Она почему-то была уверена, что скоро опять встретится с Опалиным. Наверное, он пригласит ее для… как это называется… дача свидетельских показаний, кажется. Но никто ее не приглашал, в газете о задержании банды сообщили несколькими скупыми строчками без подробностей, и вообще внешне в жизни Нины мало что изменилось. Пальто ее благодаря чудо-средству Доротеи Карловны было спасено. По-прежнему бабка Акулина закатывала эпические скандалы, по-прежнему графиня не покидала своей комнаты, а Ирина Сергеевна изумляла всех прическами, созданными ее мужем. Таню Киселеву навещал один кладовщик, и Таня откровенничала с Зинаидой Александровной, рассказывая, как кладовщикам хорошо живется и как они воруют продукты, выручая таким образом в месяц по три тысячи рублей. По-прежнему Ломакины ходили гладкие, сытые и довольные собой, а их старший сын Степа расстался с невестой, которая не понравилась его родителям, потому что не имела отдельной жилплощади. По-прежнему Родионов заводил у себя в комнате патефон и ставил пластинки Вертинского, Семиустов изводил всех разговорами о напряженном международном положении, а его жена носила авоськи с продуктами и говорила только о том, кто из писателей к какому распределителю прикреплен. В комнате Морозовых снова объявилась моль, которую они безуспешно пытались вывести уже несколько лет. Раньше смешливый Василий Иванович, обладавший даром все обращать в шутку, убеждал жену, что моль как троцкисты: чем больше с ней борешься, тем больше ее становится, но после 37-го года отец Нины шутить на эту тему перестал.

— Зина! Зина, хватит метаться и хлопать руками! Зина, ты же видишь, она нас все равно не боится. Зина, оставь эту мерзавку, дай ей спокойно умереть от старости!

— Но она же все съест! — негодовала Зинаида Александровна и хватала газету.

— Зина, даже «Правда» тут бессильна! — кричал Василий Иванович и хохотал. Зинаида Александровна делала вид, что сердится, но про себя вспоминала, как кажущаяся легкость характера мужа помогла им выжить во время революции и последовавшего за ней хаоса. Юмор мужа, его неиссякаемое жизнелюбие, его желание верить в лучшее, несмотря ни на что, придавали ей сил жить дальше и тащить детей. Двое старших давно обзавелись своими семьями, уехали в другие города и теперь стали, как говорится, «отрезанным ломтём». Они изредка писали родителям, но, в сущности, жили своей жизнью. Нина, несмотря на сложное время, получила всю любовь и заботу, какие обычно выпадают на долю поздних детей. Это не сделало ее ни эгоисткой, ни избалованной девочкой; она была добрая, скромная, покладистая, и все же отчего-то Зинаида Александровна не переставала за нее волноваться.

Впрочем, в последнее время она волновалась из-за всего. Жена Василия Ивановича работала машинисткой в издательстве, выпускавшем книги для детей. Казалось бы, не может быть места тише и приличней, но и в издательстве случались склоки и сведения счетов, приводившие Зинаиду Александровну в ужас.

В еще больший ужас она пришла, когда дочь, насмотревшись фильмов, решила стать актрисой. Василий Иванович никак не мог считаться домашним деспотом, но он все же был музыкантом, имел понятие о театральной среде, и при мысли, что его дочь в ней окажется, испытывал смятение. В конце концов удалось склонить Нину к компромиссу, и она, к облегчению родителей, провалившись на актерском факультете, поступила на театроведческий. Само собой, соседи обсуждали ее выбор — каждый со своей точки зрения.

— Сейчас все образованными стать хочут, — зловеще молвила бабка Акулина. — А зачем, и сами не знают.

— И кем же вы будете, когда кончите курс? — полюбопытствовал Ломакин, прищурившись.

— Театр — это хорошо! — одобрил Семиустов. — Некоторые драматурги такие авторские загребают…

— Но она же не пьесы писать будет, — вернула Семиустова на землю супруга, — и потом, не все драматурги купаются в золоте…

— Я иногда делаю прически актрисам, — сообщил парикмахер. — Но работать в театре я бы не стал!

Родионов сказал, что он вообще не понимает, что такое театроведение. Доротея Карловна попыталась объяснить, но не слишком преуспела. Позже Таня Киселева, курившая в коридоре папироску, спросила у Нины:

— И зачем тебе учиться? Только время зря тратить. Хочешь, я тебя в ресторан устрою, официанткой. И продукты, и чаевые, и публика приличная.

— А что же ты сама не идешь? — быстро спросила Нина. Она не считала себя снобом, но мысль о том, чтобы разносить тарелки, была отчего-то не слишком приятной.

Таня хихикнула.

— Меня Митька не пускает, — сообщила она. Митькой звали ее ухажера. — Ревнивый, боится — я там мужика себе найду.

Не удержавшись, Нина пересказала родителям разговор с продавщицей мороженого, и эффект превзошел все ее ожидания. Василий Иванович подпрыгнул в кресле, и глаза у него стали такие же круглые, как в тот исторический момент, когда Нина объявила о своем желании стать актрисой.

— Чтобы моя дочь была подавальщицей? Ни за что!

А Зинаида Александровна, немного придя в себя, посоветовала Нине вообще поменьше общаться с Киселевой.

— У тебя все равно нет с ней ничего общего! — заявила мать. — Зачем она вчера приходила?

— Спрашивала Дюма, я ей второй том «Виконта» дала.

При всей своей практичности и приземленности, Таня обожала романтические книжки, и больше всего ей нравился бессмертный Дюма. Она всерьез переживала за его героев, спрашивала у Нины, что будет дальше, и тут же умоляла ничего не говорить, потому что это испортит ей сюрприз.

Зинаида Александровна сгоряча хотела было требовать, выражаясь языком дипломатов, полного разрыва отношений, но одумалась. В благодарность за книги Таня не раз и не два приносила дефицитные продукты, которые доставала через своего Митьку и которые просто так было не купить. По лицу мужа Зинаида Александровна поняла, что он думает о том же.

— Конечно, она не хотела обидеть Нину, — сказал Василий Иванович жене. — Просто Таня не понимает, что это место не для нашей дочери.

…Начав ходить на лекции, Нина испытала странное ощущение. Почти все было интересно, и почти все — словно мимо нее. На экзаменах ее выручали только хорошая память и природная добросовестность. Очень скоро она разглядела, что большинство однокурсников интересуется предметами еще меньше нее. Факультет театроведения то создавали, то упраздняли, и никто, в сущности, толком не знал, долго ли он просуществует в этот раз. Кроме задорной Ленки Елисеевой, особой дружбы ни с кем не сложилось. Ленка тоже хотела стать актрисой и тоже провалилась, но, в отличие от Нины, она легко заводила знакомства и была полна решимости — хоть и не говорила об этом прямо — вскарабкаться как можно выше посредством удачного брака. Она умело флиртовала — к зависти Нины, совсем не умевшей строить глазки — и казалась яркой, открытой и общительной. Однако с какого-то времени Нина стала догадываться: такое поведение — отчасти маска, за которой подруга прячется от своих проблем. Из кое-каких оговорок Ленки, которая жаловаться вообще-то не любила, Нина поняла, что проблемы главным образом связаны с семьей. Отец пьет, мать убивает себя работой, Ленка — старшая, из нее пытаются сделать няньку для четырех младших детей, а она хочет пожить для себя.

— А, да что об этом говорить… — Ленка встряхнулась. — Мне надо позвонить, а мелочи нет. Дашь гривенник?

Нина дала ей десять копеек, и, закончив разговор, Ленка сообщила, что позвонила Радкевичу и попросила его привести Мишу.

— Кого?

— Да Былинкина твоего! Его Мишей зовут…

— Он не мой, — возразила Нина и почему-то обиделась.

— Да ладно, мы только в кино сходим!

В тот день Радкевич не пришел, но Былинкин явился и повел девушек в кино. Ленка дулась и после сеанса сразу же ушла, а Миша проводил Нину до дома. В этот раз он показался ей более симпатичным, чем во время первой встречи в театре, но симпатичным только как возможный друг, не больше.

Пролетели майские праздники, грандиозный парад физкультурников, открытие Всесоюзной сельскохозяйственной выставки. Зинаида Александровна, воспитанная в старых традициях, ворчала, что Василий Иванович не смог найти дачу на лето, но Нина ничуть не переживала. Почему-то она инстинктивно не жаловала деревню, а в городе и так было много интересного. Кроме того, в городе был Опалин, а его Нина никак не могла выбросить из головы. Ей казалось, будто они непременно должны встретиться — но дни сменяли друг друга, а встречи не происходило. От скуки она ходила в кино одна или с Ленкой на фильмы, которые уже видела раньше, а жильцы коммуналки вели одни и те же однообразные разговоры.

— Вышел новый сборник Горького, — говорил Семиустов жене, дочитав заметку в лежащей на столе газете, и взволнованно обеими руками теребил редкие волосы.

— Горький не может написать ничего нового, — хмыкала супруга, зашивавшая наволочку, — он уже умер.

— Да не в том дело! Сборник называется «Быть готовым к новой войне»! Как тебе намек, а?

Но Дарье Аркадьевне, перекусывавшей нитку, было не до расшифровки намеков.

— Я еще помню ту войну. — Писатель на всякий случай понизил голос, косясь на стену, из-за которой доносилась песня Вертинского. — С нее все началось — и чем закончилось! Значит, может случиться опять? Переворот, но в обратную сторону. Гитлер же — сила…

— Моя жизнь уже прошла, — мрачно ответила жена. — Мне все равно.

Писатель посмотрел на нее и перевернул газету, но тут же подпрыгнул на месте.

— Ага! Булгаков подписался на три тысячи государственного займа! Так я и знал! А то все — пьесы не ставят, зажимают…

Писатель люто завидовал драматургам, которые получали отчисления с каждого представления, и даже не пытался скрыть свою зависть.

— Булгаков теперь в Большом либреттист, — напомнила жена. — И вообще, какая разница? Его деньги, пусть делает, что хочет…

Семиустов надулся. Голос за стеной томно и печально пел о Сингапуре опаловом и лунном, и это было так далеко от всего, составлявшего нынешнюю жизнь Аполлона Семиустова, что он снова начал выходить из себя.

— Нет, я ему скажу, — решительно промолвил писатель, имея в виду Родионова. — Сколько можно слушать одно и то же?

— А проводку чинить кто будет? — на первый взгляд нелогично заметила супруга.

И Семиустов сдался, но ему было важно оставить за собой хотя бы видимость победы.

— Неистребимо тяготение низших классов к Вертинскому, — промолвил он презрительно и газетно, оттопырив губу. — И что они в нем находят?

Однажды Нина шла по залитой солнцем набережной и вдруг увидела впереди, шагах в двадцати, Опалина. Видно было только затылок и спину, но тем не менее Нина сразу же поняла — это он. Девушку бросило в жар, и она просто физически ощутила, как полыхают щеки. Не помогло даже только что купленное эскимо, которое, впрочем, Нина тут же выбросила и пошла за Иваном, как привязанная. Ей хотелось, чтобы Иван заметил ее, и в то же время она боялась этого, как и необходимости при встрече объясняться. Но Опалин, по-видимому, ничего и никого не замечал. В парке Горького сел на скамейку под деревом, достал из кармана какое-то письмо и начал читать.

«Я пройду мимо скамейки, — лихорадочно соображала Нина, — и поздороваюсь с ним, будто я тут случайно. Или нет? Он подумает, я его преследую. — Она вспыхнула до корней волос. — Почему два человека не могут просто встретиться в парке Горького? Я подойду и скажу: ой, здрасьте, я тут подругу жду… При чем тут Ленка? И совсем я ее не жду…»

Пока Нина размышляла, колебалась и прикидывала варианты, Опалин дочитал письмо, спрятал его, поднялся с места и ушел. Домой Нина вернулась в самом скверном настроении. Она чувствовала себя малодушной и никчемной. Ей казалось, что она ни на что не способна и что всю жизнь она так и будет плыть по течению… Вечером, когда она легла спать, ей так стало жалко себя, что она полночи тихонько проплакала в подушку. Актрисой не сделалась, сразу же смирилась с поражением, не может даже подойти к человеку, который ей нравится, — что за наказание! И еще Былинкин звонил зачем-то, сообщил, что он уже вернулся с дачи. Какая ей разница, в самом деле? Но она слушала его и вежливо мямлила, что она очень рада, что сама она никуда из Москвы не уезжала, что…

Нина заснула только под утро и встала поздно — в одиннадцатом часу. Ванная комната, к счастью, была не занята. На общей кухне возбужденно галдели жильцы. «Опять Акулина», — подумала девушка с отвращением, и на мгновение ей остро захотелось, чтобы кто-нибудь свернул омерзительной старухе шею.

— Газеты все разобрали, нет газет!

— Неужели правда?

— По радио сообщили…

— Ну да, вчера же их министр прилетел в Москву. Или позавчера?

— Быстро они управились, однако!

— Есть газета, есть!

И, размахивая газетой, как знаменем, в кухню промчался чрезвычайно гордый собой младший Ломакин.

— Дай сюда! — распорядился отец, выхватывая у него номер.

— Нет, читайте вслух! — потребовал кто-то.

Пока Нина умывалась и чистила зубы, до нее сквозь стенку глухо доносились отдельные слова:

— Беседа продолжалась около трех часов… закончилась подписанием… заключается сроком на десять лет… составлен в двух оригиналах…

Нина выключила воду, причесалась и направилась на кухню, где уже собрались все жильцы квартиры номер 51 за исключением графини. Девушке сразу бросилось в глаза, какие странные, напряженные лица были у присутствующих.

— Что случилось? — спросила Нина.

— Договор о ненападении, — ответил Василий Иванович звенящим голосом. — Мы заключили с Германией договор!

Нина ничего не понимала. Она знала, что в Германии Гитлер и фашисты, которые ненавидят СССР. О чем можно было с ними договариваться?

— Ох, как я боялась, — неожиданно проговорила бабка Акулина, и в голосе ее прорезалось что-то необычное, почти человеческое, отчего женщины оглянулись на нее с удивлением. — Лето ведь нынче такое же жаркое, как в четырнадцатом году, и так же леса под Москвой горят… И кузнечики стрекочут, как безумные… Но раз договор, значит, война не у нас.

— Договор на десять лет, — пробормотал Семиустов.

— Десять лет — это много, — двусмысленно заметил парикмахер, вытирая платком лоб.

— А что плохого в договоре? — спросила Таня наивно. Продавщица мороженого стояла у окна в темно-красном халате. Халат был Тане велик, но она ухитрялась запахиваться так, чтобы подчеркнуть все свои пышные прелести. В пальцах у Тани дымилась папироса.

— Что плохого? — усмехнулся Родионов. — О чем можно договариваться с бешеной собакой, которая мечтает вас загрызть?

— Э, Сергей Федотыч, — важно ответил Ломакин, — я давно заметил… Вы, простите, пессимист. Партия знает, что делает!

— Надо сказать госпоже графине, — объявила Доротея Карловна и засеменила к выходу из кухни.

Семиустов помрачнел, поскольку только что состряпал на заказ ругательную статью о Гитлере, щедро наполнив текст самыми едкими, самыми оскорбительными эпитетами. И вот, пожалуйста — договор! Небось и статью не напечатают, и гонорар зажмут. Человек человеку — волк, а литератор литератору и вовсе гад ползучий.

Поскольку Ломакин прочно завладел газетой и, казалось, был намерен никому ее не отдавать, Семиустов ушел к себе и включил радио, хотя делал это редко. Пришедшая через несколько минут жена застала его в возбужденном состоянии.

— Там в последней статье сказано: договор подлежит ратификации… понимаешь? Без этого он недействителен! И конечно, Гитлер потянет время, но не ратифицирует… Поторопились наши радоваться!

Хорошо поставленный голос диктора зачитывал длинную и обстоятельную передовицу «Правды», разъясняющую положения договора:

— Мы стоим за мир и укрепление деловых связей между всеми странами… — И в финале: — Вражде между Германией и СССР положен конец.

Писатель протянул руку и выключил приемник.

— Воображаю, что они будут писать через несколько дней, — усмехнулся он. — Договор не ратифицирован, угрожающая международная обстановка, мобилизуются все возрасты военнообязанных из запаса. — Двумя руками ероша волосы, Семиустов сделал несколько шагов по комнате. — Договор — ловушка, и только большевиков можно было им купить. Будет война!

Глава 9. Пропажа

Елена Павловна. Вы читаете что-нибудь такое, где есть фантастика? Где жизнь не похожа на действительность? Телкин. Это газеты? В. Шкваркин, «Шулер»
— Это все вещи, найденные при вашей дочери. Посмотрите, пожалуйста, внимательно. Может быть, чего-то не хватает…

Женщине, сидевшей напротив Опалина, было чуть больше сорока, но выглядела она дряхлой старухой и голова у нее тряслась точь-в-точь как у старухи. Тряслась с тех самых пор, как женщину привели в морг на опознание тела девятнадцатилетней дочери, труп которой был найден на улице «с признаками насильственной смерти».

— Ах, боже мой… — повторяла она протяжно и все время на одной ноте. — Ах, боже мой…

Опалин повторил свою просьбу. Петрович, сидевший в кабинете за вторым столом, насупился и послал начальнику предостерегающий взгляд, без слов как бы говоря: свидетель находится в состоянии, близком к невменяемости. Смысл мучить несчастную женщину? Пусть выплачется, хоть немного придет в себя, тогда и вызовем для дачи показаний…

— А часы? — пролепетала несчастная мать, негнущимися пальцами перебирая предметы, выложенные Опалиным на стол. Часы лежали рядом с кошельком, но женщина их не видела. Иван молча пододвинул часы.

— Ах, боже мой… боже мой…

Часы, платок, кошелек (внутри 17 руб. 73 коп.), отдельно два гривенника, лежавшие в кармане, — вероятно, для звонков из телефона-автомата, один ключ, огрызок карандаша… Мать дотронулась до карандаша с таким трепетом, словно он до сих пор хранил тепло рук ее дочери. И заскорузлый, чего только не повидавший на своем веку Петрович не выдержал, отвел глаза.

— Мне кажется, все на месте… — пробормотала мать.

— Вы уверены? А для чего вашей дочери был нужен карандаш? Может быть, она носила с собой записную книжку?

— Книжку, — пробормотала мать, проводя рукой по лицу, — книжку… Дома… на столе… я ее там точно видела…

Женщина заплакала, закрывшись рукой, ее плечи дрожали.

— За что, за что, за что… Кому она мешала? Она была такой хорошей… стенографией занималась… Вы вот спрашивали… может быть, ее кто-то не любил… желал ей плохого… Но ее все любили, поймите!

— Кавалер у нее был? Или, может, влюблена в кого была? — осторожно спросил Петрович. Осторожно, потому что черт его знает, как мать относилась к сердечному другу дочери, если тот существовал на самом деле.

— Они даже расписаться хотели, — сказала мать, вытирая слезы платком. В сущности, уже не вытирала, а только размазывала. — Фото его с собой носила…

— Где? — быстро спросил Опалин.

— В кошельке… там, внутри, в отдельном кармашке…

Опера переглянулись. Иван взял кошелек, заглянул во все отделения. Деньги на месте, мелочь на месте… Никакой фотографии нет.

— Тут только деньги, — сказал Иван.

Петрович быстро вскинул на него глаза. Он уже знал о теории Опалина, что на территории Москвы, а возможно, и других городов СССР орудует опасный убийца. Убивает по ночам, душит свои жертвы, которые никак с ним не связаны, а на память берет мелкие предметы. Но Петрович дорого бы дал, чтобы Опалин оказался неправ, потому что если у очередного убийства не окажется свидетеля или если убийца не оставит на месте преступления важную улику, которая позволит его вычислить, шансы изловить его будут крайне невелики, и никакой Шерлок Холмс тут не справится.

— Может быть, они поссорились? — пролепетала мать. — Но Нинель мне ничего такого не говорила…

Имя Нинель в те годы сделалось чрезвычайно популярно — и вовсе не из-за иностранного звучания, а потому, что «Нинель» — это Ленин, прочитанное наоборот.

— Как зовут молодого человека, где он живет и где его можно найти, кроме дома? — спросил Опалин.

Он записал все полученные сведения и, глядя на сидящую напротив измученную женщину, проговорил:

— Я обещаю вам сделать все возможное, чтобы поймать убийцу вашей дочери… А теперь возвращайтесь домой. Петрович! Проводи Варвару Афанасьевну… Нет, вот что: скажи Харулину, пусть довезет до дома, да и сам езжай, проследи, чтобы все было в порядке.

— А если Харулин на выезде?

— Зызыкина попроси.

Рыцарь, чистый рыцарь, с неудовольствием помыслил Петрович. Как будто у них мало работы или они обязались работать няньками для родственников жертв. Но в глубине души он все же сознавал правоту Опалина — и не только из соображений гуманности, а и потому, что свидетели, к которым проявляли участие, проникались к Ивану симпатией и нередко вспоминали какие-то дополнительные детали, мелочи, которые сильно помогали в расследовании.

Как только Петрович и мать убитой покинули кабинет, Опалин вызвал по телефону Казачинского, а вещдоки завернул в бумагу и спрятал в сейф.

Юра вошел, держа в руках газету.

— Новости слышал? Пятую страницу сразу смотри…

Опалин взял номер и скользнул глазами по заголовкам. Внеочередная четвертая сессия Верховного Совета СССР… Учебный год начался… 160 тысяч колхозников строят Ферганский канал… А, вот и пятая страница. Заседание Германского рейхстага. Ратификация Договора о ненападении. Военные действия между Германией и Польшей. Всеобщая мобилизация в Англии. Во Франции объявлены всеобщая мобилизация и осадное положение… Прекращение пассажирского движения на железных дорогах Голландии в связи с военными перевозками…

— На кой мне все это? — сердито спросил Опалин, бросая газету на стол. — Давай по делу: я попросил доктора Бергмана сообщить, если поступят убитые, которых душили руками. В общем, трупов набралось прилично, но все убийства не по нашей теме и их быстро раскрывали. А вчера — стенографистка эта. Нинель Уманец, двадцатого года рождения. Тело найдено в ста метрах от дома. Убита ночью, из кошелька пропало фото ее кавалера, но могла и сама порвать — если, к примеру, они поругались. Съезди к кавалеру этому и допроси, вот его данные. — И Опалин протянул Юре исписанный характерными каракулями листок. Казачинский, впрочем, давно уже привык к почерку Ивана и научился без труда его разбирать. — Там еще записи насчет ближайшего окружения, потому что девушку убили, когда она возвращалась домой с дня рождения подруги. Тоже проверь, чем черт не шутит. Алиби, враги… в общем, все как обычно.

Юра уже привык к тому, что, если в деле появлялись молодые женщины, Опалин обычно посылал беседовать со свидетельницами именно его. Но сейчас Юру больше занимало положение дел в Европе, а не расследование.

— Ты все-таки газету почитай, — посоветовал Казачинский. — Кажется, мы сумели избежать большой войны.

— Если узнаешь о ссоре между жертвой и ее поклонником или куда фотография делась, звони мне немедленно, — напутствовал Иван.

Когда Юра вышел, Опалин откинулся на спинку стула и провел рукой по лицу. Жизнь не ладилась. Переехал на новую квартиру, с газом, с водяным отоплением — разве не счастье? Никто не стоит над душой, никто не лезет в дверь без спросу. Своя ванная, своя кухня, свой туалет. О чем еще мог мечтать сын деревенского музыканта, перебравшегося в город и ставшего швейцаром? Всегда их семья ютилась в каморке под лестницей, всегда отец униженно бежал открывать дверь перед очередным господином или важной дамой. Выбраться из-под лестницы казалось верхом счастья. Ну, вот и выбрался. Только, пока он шел к своей мечте, у Маши не хватило терпения дождаться, она вышла замуж за врача и уехала во Владивосток.

Опалин достал из нагрудного кармана письмо. Оно нашло его летом, через несколько недель после того, как было отправлено, и с тех пор Иван все время носил письмо с собой.

«Тетя написала мне, что ты был у нее и беспокоился обо мне. Наверное, мне стоило объясниться раньше, но у меня не хватило духа. Я встретила замечательного человека…»

Так, довольно читать, не то настроение опять на весь день испортится. Опалин спрятал письмо и машинально взялся за оставленную Юрой газету.

«В связи с опасностью войны в Германии на целом ряде предприятий, а также в учреждениях происходит массовая замена мужского труда женским. Спешно организуются краткосрочные курсы (10–11 дней) для обучения женщин специальностям кондукторов трамваев, кассирш и пр. Женский труд широко используется на железных дорогах, в метро и т. д…»

Это они опоздали сообщить, усмехнулся Иван. И точно: сообщение от 31 августа, редактор струсил, не поставил в номер вовремя. Война-то уже идет вовсю. А что, кстати, заявил в рейхстаге Гитлер?

«Я сейчас намерен говорить с Польшей тем же языком, каким Польша посмела говорить с нами». Недвусмысленно. «Германия и Россия боролись друг против друга в мировой войне, и обе оказались жертвами мировой войны». Однако! «Под шумные аплодисменты зала Гитлер подчеркнул, что вчера в Москве был ратифицирован германо-советский пакт и что одновременно германское правительство со своей стороны ратифицировало этот пакт»…

Что ж, дипломаты поработали на славу. Опалин сложил газету и бросил ее на стол. «Почему меня все это ни капли не волнует? — спросил он себя. — Почему я все время думаю о том, что за человек тот врач, за которого она вышла…»

Зазвонил телефон, Иван снял трубку.

— Твердовский. Зайди ко мне.

— Сейчас? — на всякий случай спросил Опалин.

— Немедленно.

Когда Иван вошел в кабинет начальника, Николай Леонтьевич окинул его строгим взглядом.

— Садись. Объясни мне следующее: ты забрал у коллеги дело об убийстве стенографистки?

— Я.

— А меня в известность поставить? — Николай Леонтьевич прищурился, по-прежнему изображая суровость.

— Сначала я должен был проверить факты, — сказал Опалин. — Есть у меня версия, что в Москве появился «комаровец».

— Объясни.

Иван начал с дела, попавшего к Казачинскому — странного убийцы, забравшего бумажник, но оставившего деньги. О Соколове и ленинградском убийстве упоминать не стал, потому что пришлось бы рассказать о Маше, и сразу перешел к гибели Нинель Уманец.

— Убийства по аналогии? — Николай Леонтьевич нахмурился. — И какие же общие признаки?

— Преступник убивает ночью, под покровом темноты. Убивает случайных людей, причем душит их руками, и берет на память… скажем так, мелкие сувениры. Только я предупреждаю, Николай Леонтьевич — речь пока идет о догадке. В прошлом, в Москве я не нашел аналогичных случаев, поэтому долгое время думал, что ошибаюсь. И тут произошло убийство стенографистки… Тоже ночью, тоже задушена, и пропало фото ее поклонника. Однако может быть, я поторопился с выводами, а фото она по каким-то причинам уничтожила сама.

— Скучаешь? — неожиданно спросил Николай Леонтьевич.

— В смысле?

— Да так. — Твердовский усмехнулся. — Подавай тебе сложные, головоломные дела, а большинство оперов от таких старается держаться подальше… — Опалин насупился, и Николай Леонтьевич, заметив это, заговорил уже серьезно: — Ладно, действуй, но впредь ставь меня в известность. Прошлый раз, когда ты пришел ко мне и сказал, что банда Храповицкого прячется в Москве, я ведь тоже сначала тебе не поверил. На такой ерунде ты строил свою версию — и все же оказался прав. Может, ты прав и сейчас.

Поговорив с начальником, Опалин спустился в столовую и пообедал, затем допросил свидетеля по одному старому делу, расследование которого заканчивал в числе прочих, а затем позвонил дактилоскописту Померанцеву. Тот должен был определить, кому принадлежат отпечатки пальцев, всплывшие в еще одном расследовании. Только в романах оперативные работники ведут лишь одно дело за раз; в действительности им приходится держать в поле зрения несколько расследований, причем в любой момент могут прибавиться новые. Вечером позвонил Казачинский и сообщил: поклонник убитой с ней не ссорился и все свидетели категоричны: с фотографией возлюбленного Нинель никогда не расставалась. Опалин молча выслушал своего помощника, бросил пару слов, которые могли сойти за благодарность, и тотчас перезвонил Твердовскому.

Глава 10. Встреча

Товарищ следователь, я тридцать лет торгую шляпами. Не было случая, чтобы дама выбирала себе шляпу без подруги, и не было случая, чтобы подруга дала правильный совет… Вот все, что я могу вам сказать о женской дружбе… Л. Шейнин, «Волчья стая»
— Множество вещей привозят, — сказал Миша Былинкин, — одежду, пластинки, радиоприемники, духи. Дядя скоро опять поедет в командировку… Нина, если вам что-то нужно, не стесняйтесь… скажите мне…

Удивительные вещи творились осенью 1939 года в мире. Головы обывателей пухли от новостей, превосходивших всякое воображение. Англия объявила войну Германии, гитлеровский министр фон Риббентроп ездил в Москву, как к себе домой, советские войска заняли Западную Белоруссию и Западную Украину, раньше считавшиеся частью Польши, а остальную ее территорию за считаные часы прибрал к рукам Гитлер. Поделив со своим неожиданным союзником Польшу, Сталин немного подумал и отправил себе в карман все три прибалтийских лимитрофа. В самом деле, чего зря добру пропадать…

В квартире 51 писатель Семиустов целыми днями в священном ужасе сидел у радиоприемника. Он не любил большевиков. Впрочем, раньше писатель Семиустов презирал и царскую власть, и поначалу обрадовался, когда монархия рухнула. Теперь же писатель с умилением вспоминал добрые старые времена, когда присутствие народа в его жизни ограничивалось представительным городовым на перекрестке, вымуштрованной прислугой да дворником, который являлся по праздникам и подобострастно просил на чай. Керенского Семиустов ныне именовал не иначе как «губителем России», а для большевиков не мог найти даже достаточного количества ругательств. И вот, не угодно ли, главный большевик демонстративно наплевал на принципы, на идеологию и вообще на всю коммунистическую чушь, заключил союз со своим злейшим врагом и объегорил всю Европу. Это не то чтобы примиряло с ним Семиустова, но заставляло с нетерпением ждать, что же бывший семинарист выкинет дальше.

— Империя возрождается, — заявил писатель жене.

Дарья Аркадьевна тихо охнула и чуть не выронила мешочек сахару, поскольку как раз производила ревизию запасов — круп и муки в шкафу. Мыло, спички и соль супруга Семиустова хранила в другом месте.

— Тебя посадят, — сказала она со слезами. — И мне придется носить тебе передачи!

Однако большинство граждан не очень-то интересовались империями, будь те «красными», «коричневыми» или сугубо монархическими. Обывателей трясло. В воздухе веял ветер войны, они чуяли его и боялись. Их пугал недавний приказ о призыве некоторых категорий из запаса, они опасались за будущее, вспоминали предыдущую мировую бойню — и в начале сентября лихорадочно бросились делать запасы, что привело к колоссальным очередям. Молотову пришлось выступить по радио и разъяснить, что паника ни на чем не основана и что карточки на продукты вводиться не будут.

Очередей и в самом деле стало меньше — как язвил Василий Иванович, потому что кончились деньги и потому что новые покупки уже было некуда складывать. Вскоре пошла новая мода — поездки в свежеприсоединенные земли за дефицитными товарами. Именно об одной из таких поездок Миша Былинкин и говорил Нине в фойе кинотеатра «Колизей», что на Чистых прудах.

— Мне ничего не надо, — сухо ответила Нина. Она не могла отделаться от ощущения, будто в этих поездках было что-то от мародерства. Былинкин поглядел на нее с удивлением.

— Хорошо, как хотите, — сказал он, расплачиваясь за мороженое. — Я просто думал… может быть, подарить вам что-нибудь из пластинок Вертинского…

— Вертинского не надо, — поспешно сказала Нина. — Наш сосед его обожает, все его песни ставит…

— А, вот почему вы его не любите! — развеселился Миша. Но тут же Былинкина кольнула ревность, и он нарочито небрежно добавил: — Ваш сосед студент? Где он учится?

— Студент? — изумилась Нина. — Да нет, он старый уже…

У Былинкина отлегло от сердца. Во время сеанса он как бы случайно завладел рукой своей спутницы и уже не отпускал. Фильм считался комедией, действовали в нем идеально-образцовые люди, каких в жизни не встретишь, по главному герою — само собой, летчику — предсказуемо сохли обе героини, хотя рожа у него была как нечищеный сапог. Нина нахохлилась. Ей не нравилось, как Миша по-хозяйски держал ее за руку, но не хватало духу высвободиться. Ей не нравился фильм, оставляющий ощущение томительной фальши, в особенности потому, что двадцатидвухлетнего бравого летчика играл актер лет сорока, да еще и отчетливо «закладывающий за воротник». Пожалуй, только купленное перед сеансом мороженое было прекрасно, да еще мысль о возвращении домой, к родителям. Нина никогда об этом не говорила, но чем больше ей приходилось вовлекаться во внешний мир, тем сильнее ее тянуло закрыться в своей раковине и никого туда не пускать, кроме самых близких людей. Сзади хихикала и целовалась какая-то парочка, и хотя фильм был Нине не по душе, ее отчего-то сердило, что мешают смотреть.

— Как сходила в кино? — спросила Зинаида Александровна, когда дочь вернулась.

— Ужасно! — с чувством ответила Нина. — Совершенно бестолково провела время…

Василий Иванович, надев очки (с возрастом он стал хуже видеть), перечитывал свежий выпуск «Правды». Кукла, которую мать когда-то выиграла в издательской лотерее, важно сидела под лампой, взгромоздившись на груду прочитанных газет, которые Морозов теперь покупал каждый день.

— Что там? — спросила Нина на всякий случай.

Василий Иванович пожал плечами.

— Сошел с конвейера миллионный советский автомобиль. Обнаружены неизвестные автографы Пушкина…

— Про покушение на Гитлера больше не пишут? — спросила Зинаида Александровна с любопытством. Восьмого ноября Гитлера пытались взорвать в Мюнхене, но фюрер не получил ни царапины.

— А о чем писать? Жив и здоров… другое дело, если бы погиб. У-у, тогда было бы анафемски интересно. — Василий Иванович сложил газету. — Странно, о Финляндии ничего нет.

С начала ноября советская пресса высказывалась о сопредельной стране в крайне резком тоне, и это, по единодушному мнению читателей, означало неминуемый и скорый военный конфликт.

— Начнется война — напишут, никуда не денутся… Ужинать будешь? — спросила Зинаида Александровна у дочери. Нина кивнула.

На следующее утро, шагая от трамвайной остановки к зданию института в Малом Кисловском переулке, Нина думала разом о нескольких вещах: о том, как она не любит пьесы Горького, а именно о них будет сегодня говорить лектор, о том, как бы потактичнее намекнуть Мише на чисто дружескую природу ее отношения к нему и о том, что лучше бы не было войны, а уж все остальное…

— Доброе утро.

Нина повернулась: перед ней стоял Опалин. Без головного убора, несмотря на холодную погоду, и в сером полупальто, в котором она раньше его не видела. Воротник поднят, руки глубоко в карманах. Тогда, при первой их встрече, Нина почему-то решила, что ему лет двадцать пять, но теперь, в приглушенном утреннем свете, стало очевидно, что он старше, и это открытие наполнило Нину трепетом. Рубец возле брови она почти не заметила, но зато обратила внимание на нос неправильной формы, как у боксера, которому приходилось порядочно драться.

— Вы меня помните? — спросил Иван.

— Д-да, — ответила Нина, глядя на него во все глаза. — Вы мне тогда еще кричали ложиться…

Тут она с опозданием сообразила, какую чудовищную двусмысленность только что сморозила, и, совершенно растерявшись, выронила портфель, который упал прямо в лужу. Если Опалин не бросился помогать ей, то не от недостатка вежливости — он мог быть и вежлив, и тактичен, когда хотел, — а потому, что опыт приучил его не делать резких движений и не поддаваться первому порыву.

«Ух, какие у него глаза, — думала зачарованная Нина, вынимая портфель из лужи, — и почему я решила, что у него глаза светлые? Вовсе нет… — Тут она снова обратила внимание на шрам и содрогнулась. — Какой ужасный шрам, его, наверное, какой-нибудь бандит пытался убить. — И совершенно нелогично заключила: — А борода ему тоже очень шла…»

— Когда мы с вами виделись в прошлый раз, вы упоминали свою подругу, — сказал Иван. — Елену Елисееву. Можете ее описать?

— Ну, она такая… — Нина наморщила лоб, испытывая затруднение, которое знакомо всякому, кому вдруг требуется перевести на язык слов хорошо знакомый или примелькавшийся образ. — У нее прическа… — она сделала неопределенный жест возле своей вязаной шапочки, — перманент. Она красится… иногда довольно ярко. Ростом… ну… примерно с меня. Глаза серые…

— Особые приметы какие-нибудь можете назвать? — терпеливо спросил Опалин. — Шрамы, родинки…

— У нее на руке след от старого ожога. Вот тут, выше локтя. — Девушка показала на себе. — Он небольшой, но она его не любит… Старается прикрыть рукавом.

И тут Нина замерла. Почему Опалин здесь? Почему хочет знать о Ленке? Несколько дней Нина не видела подругу в институте. Неужели с Ленкой что-то случилось?

— С ней все в порядке? — спросила Нина, чувствуя тревогу.

— Возможно, — ответил Опалин спокойно. — Ее имя всплыло в одном деле… и я вспомнил, как вы про подругу упоминали. Может быть, это и не она. В конце концов, в Москве не одна Елена Елисеева… Вы хорошо ее знаете?

— Ну… да… — пролепетала Нина, теряясь. Она сама была застенчива и замкнута, но профессиональная закрытость собеседника ставила ее в тупик.

— Она учится вместе с вами?

— Да, мы обе на театроведческом факультете.

— Скажите, вы видели ее вчера? — допытывался Опалин. — Или позавчера?

— Нет. Она не приходила на занятия… я подумала, может быть, заболела…

— У нее нет телефона?

— Телефон есть, но при чем…

— Ну, если вы дружите, могли бы позвонить и узнать, что с ней, — ответил Опалин.

Нина насупилась.

— Я ей не звонила, — призналась она с неудовольствием. — Мы… так получилось, что мы больше не дружим.

— Поссорились? — равнодушно спросил собеседник. Не дожидаясь ответа, он вытащил из кармана записную книжку и карандаш. — Мне нужен ее адрес. И номер телефона тоже.

— Номер… сейчас… Ж 2-39-79. Живет на Таганской улице… ой, она же Интернациональная сейчас? Но я как-то привыкла Таганкой называть…

Теряясь в догадках, Нина назвала дом и номер квартиры.

— Она одна живет? — спросил Опалин.

— Почему одна? У нее родители… Еще младшие братья и сестры есть.

— Родители чем занимаются?

— Мама на почте телеграммы принимает, а отец на автозаводе работает.

— Она не замужем?

— Нет… Что с ней случилось? — с тревогой спросила Нина. — Почему ее нет?

— Когда виделись в последний раз?

— Дня три… ну да… Сегодня ведь четвертый день? На этой шестидневке я ее не видела.

Тогда в СССР действовали не недели, а шестидневки с одним выходным.

— А на прошлой? — спросил Опалин, внимательно глядя на Нину.

«Почему он на меня так смотрит? Наверное, берет сбился… Или я ему не нравлюсь? Нет, когда человек не нравится, смотрят по-другому…»

— На прошлой шестидневке она точно была в институте и на демонстрацию тоже ходила, — ответила девушка на вопрос собеседника.

— У Елены были друзья? Я имею в виду, кроме вас.

— Были, конечно. Она… она все время заводила новые знакомства…

Почему он все время говорит в прошедшем времени?

— Нина, можно узнать, почему вы раздружились?

Столько времени прошло, а он не забыл, как ее зовут. Нина аж зарделась от удовольствия.

— Да глупо на самом деле вышло… Она решила, будто я… ну… хочу увести ее поклонника. Накричала на меня…

— Такой важный поклонник?

— Для нее — да. Но не для меня.

— Как его зовут?

Нина напряглась. Почему, ну почему он ничего ей не объясняет?

— Я даже не помню, — пробормотала она. — На «Р» вроде начинается…

— Вы его видели?

— Да… несколько раз.

— Сколько ему лет? Как он выглядит, где живет? Где работает?

Но Нина смогла только вспомнить, что ухажеру было около сорока и служит он в каком-то наркомате… жил вроде бы на улице Горького — бывшей Тверской, если она правильно поняла… Любезная улыбка, холодные глаза… а впрочем, когда он смотрел на Ленку, не такие уж они были и холодные…

— Ее родители о поклоннике знают?

— Наверное…

Опалин хотел было закрыть записную книжку, но потом передумал. Перевернув несколько страниц, на одном из последних листков крупно написал свой рабочий телефон, выдернул листок и подал Нине.

— Если вспомните что-нибудь еще, позвоните по этому номеру дежурному и попросите соединить со мной. Старший оперуполномоченный Опалин, — на всякий случай напомнил он. — И еще: я прошу вас никому в институте не рассказывать, как я задавал вопросы о вашей подруге. Хорошо?

Нина кивнула, сжимая в руке листок с номером Опалина. «Он дал мне свой номер! Но почему Ленка… что с ней…»

До нее донесся чей-то тоненький робкий голос:

— Мы еще увидимся?

И Нина впала в ступор, поняв, что это были ее слова.

— Думаю, да, — серьезно ответил Опалин, пряча книжку и карандаш. — Идите на занятия, Нина. Я бы не хотел, чтобы из-за меня вы опоздали.

Девушка так растерялась, что даже забыла попрощаться. Она сделала несколько неуверенных шагов и оглянулась. Опалин уходил прочь твердой, стремительной походкой, засунув руки в карманы, и даже по его спине чувствовалось, как он спешит куда-то, где его ждет нечто более важное, чем Нина — и, быть может, он уже вообще забыл о ее существовании.

«А еще семинар по Горькому, — подумала Нина бессильно. — И комсомольское собрание после лекций… Неужели с Ленкой стряслось что-то плохое? Нет, этого не может быть. Не может быть!»

Глава 11. Вопросы

Хлеб бородинский — 1 руб. 5 коп., французская булка — 72 коп., сдоба выборгская — 64 коп., московский пончик — 25 коп. «Справочник отпускных и розничных цен на продовольственные товары по г. Москве», 1937
Юра Казачинский расстелил на столе газету, открыл портфель и достал из него бутылку кефира. Следом была извлечена на свет булка — нежная, в меру румяная булка, источавшая восхитительный аромат. Нет на свете запаха лучше запаха свежеиспеченного хлеба.

За соседним столом Антон с тоской наблюдал за манипуляциями Юры. В глубине души он не признавал напитков слабее пива и даже чашку чая принимал с таким видом, словно ему предлагали лекарство. Но факт был налицо: Юра, отличный товарищ, храбрец и душа любой компании, пил кефир, пил даже молоко, не отказывался от простокваши — обычной, а также с ванилью и корицей, — и, прошу заметить, делал это совершенно добровольно.

Антон страдал. Если бы речь шла о ком-нибудь другом, он бы уже давно без обиняков высказал все, что думал о распивании кефира, молока и прочих полезных напитков. Видеть счастливого Юру с бутылкой без намека на алкоголь в одной руке и булкой в другой было невыносимо.

— Правильная еда, — промычал Казачинский в перерывах между глотками, — залог здоровья…

Антон мысленно застонал и отвернулся. Товарищ Сталин со стены глядел на него со свирепым прищуром. Хлопнула дверь, в кабинет без стука вошел Опалин.

— Юра… Нет, лучше ты, — повернулся он к Антону. — Я установил личность жертвы. Дуй по этому адресу. — Он бросил на стол перед Завалинкой листок. — Опроси соседей, родителей, дворника, управдома… всех. Договорись насчет опознания… ну, по обстоятельствам. Лучше, наверное, чтобы пришел отец. И еще: мне нужен подробный список вещей, которые были при жертве, когда ее видели в последний раз. Надо установить, что именно забрал «комаровец»… Окружение, друзья, враги, чем Елисеева занималась в последние дни, не было ли странностей — в общем, как обычно. Отдельно наведи справки о ее поклоннике — лет сорока, фамилия вроде бы на Р., служит в каком-то наркомате. И как бы между прочим поинтересуйся, почему девушка пропала на прошлой шестидневке, а в милицию до сих пор никто не заявил.

— Слушаюсь, — по-военному ответил Антон, влез в неприметное кургузое пальтишко, нацепил кепку, обмотался шарфом и шагнул за дверь, радуясь, что его пытке — сидеть и смотреть, как Юра пьет кефир, — пришел конец.

— Я сегодня позавтракать не успел, — извиняющимся тоном сказал Казачинский, словно Опалин требовал от него объяснения того, почему он ест на рабочем месте.

— Муж твоей пассии вернулся из командировки раньше срока? — спросил Иван, прищурившись.

— Нет, она косорукая просто. Яичницу пожарить и то не умеет.

— Кто же сейчас не умеет пожарить яичницу?

— Да много кто. Очень надо, если у тебя домработница, да раз в неделю приходят полотеры и так надраивают паркет, что мебель в нем как в зеркале отражается.

Надо же, какая интересная у Юры подруга. Только зря он старается, мелькнуло в голове у Опалина. Романы романами, но те, у кого имеются хоть малейшие привилегии, стремятся всерьез связываться только с равными себе — или же с теми, у кого таких привилегий еще больше.

— Как у Лизы дела? — спросил Опалин, меняя тему.

Оба знали, что Лиза неравнодушна к Ивану, но понимали, что со стороны последнего не стоит ждать даже намек на встречное движение. Когда Опалин перебрался на отдельную квартиру, в его прежней комнате поселилась Лиза, а ее брат, хоть и формально был там прописан, в основном жил у очередной своей любовницы.

— У Лизы все хорошо, — ответил Казачинский, допивая кефир и вытирая рот.

— Точно? Зинка ей не мешает?

— У нас бывали соседи и похуже, — отозвался Юра, пожимая плечами. — Лиза уже перестала внимание на них обращать. — Он подумал и добавил: — Знаешь, по-моему, Зинке и ее дочери просто нравится скандалить. Понимаю, почему ты оттуда сбежал.

И почему все думают, будто меня понимают, с раздражением подумал Опалин. Сделав несколько шагов по кабинету, он подошел к окну.

— Значит, по делу: два признака совпадают. Жертва убита ночью, ее душили руками.

— Мужчина?

— Пожалуй, да. Или очень сильная женщина. Но мы должны точно быть уверены, что убийство Елисеевой — наш случай. Ее ведь мог и любовник убить, к примеру.

— Я бы предпочел вариант с любовником, — пробормотал Юра себе под нос.

Опалин не стал возражать. Еще весной выступая на совещании муровцев и рассказав о своей гипотезе — что в Москве появился новый Комаров, — он почти физически ощутил, как начала сгущаться атмосфера. Подхалим Сосняков, которому из-за его одержимости шпиономанией доверяли только самые незначительные дела, выступил тотчас же после Опалина и заявил, что в ненормальных убийц не верит, а все дело в обычной диверсии.

— Кто-то хочет дискредитировать советскую милицию! — пафосно вещал Сосняков. — Он будет убивать и убивать, чтобы выставить нас в дурном свете, чтобы общество перестало нам верить… — Он оскалился и повернулся к Опалину. — Хотя лично я думаю, товарищ Опалин просто поторопился… Да, есть два нераскрытых убийства… Но никакой связи между жертвами не просматривается. Из чего следует, что убийца один и тот же? Да, задушены, да, пропали какие-то мелкие вещи… но простите меня, товарищи, это все шатко! Тут нет ничего, кроме домыслов товарища Опалина… Не подумайте… я его, конечно, уважаю… Но, может быть, нам стоит лучше ловить ночных грабителей?

И по лицам коллег Иван видел, как им хочется поверить дураку и подлецу Соснякову, а не ему. Хотя они и знали цену чутью Опалина, но согласиться с его гипотезой означало колоссальную мороку, бесплодные поиски, метания наугад, а в перспективе — массу жертв и не исключено, что кучу неприятностей по работе. Так что теперь Ивана ничуть не удивили слова Юры, который честно признался, что предпочел бы более понятный и прозрачный вариант.

— Вань, а ты Комарова ловил? — внезапно спросил Казачинский с любопытством.

— Это когда было? — засмеялся Опалин. — Да нет, не ловил я его… Но рассказы помню, да.

— Правда, что он чуть не сбежал?

— Пытался, как мне говорили. Из окна даже выпрыгнул… Самое скверное — он очередную жертву убил как раз перед тем, как появились наши. Пришли бы они на несколько минут раньше — человек остался бы жив.

Опалин замолчал, но Юра понял, что́ мучает начальника, — он боится опоздать, не успеть, и тогда кто-то погибнет, кто-то, кто мог бы остаться в живых.

— Скажи Лизе, чтобы не ходила по ночам одна, — неожиданно попросил Иван. — И чтобы вообще не выходила в темное время суток.

— Думаешь, она меня послушает? — проворчал Юра.

— Да, если ты скажешь ей, что это моя просьба, и объяснишь, в чем дело.

Зазвонил телефон, Казачинский снял трубку. Выслушав собеседника, он прикрыл ладонью микрофон и немного сконфуженно сказал:

— Твердовский, тебя просит. И откуда он знает, кто где находится?