и коралловых бус, обвивающей его шею, что, как я узнал впоследствии, было у него привычкой.

— Ради твоих знаний о том, что лежит за Стеной.

— их легко подытожить — холмы и вереск, а к северу, среди лесов Маннана, — люди, которые говорят на темном языке и редко выполняют условия сделки.

— И огонь, тлеющий среди вереска, — сказал я.

Он перестал перебирать яркие бусинки.

— Значит, ты знаешь об этом.

— кое о чем из этого — и хотел бы знать больше. И еще я хотел бы знать рельеф местности и расположение дорог за Стеной.

— Я торговец, и для меня, в отличие от других людей, не существует границ, языков и народов. А ты, значит, уверен, что я скажу тебе правду?

— Луциан говорит, что он никогда не получал от тебя плаща, с которого сходили бы краски, или охотничьей собаки, которая оказалась бы не той, за которую он платил.

— Ах, так, — Деглеф с жизнерадостным бесстыдством приподнял одну бровь. — Но я более чем уверен в том, что он сказал тебе также, что никогда и ничего не получал от меня дешево — не говоря уже бесплатно.

Я снял с запястья золотой браслет, заменявший монеты, — я не очень-то мог себе это позволить — и бросил его Деглефу.

— Я готов платить, лишь бы собака оказалась той, за которую я отдал деньги.

Он рассмеялся, перебрасывая браслет с ладони на ладонь, потом резким движением спрятал его под шубу и, отодвинув ногой закрывающий пол папоротник, вытащил из очага полуобгоревшую ветку.

— Значит, сначала местность и дороги…

Было уже поздно, когда мы наконец покончили с моими вопросами и его ответами; и перед самым выходом Деглеф, уже закутанный в свою барсучью шубу, еще раз попытался продать мне кинжал с рукоятью в виде обнаженной женщины. Я купил его в подарок для Кея.

После этого Деглеф как-то вечером зашел ко мне снова, не для того, чтобы продать что-либо, а как один человек заходит к другому посидеть у очага, и выпить кувшин пива, и скоротать часок-другой. Он был неутомимым говоруном, и, слушая его этими долгими зимними вечерами — я всегда любил слушать рассказы путешественников — я узнавал о странных землях и еще более странных людях, о животных размерами с движущуюся гору и с хвостами с обеих сторон, о долгих морских странствиях и о далеких городах; но также, среди всех этих прочих вещей, об очень многом, имеющем отношение к Каледонии и каледонцам.



Был февраль, и я помню, что из-под размокших, побуревших прошлогодних листьев среди остатков комендантского сада уже начали пробиваться подснежники, когда однажды вечером меня разыскал Флавиан. Я полюбил сидеть в этом саду, едва ли более просторном, чем большая комната, и укрытом за полуразрушенными стенами; в нем была своя, особая тишина, далекая от сутолоки крепости, и сюда было хорошо приходить, когда хотелось подумать. Я расхаживал взад-вперед, а потом присел на позеленевшую мраморную скамью, размышляя о том, что рассказал мне купец Деглеф, и гадая, как увязать все это с каким бы то ни было планом действий; а когда я повернулся, чтобы пойти в свои комнаты, он стоял прямо за моей спиной.

Я заметил, что за наплечный ремешок его поношенной кожаной туники были засунуты три полностью распустившихся подснежника, и это показалось мне странным, больше в духе Кея, чем — Флавиана.

— Сир…. — начал он. — Сир…. — и в течение какого-то мгновения, казалось, не знал, как продолжить.

— Ну, — сказал я, — что такое, Флавиан? Уж не неприятности ли с эскадроном?

Он покачал головой.

— Что же тогда?

— Сир, я… я пришел просить позволения взять одну девушку от очага ее отца.

Я мысленно выругался. Такое случалось время от времени, и это было очень плохо для Товарищества.

— Ты имеешь в виду по закону, перед свидетелями?

Он кивнул.

— Да, сир.

Я снова сел на скамейку.

— Малек, я никогда не запрещал Товарищам жениться, ты это знаешь; у меня нет такого права, и, кроме того, я прекрасно понимаю, что если бы я сделал это, у меня не было бы Товарищества; но, тем не менее, мне это не нравится. Если человеку хочется смеяться, и заниматься любовью, и быть в тепле зимними ночами, то пусть он возьмет к себе в постель приглянувшуюся ему девушку; в этом нет никакого вреда, а потом он будет свободен — один поцелуй и прощай. Но узы, которые он налагает на себя, когда берет жену… это не годится для людей, ведущих такую войну, как мы.

Лицо Флавиана было встревоженным, но абсолютно непоколебимым в своей решимости.

— Сир, узы уже наложены; то, что мы предстанем перед свидетелями, не может ничего изменить. Мы принадлежим друг другу, Телери и я.

— Во всех отношениях?

— Во всех отношениях.

Взгляд его глаз, ясных и спокойных, ни на мгновение не заколебался.

— Тогда, если это ничего не изменит, зачем на ней жениться?



— Чтобы если… если будет ребенок, никто не смог бы показывать на нее пальцем.

«Значит, Малек тоже успел зачать дитя под боярышниковым кустом». Какое-то время я молчал, сминая пальцами холодный изумрудный мох, покрывающий спинку скамьи. Теперь я понимал, откуда были эти три подснежника. Телери, должно быть, засунула их туда любящими руками, пока они с Мальком разговаривали, — без сомнения, о том, как он придет ко мне просить позволения жениться на ней.

— Кто она и что она, эта девушка? — спросил я немного погодя.

Флавиан все это время неподвижно стоял передо мной.

— Просто девушка — маленькая и смуглая, точно птичка, которую держишь в ладони. Ее отец — торговец шерстью.

— Ты почти ничего не можешь ей предложить. Отдаст ли он ее тебе?

— Да, потому что я один из твоих Товарищей и потому что у нее может быть ребенок.

— Если я дам тебе позволение жениться на ней, ты ведь знаешь, как это будет? Когда мы весной выступим в поход, ты оставишь ее в доме отца; и, быть может, в один прекрасный день мы вернемся на зимние квартиры в Дэву, а может быть, и нет; и, может быть, в один прекрасный день ты сможешь послать за ней из какого-то другого места, а может, опять же, нет; но в любом случае ты оставишь ее в доме ее отца. Я не потерплю никаких добродетельных жен, которые будут следовать за войском и вызывать беспорядки, — только шлюхи.

— Я понимаю — мы оба понимаем это, сир.

Я услышал свой собственный вздох.

— Хорошо, пусть будет так. Иди и скажи ей. и, Малек, — передай сначала эскадрон Феркосу. Тебе не нужно сегодня возвращаться в лагерь.

— Да, сир, — он опустил глаза, потом снова поднял их. — Я не знаю, как благодарить тебя, сир. У меня нет слов — но если бы я мог служить тебе еще более верно, чем служил начиная с тех времен, когда был твоим оруженосцем, я сделал бы это, — его серьезное лицо на мгновение вспыхнуло так редко появляющимся на нем смехом. — Если тебе доставит хоть малейшее удовольствие сделать из моей шкуры чепрак, тебе стоит только сказать.

— Я думаю, Телери она больше понравится на твоей спине, чем на спине Ариана, — ответил я. — А теперь иди. Она, наверно, ждет тебя.

Он вытянулся в старом церемонном приветствии легионов, а потом повернулся и зашагал прочь.

Я остался сидеть на покрытой пятнами и потеками от дождя скамье, прислушиваясь к тому, как его шаги тонут в далеком гомоне лагеря; и я знал, что отдал бы все, чем владел в целом мире, лишь бы быть таким, каким был Малек в эту ночь. Все, кроме командования тремя сотнями людей и того, за что мы боролись. Но если вдуматься, это и было все, чем я владел.



Пришла весна, и мы до поздней ночи слышали перекличку кроншнепов, прилетающих с солончаковых болот гнездиться на возвышенностях. Бедуир снова отправился в Арфон и снова вернулся с полными подводами зерна; по лесам пробежало зеленое пламя, а на болотах полыхал утесник. Нас всех охватило буйное нетерпение, но пока нам ничего не оставалась, кроме как ждать.

До нас начали доноситься слухи о черных боевых ладьях на побережье далеко к северу от Стены; о пиктских посланцах, которых видели то тут, то там. Однажды ко мне пришел охотник с севера, принесший волчьи шкуры на продажу; он сказал:

— Милорд Медведь, прошлой осенью был объявлен Крэн Тара, общий сбор, и теперь скотты, и Раскрашенный народ, и Морские Волки объединяются в войско. Я своими глазами видел отряд Воинов Белого Щита, который шел с запада, и говорят, что Гуиль, сын Кау, расположился в замке своих предков, чтобы возглавить эту рать.

Два дня спустя один из моих собственных разведчиков пришел ко мне с таким же точно рассказом и в подтверждение своих слов показал мне браслет с руки скотта, покрытый между витками, словно ржавчиной, засохшей кровью. Кинмарк был прав, и этот год действительно должен был стать гонкой со временем… И тем не менее, пока у нас не было иного выбора, кроме как ждать — и молиться, чтобы время ожидания не было слишком долгим.

В этом заключается вся невыгода использования конницы на севере или в холмистых районах; она может выступить в поход лишь спустя долгое время после начала благоприятного для кампаний сезона. Ей приходится ждать, пока трава не вырастет настолько, чтобы лошадям хватило корма, а это бывает в мае или, в случае позднего лета, даже в начале июня; в то время как те, кто, как саксы, по большей части идет в бой пешими, могут выйти на военную тропу на месяц раньше. У нас не было способа узнать, используют ли Хенгест и Окта это преимущество, чтобы напасть на нас, пока мы все еще прикованы к зимним квартирам; или станут дожидаться подкреплений; или планируют укрепиться в Эбуракуме и отражать наши атаки, укрываясь за его стенами. Было очень тяжело вот так ждать, чтобы Хенгест взял на себя инициативу; и что касается меня, то я всегда терпеть не мог оборонительного боя, хотя многие мои самые успешные сражения были как раз сражениями в обороне. Но я подумал, что в конце концов у нас может оказаться не меньше преимуществ, чем у них, просто потому, что если битва в результате завяжется неподалеку от Дэвы, то наши пути подвоза будут короткими, а их — опасно длинными… при условии, опять же, что угроза с севера не нагрянет раньше, чем Хенгест. Все зависело от этого.

Так мы и прожили этот апрель — во все растущем напряжении, все время кося одним глазом на темное, покрытое вереском плечо Черного Быка, где в дневном переходе от нас ждали ближайшие к нам наблюдатели с сигнальными кострами. И наконец наступил Праздник Мая…

В тот вечер мы с Кеем ходили на ужин к старому Луциану.

Бедуира с нами не было, потому что мы трое взяли себе за правило никогда не покидать лагерь всем одновременно. Мы много выпили, потому что это была одна из тех пирушек на старый имперский манер, которые теперь редко увидишь, — женщины удалились сразу же после того, как закончилась трапеза, а мужчины избрали главного виночерпия и приступили к главному делу этого вечера. Наш хозяин выставил в нашу честь последнюю из своих драгоценных амфор красного фалернского вина, и когда мы наконец вышли на улицу и свернули в ворота крепости, его густые пары все еще клубились у нас в голове, заставляя звезды танцевать противосолонь, а наши собственные ноги — казаться непривычно далекими. А поскольку нам обоим не хотелось просыпаться наутро с мутной головой и языком, похожим на старую кожу, мы, словно по обоюдному согласию, отвернули в сторону от казарм, поднялись по лестнице на узкую дорожку, идущую вдоль крепостного вала, и облокотились там рядышком о парапет, подставив разгоряченные лбы слабому, легкому восточному ветерку.

— А, вот так-то лучше! — сказал Кей, откидывая со лба рыжеватую прядь волос и принюхиваясь, как гончий пес. — В этом проклятом доме совсем не было воздуха.

Фульвий, чья очередь была стоять вторую стражу, неторопливо подошел к нам вдоль крепостного вала, облокотился рядом о парапет и рассмеялся негромким смехом человека, несущего ночной дозор.

— Слишком много виноградных листьев в волосах?

Вчера это привело бы Кея в ярость — долгое и напряженное ожидание начинало сказываться на наших нервах — но теперь вино, похоже, смягчило его, и он ответил достаточно миролюбиво.

— А ты когда-нибудь видел, чтобы человек с виноградными листьями в волосах мог подняться по смертоубийственной лестнице, ведущей сюда, на вал, и ни разу не пошатнуться при этом?

— Я видел, как ты, не шатаясь, шел по стене Банных садов в Линдуме, — сказал я, — когда у тебя в волосах было столько виноградных листьев, что большинство других людей лежало бы навзничь в водосточной канаве, распевая угрюмые любовные песни, обращенные к звездам.

— У меня болит голова, — с достоинством сказал Кей. — У этого проклятого Луциана было слишком жарко. Ему не следовало так раскалять жаровню — Праздник Мая все-таки, а не середина зимы.

— Сегодня не только Луциан, но и многие другие будут поддерживать добрый огонь, — сказал Фульвий. — Отсюда, с вала, видно пятнадцать майских костров — я сосчитал их раз двадцать с тех пор, как поднялся сюда, делать-то больше было нечего.

Я тоже начал считать, лениво и почти бессознательно, — полагаю, в какой-то смутной надежде обнаружить больше костров, чем Фульвий. Мне всегда нравилось смотреть на костры, горящие в Майский Праздник на холмах и творящие древнюю магию возрождающейся жизни. Один из таких костров всегда пылал на высоком отроге холма за Динас Фараоном, и в детстве я много раз помогал прогонять сквозь опадающее пламя мычащих коров, чтобы дать им плодородие на следующий год. Я оперся спиной о крепостной вал и посмотрел поверх лагеря в сторону западных гор, думая об этих кострах; но в том направлении холмы были темными. Да и все равно нас разделяло больше пятидесяти миль, даже если бы между нами не лежали горные цепи.

Однако вокруг было множество других костров, одни поближе, другие очень далеко, словно алые зернышки, рассыпанные по темной чаше ночи. Медленно поворачиваясь, я тоже досчитал до пятнадцати, и увеличить это число мне не удалось. А потом внезапно, так далеко, что первые несколько мгновений я не мог с уверенностью сказать, вижу ли я его вообще, появился еще один костер. Я отвел взгляд, а потом снова посмотрел в ту сторону; и он все еще был там, крохотная искорка красноватого света, льнущая к линии горизонта в горах далеко на востоке.

— Шестнадцать, — сказал я. — Шестнадцать, Фульвий, — вон там, на гребне горы.

Они оба посмотрели туда и в течение какого-то мгновения молчали, пытаясь увидеть, на что я показывал.

— Это звезда, поднимающаяся над краем Высокого Леса, — сказал наконец Кей.

Фульвий сделал быстрый отрицательный жест.

— Нет! Я стою здесь на страже не первую ночь; в этот час ни одна звезда не поднимается над гребнем Высокого Леса, и вообще ни одна звезда не бывает такой красной, даже Воитель.

Это точно костер — но его не было там, когда зажглись майские костры. Его не было там пятьдесят сердцебиений назад.

Внезапное молчание перехватило нам всем горло. Я почувствовал, как мое собственное сердце начинает биться быстрее, и знал, что и остальные двое чувствуют то же самое. А потом на голом, убегающем вниз плече Черного Быка, всего в пятнадцати или двадцати милях от крепости, почти на прямой линии между нами и шестнадцатым костром появилась внезапная вспышка света, и пока мы всматривались в нее, напрягая глаза, этот свет заколебался, и опал, и разросся, и взметнулся вверх растрепанным огненным цветком.

— Саксы, — сказал я. И я помню, что меня словно захлестнула волна облегчения оттого, что долгие месяцы ожидания закончились, и Хенгест был здесь, в то время как угроза, идущая с севера, все еще только готовилась нагрянуть. Я помню также, что последние пары фалернского вылетели у меня из головы, словно поднялся ветер и начисто выдул их прочь.

— Слава Богу, что они выбрали Майский Праздник! — сказал Кей.

Я как раз думал о том же самом. Меня все время беспокоило, что любой костер или дымовой сигнал, поданный для нас, будет непременно понятен и для саксов, слишком верно предупреждая их о том, что их продвижение было замечено и что они потеряли преимущество внезапности; и, таким образом, заставляя их держаться настороже. Но в канун Майского Дня, когда все вокруг сверкало праздничными кострами, наш сигнал ни о чем им не говорил.

— Как ты думаешь, сколько у нас времени? — спросил Кей.

— Может быть, дня четыре. Достаточно, но не более, чем достаточно, — я уже повернулся обратно к лестнице. — Идите и разыщите мне Проспера с его трубой. Я хочу, чтобы все собрались на плацу.



На этот раз выбор места сражения был за нами. Неприятель должен был наступать по старой военной дороге, потому что довериться протоптанным скотом горным тропам или двинуться наперерез через долины, покрытые дубовым подростом или торфяными болотами, значило бы самим накликать на себя несчастье. И, зная это, мы на самом деле выбрали себе место уже довольно давно. Это был участок в пяти или шести милях перед Дэвой, где дорога, идущая с гор, ныряя в болотистую долину, пересекала по броду небольшую речушку, а потом потихоньку, почти лениво, взбиралась по западному склону. Долина, которая с этой стороны, со стороны Дэвы, мягко поднималась вверх, была увенчана длинным гребнем терновых зарослей и густых, почти непроходимых дубовых рощ, тянущихся на милю или больше в том и в другом направлении; и дорога, проходя, как сквозь изгородь, сквозь этот узкий пояс, устремлялась прямо к западным воротам Города Легионов. В старые дни, когда здесь поддерживался порядок, деревья вырубали, как было заведено, на выстрел из лука по обе стороны от дороги; но теперь все снова затянулось разного рода быстрорастущими кустами: орешником, ивой, терновником, куманикой, — которые переплелись настолько, что были почти такими же труднопроходимыми, как и тянущаяся вправо и влево стена леса; и могли служить таким же надежным прикрытием.

Вот на этом-то месте мы и занялись утром Майского Дня приготовлениями ко встрече с Хенгестом и Морскими Волками.

Мы начали с того, что прорубили в полосе деревьев пару проходов, чтобы можно было быстро ввести в действие конницу, а около полудня второго дня (мы не торопились с этой работой, не желая оставлять после себя грубый беспорядок, который был бы заметен издали) верхом на черном косматом пони ростом примерно с большую собаку прискакал маленький смуглокожий человечек из горного племени, которое мы иногда использовали в качестве разведчиков, и привез нам известия о саксонском войске.

Его привели туда, где я присматривал за тщательной маскировкой одного из проездов для конницы, и он, соскакивая с пони, споткнулся и остановился, покачиваясь, с опущенной головой, положив руку на шею маленького измученного животного, которое с ходящими ходуном боками стояло с ним рядом.

— Ты скакал, не щадя своих сил, друг мой, — сказал я. — Какие новости ты привез?

Он медленно откинул голову назад, убирая с глаз спутанные волосы, и, прищурившись, посмотрел на меня снизу вверх, как смотрят на высокое дерево.