Дмитрий Глуховский
Дневник учёного. Предыстория к мультфильму \"9\"
Запись первая
Одному Создателю известно, в который раз подряд я начинаю писать этот дневник. Начинаю всегда, когда мне кажется, что результат близок…
И каждый раз, когда все с треском проваливается, я сжигаю свои записи. Зачем сохранять для истории свои ошибки? Я хотел бы, чтобы в будущем, если мне все же суждено добиться своего, потомки думали, что я их никогда не совершал. Пусть лучше считают меня гением, которого при рождении поцеловал ангел, чем усидчивой посредственностью.
Зачем я это пишу? Да потому что почти уверен, что и на этот раз ничего не выйдет. Черт возьми, я посвятил этому делу всю свою жизнь, все шестьдесят пять лет! Мне не надо было ничего другого, и если бы я не встретил Аврору — на исходе пятого десятка! — то так, наверное, никогда и не женился бы.
Продолжение собственной жизни никогда не волновало меня так, как создание жизни искусственной. Сейчас, когда я смотрю, как играют мои маленькие сыновья, похожие друг на друга как две капли воды, я думаю, каким был идиотом все эти годы. Вот оно, решение! Вот я и создал новую жизнь! Совершил то, к чему стремился десятилетия. И для этого не надо было рождаться гением…
Как странно, что именно сейчас, когда я обрел покой и любовь, судьба вдруг сжалилась надо мной. Или это снова ловушка? Очередное обещание, которое она опять откажется выполнять?
Я боюсь спугнуть ее. Но мне кажется… Кажется, что я, как никогда до сих пор, близок к победе.
Я скоро создам искусственный разум. Зажгу в металле огонь искусственной жизни.
А если нет… Что ж, тогда я вырву и сожгу эти листы, как вырывал и сжигал их уже десятки раз.
Запись вторая
Между вычислительной машиной и искусственным разумом — огромная пропасть. Можно обучить машину выполнению разных команд, научить ее отвечать на вопросы, даже распознавать шутки и включать звукозапись смеха.
Несведущие люди будут удивляться, аплодировать и восклицать: «Боже, да она совсем как живая!». «Совсем как», вот именно! Но я-то знаю, что это просто-напросто программа. Если переменная X равна такому-то значению, то переменная Y равна такому-то. Если яркость света на улице больше определенного уровня, надо включить запись слов «Доброе утро, Профессор!».
Но, черт возьми, это не то же самое, что «Доброе утро, папочка!», которое, зевая, говорит тебе твой трехлетний сынишка: заспанный, теплый, трущий глаза и устраивающийся у тебя на коленях, когда ты пьешь кофе на кухне…
А я всегда хотел найти волшебную формулу, которая оживила бы железо! По-настоящему оживила бы его!
Я думал, что мне нужно просто создать безграничную механическую память и вложить в нее все свои знания о мире. Или все знания, способные уместиться в тридцатитомную энциклопедию. А потом связать эти отдельные блоки информации в единое целое логическими цепями. Ведь именно так устроен человеческий разум… Ведь так?
Запись третья
Эта работа оказалась куда более сложной, чем я думал. И дорогой. В Институте, который оплачивал мои исследования, все закончилось неизбежным разговором с директором.
Он сказал, что уже пятнадцать лет финансирует мои разработки, и до сих пор не видит никаких результатов. Я ответил ему, что отдал этой работе все годы, с тех пор, как в одиннадцать лет потерял любимое существо и понял, до чего хрупко и ненадежно наше тело.
Директору было наплевать. Его терпение было на исходе. Те деньги, которые он расходовал на мои исследования, он мог вложить в разработку новых пулеметов. Времена были тревожные, и в министерстве от него ждали именно этого. Его можно было понять: с пулеметами результат работы куда очевиднее, чем с искусственным разумом.
Наш любимый Канцлер тогда как раз развязал очередную маленькую победоносную войну. Войска увязли на Западном фронте, и каждый день серые, как мыши, почтальоны рассовывали по ящикам газеты с победными заголовками и треугольные конверты солдатских похоронок. У страны не было денег на фундаментальную науку. Только на прикладные исследования.
Меня лишили финансирования, ставки и принудили уйти из Института. Следующие пять лет я тратил все, что сумел скопить за всю жизнь, чтобы моя работа не останавливалась. Я пытался разжечь разум в железе в маленькой лаборатории в подвале моего собственного дома.
Моя юная ассистентка уволилась из Института вслед за мной. Сказала, что влюблена в мои исследования и готова работать бесплатно. Ах, Аврора! Ты была влюблена не в машину, а в того, кто пытался ее одушевить… А я тогда был слишком занят, чтобы отдавать себе в этом отчет. Ты схитрила, проказница… Чем я, старик, понравился тебе, красавице, лучшей на курсе? Думала ли ты, через что тебе придется пройти?
Запись четвертая
Машина сжирала все мои сбережения и оставалась все тем же мертвым куском металла. Близнецам было три года, когда нам пришлось продать дом и переехать в крошечную квартирку на окраине. В ней было две комнаты: в одной ютились мы, в другой жила машина.
Да-да: уже жила… Потому что я начал догадываться, что не так в моих расчетах. И именно в то время у меня совсем не осталось денег на продолжение работы.
Чтобы прокормить семью, я готов был согласиться на любой труд. Почти на любой… Я готов был подметать улицы — и делал это. Мне предлагали вернуться в Институт, чтобы работать над реактивными снарядами или прицелами для гаубиц, — но я не мог заставить себя делать это. И моя Аврора говорила мне, что предпочитает жить в каморке на дворницкие гроши, чем на вилле — на роскошные гонорары убийцы.
А если бы я согласился? Продал бы душу дьяволу, но на вырученные деньги смог завершить свои исследования?! Я думал об этом каждую ночь, ворочаясь в постели до самого восхода солнца.
Машина пылилась и ржавела, я тупел и начинал смиряться с тем, что умру в нищете и безвестности, так ничего и не сделав. Зато моя совесть была спокойна. Дворники не вершат судеб мира, поэтому их совесть спокойна почти всегда.
Зато, думал я, я выстоял и преодолел искушение. Уберег свою душу. Перехитрил самого дьявола.
Запись пятая
Я никогда не верил, что в этом мире каждому воздается по заслугам. И когда на прошлой неделе мне принесли тот конверт, не поверил своим глазам.
Там был чек на астрономическую по моим нынешним меркам сумму. И записка: некий неведомый благодетель сообщал, что интересуется моими исследованиями и желает безвозмездно помочь мне.
«Вы не должны отчитываться за свои траты. Этот грант — знак моей симпатии, дань уважения Вашему мужеству. В эти трудные времена Вы сопротивляетесь соблазну обслуживать военную машину, как иные проститутки от науки, и занимаетесь только тем, что Вам действительно интересно и дорого. Мне тоже интересна Ваша работа, и я хотел бы, чтобы Вы смогли довести ее до конца. Когда эти средства иссякнут, я вышлю Вам еще. Ни о чем не беспокойтесь. Ф.»
Денег хватило и на то, чтобы снять чудесный домик среди вишневых деревьев, и на то, чтобы переманить из Института двух моих бывших коллег — Иосифа, великолепного математика, и Конрада, парня с небольшими странностями, но инженера от Бога.
Мы взялись за дело с утроенной энергией, и оно теперь движется втрое быстрее…
Запись шестая
Оказывается, война кончилась! У нас какое-то позорное перемирие, но газеты трубят, что мы одержали верх, хоть и пришлось отдать пару приграничных городов.
В день, когда это случилось, мы завершили загрузку в память Машины последнего тома Энциклопедии и принялись отлаживать логические связи. Я три дня не выходил из подвала, Аврора носила нам кофе и бутерброды с ветчиной прямо туда.
А сегодня я поднялся наверх, выглянул на улицу… Наши вишни уже вовсю цветут, соседи возвращаются с демонстрации с плакатами, славящими мудрость Канцлера, и опять слышна музыка, которая в военное время была под запретом.
На то, чтобы выстроить логические связи между всеми понятиями, уйдут недели. Иосиф придумал, как автоматизировать этот процесс. Без него я, наверное, потратил бы на это годы!
Запись седьмая
Похоже, мы немного увлеклись, заказывая новые детали и приобретая оборудование.
Сумма, которую я получил от загадочного незнакомца, подходит к концу. А ведь надо еще оплатить аренду дома за следующий месяц…
Он ведь обещал, что сам найдет меня, когда средства кончатся. Хочется верить, что он не обманывал… Только вряд ли он рассчитывал, что я издержусь так быстро.
Запись восьмая
Добрый Иосиф! Он так поддерживает меня.
«Я уверен, мы на верном пути», — сказал он мне. — «Деньги тут не имеют никакого значения. Поверь, я так счастлив, что ты забрал меня из этого треклятого Института, что хоть на старости лет у меня появился шанс сделать что-то стоящее. Я буду с тобой до конца».
А вот Конрад, мой инженер, заявил мне, что больше не намерен работать над Машиной, пока я не выплачу ему жалование за прошлый месяц. Без него работа встанет: Машине как раз надо вмонтировать новый модуль… Попытаюсь его уговорить.
Конрад не то чтобы жадный, нет… Но трудиться за идею его не заставишь. Как-то я спросил его, стал ли бы он продолжать разработку самодвижущихся пушек, если бы ему предложили вдвое больше денег против того, что плачу ему я. Он не думал ни секунды.
Хорошо, что война кончилась.
Запись девятая
Я получил новое письмо от своего благодетеля! С чеком внутри.
«Расскажите, как продвигается Ваша работа. Я уверен, что Вы стоите на пороге величайшего открытия в истории человечества! Мне хотелось бы приобщиться к Вашим исследованиям. Правда, я не уверен, что все пойму, поскольку сам не имею нужного образования — но наука всегда зачаровывала меня, и для меня большая честь помогать Вам в совершении этого эпохального прорыва».
Мое сердце растаяло. Я написал ему бесконечно длинное письмо и отослал на обратный адрес: анонимный нумерованный ящик на Главном Почтамте. В конце концов, этот человек двигал наше дело вперед не меньше каждого из нас, и имел право знать, чего мы достигли. Да и, черт побери, мне просто хотелось похвастаться…
Аврора подозрительно осмотрела конверт и спросила меня, догадываюсь ли я, кто может так сердечно интересоваться моими делами. Ведь это должен быть человек, с которым я когда-то был знаком или пересекался по делам, — сказала она. А среди моих друзей нет таких богачей — ни промышленников, ни крупных торговцев, ни аристократов. Нет никаких меценатов.
Кто же мог знать о моей работе?
Тот, кто знает все, пошутил я, сделав своей любимой страшные глаза. Она покачала головой и нахмурилась.
Запись десятая
Мы в тупике.
Я идиот.
Машина правильно отвечает на любой вопрос, способна процитировать любую статью из Энциклопедии, выполняет простые команды.
Но это не искусственный разум. Это просто груда железа, которая повинуется человеку! Она не мыслит, она не развивается, не растет, не живет! Логические цепочки, которые мы ее учили выстраивать, вспыхивают и гаснут. Выполнив простое действие, она останавливается.
Это все равно что бить током остывающее тело. Оно может выгнуться в судороге, но жизнь в него не вдохнуть.
Что же нужно, чтобы оживить это тело? Чтобы одушевить его?
Что?!
Запись одиннадцатая
Конрад пока что устанавливает на Машине руки-манипуляторы, я сказал ему, что это — необходимая работа. Сказал, что сам я пока должен завершить расчеты, которые помогут запустить в Машине то, что у людей называется сознанием.
Кого я обманываю?
Конраду на самом деле все равно — лишь бы вовремя платили. А вот Иосиф все чаще смотрит на меня с сомнением.
Пару раз он пытался заговорить со мной о том, куда идут наши исследования, но я делал вид, что слишком занят. Предложил ему съездить к морю или на минеральные источники на недельку-другую, потому что на данном этапе мне якобы лучше работать в одиночку.
Он вздохнул и ничего не ответил. Он знает, что я ему вру, но слишком деликатен, чтобы сказать мне об этом.
Я бездарность, и притом трусливая бездарность. Факт.
Запись двенадцатая
Новое письмо от моего покровителя.
Он тревожится за судьбу «нашего проекта» и спрашивает, не нужно ли дополнительных финансовых вливаний, чтобы вдохнуть в него новую жизнь. Боюсь, деньгами тут уже ничего не решить.
Какой позор! Зачем я согласился брать от него деньги? Ведь этот милый незнакомец поверил мне… Кто знает, так ли уж он богат? Ведь те, кто с такой готовностью платит за такие эфемерные вещи, наверное, далеко не практичны и не обладают деловой хваткой. Не лучше ли вкладываться в автомобильные двигатели или автоматы для продажи газировки?
Я написал ему все, как есть. Пусть решает сам, как поступать дальше.
Запись тринадцатая
Конрад закончил разработку рук и механического глаза.
Сплю я днем, потому что до петухов сижу в лаборатории. Считаю, черчу… Никакого толку. Математике и физике это просто не по зубам.
Утром, когда я, измотанный, валюсь спать, к Машине пробираются Петер и Пауль. Страсть любопытные мальчишки! Однажды я поднялся раньше обычного: во сне кто-то подсказал мне решение — конечно, ошибочное. Спустился в лабораторию и спугнул ребятишек.
Как я мог их ругать? Быть может, если я не успею довести работу до конца, лет через тридцать это сделают они. Определенно, они могли бы стать большими учеными: даже когда мать, устав после долгого дня, шлепает их за бесконечные «А почему?», они только отбегают подальше и продолжают бомбардировать ее вопросами.
И вот еще: я получил от своего благодетеля приглашение встретиться. Видимо, он хочет побеседовать со мной с глазу на глаз, чтобы решить, продолжать ли ему финансировать наш труд.
Дяченко Марина, Дяченко Сергей
Что же, он имеет на это полное право. Да и мне любопытно, кто он такой.
Вне
Набраться бы смелости и признаться ему, что работа зашла в тупик…
Запись четырнадцатая
И тогда лабиринт коридоров оборвался, и они влетели в огромный, пыльный, заваленный рухлядью зал; прямо перед ними оказалась чья-то широкая спина, и Щек замер, изо всех сил прижимая к себе Дану.
Наверное, сегодня один из самых удивительных дней в моей жизни.
Прямо вслед за ними в зал влетел начальник стражи в сопровождении озверелой шестерки автоматчиков; увидев широкую спину, все семеро тихо выстроились вдоль стены.
Ровно в двенадцать за мной пришел экипаж с плотно зашторенными окнами. Двое рослых людей в строгих костюмах усадили меня внутрь и повезли неизвестно куда. На мои вопросы они не отвечали, между собой не говорили.
- Это кто же такой доблестный, - пробормотал Бог, не оборачиваясь, - какой же такой надежный страж не умеет остановить и урезонить мальчика и девочку?
Мне подумалось, что они ведут себя точно как моя машина: выполнили простую задачу и заглохли до новых команд.
Автоматчики молчали. Начальник стражи вытер ладонью мокрый лоб:
Шум города скоро стих, и еще добрый час мы катили по пустынной дороге. Когда экипаж наконец остановился и двери его открылись, я оказался перед огромным помпезным дворцом, окруженным парком.
- Это не девочка. Это берегиня, Господи, в нее фиг попадешь.
Фонтаны — высеченные из мрамора рыцари душат каменных змеев, — плещут подкрашенной багровой водой.
Бог наконец обернулся; на узком столике перед ним помещалась объемная, многоэтажная, страшно сложная игра.
Площадь перед главным входом — квадратная, посыпанная камнем, напоминающая муштровочный плац. И вышколенная бесшумная прислуга, прячущая глаза, когда смотришь на нее, но не спускающая с тебя цепкого взгляда, стоит тебе отвернуться.
Кто же тут хозяин?
Автоматчики вытянулись в струнку, а начальник стражи, наоборот, присел. Не верилось, что вся эта свора еще пять минут назад исходила жаждой убийства.
Меня проводили в залу — строгую, но не мрачную, и попросили подождать. Я уселся в мягкое бархатное кресло, озираясь.
- Берегиня, - сказал Бог, оглядев Дану. - Берегиня и пастушок, его взгляд уперся в Щека, и тот сразу понял, отчего присел начальник стражи.
Бархат показался мне твердым и холодным как гранит, когда в залу вошел хозяин поместья.
Бог вытащил из нагрудного кармана измятую пачку сигарет. Из недр захламленного зала печально и длинно пробили часы.
Я не мог его не узнать: этот профиль был отчеканен на каждой из золотых монет, нарисован на каждой купюре, которые мне выдавали в банке в обмен на присланные чеки.
- Значит, так, - сказал Бог, с сожалением втягивая в себя жидкий серый дымок. - Если мальчик и берегиня все же прорвались, то следует соблюсти справедливость. Как тебя зовут, я забыл?
- Щек, - сказал Щек непослушным языком.
Канцлер!
- Опять Щек, - Бог усмехнулся чему-то, понятному ему одному. - Хорошо. Чего ты хочешь?
Надо отдать ему должное, он был со мной очень любезен. Я даже начал понимать, как этот человек сумел победить на выборах, только что проиграв войну, которую сам же и развязал. Поистине, он великий обольститель!
- Свободы, - сказал Щек увереннее. - Я свободный человек. Я хочу наружу. А если.
Никто не извлек лучшего урока из поражения в этой бессмысленной войне, чем он сам, — заявил он мне сходу.
Он готов был произнести сейчас самые страшные клятвы и самые нелепые угрозы, привести самые убедительные доводы в защиту своего права - однако речь его оборвали на корню.
Война был величайшей из его глупостей, а решение о ней было принято из-за ошибочных донесений разведки, сказал Канцлер.
- Да, - сказал Бог. - Очень хорошо. Может быть, ты неправильно понял, но никто не собирается тебя удерживать, Щек. Де. то есть берегиня с тобой?
Да, в последние годы он платил только тем, кто разрабатывал системы умерщвления людей, признал он. И он чувствует за собой долг перед настоящей наукой.
Щек молчал, ошарашенный.
Он не собирается завоевывать мир. Он хочет сделать его лучше.
- С ним, - вмешался начальник стражи. - Если б не берегиня, фиг бы он ушел!
- Хорошо, - Бог снова склонился над своей игрой и осторожно перевел с позиции на позицию крохотную пульсирующую фигурку. - Идите, ради бога. Только ведь жить там, Щек, нельзя. Нечего кушать и нечем дышать, и отовсюду лезет такая-сякая гадость. Ты-то, может, и выживешь, а берегини, - он покосился на Дану, берегини там и три дня не живут. Иди, только знай, что обратно под купол никто тебя не пустит. Иди.
Он хотел бы искупить те ошибки, которые совершил. Расплатиться за те жизни, которые отнял у своих граждан.
Сигарета в его руке роняла красивый пушистый пепел. Начальник стражи смерил Щека торжествующим взглядом. Дана чуть слышно вздохнула и плотнее прижалась к Щековым ребрам.
И он в восторге от моей работы… Считает, что трудности, с которыми я столкнулся — временные. Верит, что, придав мне людей и средства, он поможет создать настоящий искусственный разум.
Бог снова поднял голову:
- Ну что ты смотришь? Знаешь, чего мне стоит этот купол и те, кто под ним живут? Хочешь свободы - вперед. Беглец чер-ртов. Бунтарь. Повстанец, - он скривил губы и вернулся к своей игре.
Поможет построить Машину, которая будет лучше него — в конечном итоге обычного человека, смертного, подверженного слабостям и не слишком умного, — управлять Государством. Которая сможет сделать страну, а может, и весь мир чуточку справедливее.
Снова стало тихо. Где-то в глубинах зала осыпался песок.
Взгляд у Канцлера не такой пламенно-безумный, как на газетных фотоснимках. А челюсть не такая тяжелая, как на золотых монетах. Странно, но в жизни он похож… на человека.
Он попросил меня называть его просто, без лишних формальностей — Фердинандом.
- Так, это. Вывести их? - несмело поинтересовался начальник стражи.
Запись пятнадцатая
- Да, - резко сказал Бог. - Только дай ему бумагу и перо. Пусть напишет, что я скажу. Для очистки совести. моей.
Я впервые утаил что-то от Авроры. Не стал говорить ей, что работаю на Канцлера. Вряд ли она поняла бы мое решение.
Онемевшими пальцами Щек разгладил на колене поднесенный начальником жесткий бумажный листок. Вопросительно глянул на Бога.
Да… Теперь я работаю на Канцлера. Если произносить это вслух, звучит странно и немного отталкивающе.
- Я, такой-то такой-то. Согласен покинуть пределы купола добровольно и без принуждения. Я осознаю необратимость своего поступка и знаю, что ждет меня снаружи. Подпись. Все.
Но ведь необязательно произносить это вслух?
- И она пусть напишет, - предложил начальник стражи.
И потом, я не поступился своими принципами: я не создаю оружие. Я лишь продолжаю заниматься тем, чему посвятил себя десятилетия назад. Я остаюсь прежде всего верен себе, и только потом — моему Канцлеру.
- Берегини по нашим законам недееспособны, - Бог вытащил следующую сигарету. - Идет с ним - пусть идет. Хоть и жаль, - и он снова глубоко затянулся.
Запись шестнадцатая
- Я вам не верю, - сказал Щек. - Там. За куполом. Есть жизнь. Другая и. лучше.
Иосиф вернулся с отдыха. Спрашивает, как обстоят дела. Я мычу что-то неопределенное: стоит мне сказать что-то конкретное, как он тут же все поймет. Может, он и так все понимает, но воспитание и врожденный такт не позволяют ему это показать.
- Очень хорошо, - отозвался Бог равнодушно. - Пойди и проверь.
Он развлек меня забавной байкой. В местах, где он отдыхал, бьют минеральные источники. Городишко на них стоит небольшой, но с богатой историей. Здешние воды обладают целительной силой, и людей испокон веков тянуло к ним. Начни копать на любой улице — обнажаются древние руины.
Щек посмотрел на Дану - круглые синие глаза на узком, как стебелек, лице.
Какие-то храмы из неизвестного камня, статуи с нездешними ликами — черт знает что. Ходят слухи, что под тамошними холмами — останки последнего из городов некой мифической цивилизации, о которой наши ученые молчат, поскольку не могут ничего объяснить.
- А если. начал он, запинаясь, - если. вы мне покажете?
В Средние века городок был вотчиной алхимиков, которые спускались через старые колодцы в подземелья, отыскивали среди затертых в глину развалин всяческие удивительные предметы и пытались выяснить их применение.
- Что? - удивился Бог.
Алхимиков в один прекрасный день на всякий случай перевешали, колодцы засыпали, но их рукописные труды продолжают бродить по частным коллекциям.
- То, что. там. Чтобы я посмотрел.
Бог присвистнул:
Один из таких коллекционеров за стаканчиком минеральной воды рассказал Иосифу, что у него есть забавный документ, объясняющий, как одушевить неживую материю. Все, что нужно — некий артефакт, наследие сгинувшей цивилизации. В том же трактате есть чертежи, показывающие, как именно соорудить голема, чем снабдить его и прочее.
- Надо же! Щек, ты мне либо веришь, либо нет, либо идешь, либо.
Вот бы нам тот артефакт, усмехнулся Иосиф, глядя мне в глаза.
- Пусть идет, - усмехнулся начальник стражи.
Похоже, это единственное, что нас спасет, хотел сказать он.
- Они лгут, - тонко сказала Дана. - Купол. Не людей спасает от того, что снаружи, а то, что снаружи, спасает от людей.
Запись семнадцатая
- Как витиевато ты изъясняешься, де. то есть берегиня, - Бог равнодушно отвернулся к своей игре. Пробормотал, не поднимая головы: А кто это тебе такое интересное рассказал, а?
Чертова Машина никак не желает существовать самостоятельно!
- Разузнать? - деловито поинтересовался начальник стражи.
С ней можно поиграть в шахматы, но она отключается, поставив Иосифу мат на пятом ходе. Ей можно приказать рассчитать траекторию бильярдного шара и пушечного ядра, спрогнозировать исход футбольного матча и мировой войны. Они не ошибется. Но выполнив задание — остановится. Это не живое существо! Это те же самые счеты, только в миллиард раз сложнее…
Дана снова вздохнула - Щек осторожно сдавил ее плечи.
Аврора чувствует, что дела у меня идут куда хуже, чем даже когда мы перебивались с хлеба на воду. Но помогать мне с Машиной она давно перестала. У нее к ней какое-то странное отношение… В нем есть немного ревности и даже страх… Хотя она понимает, что не может запретить мне заниматься Машиной, потому что без работы я буду как без хребта.
- Фиг ты разузнаешь, - отозвался Бог голосом начальника стражи. После паузы добавил уже своим голосом: - Да и не надо. Зачем. Все равно.
В доме теперь всегда пасмурно, всегда ожидание грозы. Мне кажется, от меня исходит статическое электричество, до того я напряжен и раздражен.
- Там жизнь, - сказала Дана. - там небо. Желтое-желтое небо и синее солнце.
Близняшки Петер и Пауль не желают сидеть у меня на коленях, все норовят сбежать. А когда я пытаюсь удержать их насильно, принимаются плакать. Если бы не они, я бы всерьез задумался о петле.
Бог фыркнул:
Запись восемнадцатая
- Обычно бывает наоборот. Впрочем, там ничего нет ни желтого, ни синего. Ничего.
- Есть, - сказала Дана. - там деревья.
Меня снова пригласил Канцлер.
- Пожалей ее, Щек, - серьезно сказал Бог. - Не надо. Не ходи.
Люк занимал полстены - от пола до потолка.
Он был со мной мил и обходителен. Ни разу не попрекнул меня счетами, которые теперь перевалили за шестизначный рубеж, только ободряюще хлопал по плечу и спрашивал, в чем именно загвоздка.
- После того, как отвалится люк, назад пути не будет, - сказал Бог. - Мне, собственно все равно. Ну почему ты мне не веришь?!
Не зная, что ответить, я — наполовину в шутку, — рассказал ему о том трактате из анекдота Иосифа. Канцлер вежливо посмеялся и угостил меня чудной настойкой на горных травах.
Щек молчал и кусал губы.
Запись девятнадцатая
Дана улыбнулась:
Сегодня перед домом остановился автомобиль — очень похожий на армейский броневик, но выкрашенный в черный цвет.
- Ты увидишь, Щек. Там облака.
Из него вышел курьер — человек с военной выправкой и с пустыми глазами. Передал мне срочную бандероль. От кого, не сообщил.
Люк упал.
Прежде чем Аврора успела выйти на шум мотора, авто скрылось из виду. Не зная, что лежит внутри, я соврал ей, что это доставили изготовленные на заказ детали для Машины.
Никаких деталей там, конечно, не было.
Внутри, обернутая в гербовую ткань, лежала странная книга: в переплете телячьей кожи, без названия, старая-престарая.
Я начал листать: латынь. Какие-то безумные формулы, мистические термины, гравюры, схемы… Пришлось вспомнить университетский курс латыни. Пока ничего не ясно. Завтра продолжу изучать этот загадочный дар.
Запись двадцатая
Показал чертежи Конраду.
Тот со скуки принялся их перерисовывать и тут же из подручного материала что-то мастерить. Спросил раз, что это такое, я что-то невнятное пробурчал, и ему хватило.
Выплатил ему премию.
Иосифу пока ничего не говорил, только предложил ему поискать еще какое-нибудь занятие. Жалование, понятное дело, будет сохранено, заверил я его. Он оскорбился.
«При чем тут деньги?! Никогда в своей жизни я не делал ничего более интересного. Я готов бесплатно работать с тобой до самой гробовой доски, а то и после нее, если позовешь!», — покачал головой он.
А в трактате, между прочим, есть упоминание о том, где искать сам артефакт.
Запись двадцать первая
Устройство, описанное в книге, готово. Установлено на Машину. Разумеется, без артефакта не функционирует.
Не могу в это поверить, но я, похоже, начинаю понимать, как оно может работать. Нет, к науке это не имеет никакого отношения. Тут знания другого порядка… Я бы, наверное, и через десять жизней не научился такому.