— Убей, — глухо сказал связанный.
– Не, он ничего… – возразила Мишель. – А вот его дружок… у него и зада-то нет!
Оскол отвернулся. Никто из служивших ему не решался ранее на отступничество. Должна быть цель дороже жизни — вот, у бывшего друга нашлась такая цель…
Джиллиан задумалась. Подруга права: задница у Кэлума совсем тощая.
— Не желаю более тебя видеть, Лабан.
— Нет!! Лучше убей…
– Хрен с ним, с задом, был бы перед на месте! – засмеялась она, раскрасневшись от вспыхнувшей страсти.
— Прощай. С тобой поступят милосердно.
Мишель тоже засмеялась.
Уже на стене изменник ухитрился вырваться из цепких рук — а, может быть, его и не удерживали. Прыгнул, на мгновение распластался в воздухе, как наконец-то освобожденная птица.
Джиллиан не спускала глаз с Кэлума: худой как щепка, зато большие кисти, стопы и нос. Судя по всему, и член тоже немаленький.
Глухо стукнуло о землю тяжелое тело. Скатилось в ров.
– Ладно, тогда ты берешь Шустрого, а я – его дружка, – прошептала она.
— …Посмотрите, княжна, сирень цветет!..
– Давай так, – пожала плечами Мишель.
Внутренний дворик замка тонул в белом и фиолетовом.
Вся компания завалилась на хату к Шустрому. В квартире холод стоял собачий, поэтому они сели, не снимая пальто, возле газового камина. Джиллиан села на диван и принялась разминать Кэлуму шею. Он отходил от кислоты, и прикосновение показалось ему приятным.
Она похудела и осунулась. Даже не глядя на нее, он ощущал ее присутствие. Он мог бы вообще не глядеть в ее бледное узкое лицо — но взгляд возвращался, как привязанный.
Вчера ночью она пыталась покончить с собой. Попытка была слабая, нерешительная; девочки боятся боли. Ее мучили теперь тоска и стыд — а он делал вид, что ничего не знает. Что ему забыли доложить…
– Какой ты весь напряженный, – сказала Джиллиан.
Странно, как на этом подростковом теле приживаются круглые, будто две половинки луны, тяжелые груди…
– Перенапрягся, – только и сумел выдавить Кэлум в ответ.
Она увидела, как изменился его взгляд. И злобно блеснула глазами — белки тоже временами кусаются…
“Чему уж тут удивляться!” – подумал он, вспоминая события прошедшего вечера.
— Посмотрите, княжна, на сирень. Цветет, как сумасшедшая.
«…Как огненные тени из очага пляшут ночью по белой стене, как пляшут облака в ветреную погоду, как пляшут колосья на желтом поле — так переменчиво было лицо ее… Как озера темнеют и светлеют, ловя отблески солнца — так переменчивы были глаза ее… И глядел на нее господин похититель ее, и удивленным было лицо его…»
– Да уж, перенапрягся немного! – повторил он, нервно посмеиваясь.
Ночью он поднялся на стену. Небо, закрытое полотнищем туч, оставалось беспросветным — зато внизу, под холмом, во множестве тлели костры. Запах дыма глушил все прочие запахи; неприятельский лагерь дремал, пережидая ночь.
Мишель и Шустрый перешептывались, устроившись на полу.
Никто не видел лица Яра Сигги Оскола.
Суровым следует быть полководцу, глядящему на огни вражеского лагеря. Суровым, сосредоточенным, жестким.
– Ты, наверное, думаешь, я шлюха, да? – тихо спросила Мишель. – Так и скажи…
Но Оскол будто и не замечал огней под холмом. Далеко, в темноту, где иззубренной линией тянулся невидимый сейчас горизонт — туда смотрел Оскол, и по лицу его бродила рассеянная улыбка.
Он улыбался. Без мысли и без причины. Он не чуял дыма: травами пахла сырая ночь, весенними буйными травами — и березовым соком.
– Нет… – неуверенно отозвался Шустрый.
– Я раньше в банке работала, в главном отделении, – стала оправдываться она. – Не где-нибудь, а в Королевском банке. Королевский банк Шотландии, слышат?
…А смог бы любить меня, Яр?
– Ага, это на Маунде, – кивнул Шустрый.
Женщина стояла у изголовья. Теперь ей следовало поклониться и покинуть спальню своего господина — но она стояла, и свечка выхватывала из темноты половину ее спокойного, монументально красивого лица.
— Я и так люблю тебя, — сказал он, не подумав.
– Да нет же! Ты про Банк Шотландии подумал, а я в Королевском банке работала! Королевский банк Шотландии, главное отделение – на Сент-Эндрю-сквер.
Неподвижное лицо ее дрогнуло:
— Любят лишь то, что боятся потерять. За что мы так ценим жизнь?..
– А, Королевский банк… – повторил Шустрый, не сводя взгляда с Мишель. – Ну да, Королевский банк…
Он хотел сказать, что ребенок начинает любить мать гораздо раньше, чем осознает ее смертность.
Какая красавица! Карие глаза, алые губы… Помада… Даже на отходняке от ее накрашенных губ у него начались глюки. Шустрый понял, что любит женщин, которые знают толк в помаде – а Мишель явно знача.
Но промолчал, потому слова были излишни.
…Тени прыгали по стенам. По-беличьи неуловимые тени. Поворот головы… Взмах гордого хвоста…
Она почувствовала его возбуждение.
— Ты стал другим, — медленно сказала женщина. — Я вижу. И знаю, почему…
— А ты, — спросил он, чтобы переменить ход ее мыслей, — любишь меня?
– Тогда пойдем туда, – кивнула Мишель на дверь спальни.
Она отвела глаза:
– Угу… Пойдем… в спальню, – улыбнулся Шустрый.
— Люблю ли я воздух, которым дышу?..
Мишель нетерпеливо вскочила, Шустрый кое-как поднялся за ней и поплелся к дверям. По дороге он поймал взгляд Кэлума и подмигнул.
– Ну вот, мы остались вдвоем, – с улыбкой сказала Джиллиан.
– Ага, – согласился Кэлум.
— …Сотка.
Они улеглись на диван. Джиллиан сняла шубку из искусственного меха и укрыла их обоих вместо одеяла. Кэлум с удовольствием смотрел на ее фигурку, обтянутую коротким красным платьем. Теперь руки Джиллиан выглядели вполне нормально – должно быть, раньше у него были глюки из-за кислоты.
Воевода не раз смотрел в лицо смерти.
Твердое тело Кэлума распалило девушку: она не могла понять, толи он такой мускулистый, то ли просто ширококостный. Джиллиан принялась гладить его и тереть в паху сквозь джинсы. Кэлум почувствовал, что у него встало.
Теперь же он не просто вздрогнул. По телу его прошла судорога.
– Да, вот так, хорошо, – тихонько зашептала Джиллиан.
Чужая рука лежала на его плече. Недруг подкрался и коснулся его ладонью; изо всех сил рванувшись, воевода вдруг вспомнил… о матери. О материнском прикосновении; спокойствие, безмятежная радость, материнская рука на щуплом детском плече… Тепло и тишина, умиротворение, наконец-то… Не убирай руки…
— Не надо звать патруль… Обернись, Сотка.
Он начал целовать девушку, потом запустил руку в вырез ее платья, но платье и лифчик оказались слишком тугими, и попытки Кэлума высвободить грудь заставили Джиллиан поморщиться от боли. Тогда он провел ладонью вверх по ее бедру и забрался пальцами ей между ног. Джиллиан высвободилась и спрыгнула с дивана – лишь для того, чтобы раздеться. Кэлум торопливо последовал ее примеру, и тут у него все обвисло. Джиллиан улеглась обратно на диван и притянула Кэлума к себе. У него опять встал, но ненадолго.
Он не стал оборачиваться. Сладкий плен наваждения…
— Я бы хотел, чтобы ты был моим другом, Сотка. Ты предпочитаешь быть врагом?
– В чем дело? Что с тобой? – недовольно спросила Джиллиан.
Скуластый с трудом повернул голову.
Яр Сигги Оскол стоял рядом, и за спиной у него маячили темные фигуры, и поблескивала сталь.
– Это кислота… ну и… в общем, у меня есть девушка. Хелен ее зовут. Короче, я не знаю, вместе мы еще или нет, потому что в последнее время мы постоянно ссорились и я ушел и с ней больше не живу, но мы вроде как все равно встречаемся…
Сколько постов они успели вырезать?..
– А я замуж за тебя не собираюсь: перепихнулись – и разбежались, ясно?
— Лабан был твоим другом, — с трудом выговорил воевода. — Где теперь Лабан? Во рву?
– Ясно…
— Это ты подтолкнул его к предательству?
Кэлум посмотрел на обнаженную Джиллиан и сам не заметил, как у него снова встало.
— Тебя нельзя предать! Лиса отгрызет собственную лапу, если лапа попала в капкан. Значит ли это, что лиса предает охотника?..
Прикрывшись шубкой, они занялись любовью. Союз основывался не на глубокой душевной привязанности, а на трении гениталий, но они увлеклись процессом, и Джиллиан довольно быстро кончила. Кэлум кончил после нее и был очень доволен собой: в какой-то момент он не был уверен, что сумеет сдержаться. Он огорченно подумал, что способен на большее – если б не кислота, да еще Боби и разные тараканы в голове… Впрочем, учитывая все обстоятельства, получилось совсем неплохо.
Пусть они слушают, те, что стоят у Оскола за спиной. Пусть слышат.
Удовлетворенная Джиллиан была бы не прочь повторить еще разок, но по крайней мере он сумел сдержаться и кончил после нее. В общем, пока сойдет.
Негромкий смешок:
– Неплохо перепихнулись, – призналась она перед тем, как оба провалились в сон.
— Хорошо… Это ты подтолкнул его к самоубийству?
Через какое-то время Джиллиан зашевелилась, и Кэлум проснулся, но сделал вид, что крепко спит. Она встала и принялась одеваться. Услышав перешептывание, Кэлум сообразил, что в комнату вошла Мишель. Он вспомнил, что лежит совсем голый, и, смутившись, потянул на себя шубку, прикрывая интимные места.
Самоубийство…
– Как ночь прошла? – шепотом спросила Джиллиан у подруги.
– Хреново. Прям девственник какой-то, мать его – понятия не имел, что делать, так и не встал у него. Говорил, что все из-за долбаной кислоты… – Мишель расплакалась, потом с интересом спросила: – А у тебя как?
— Лабан слишком ценил свободу… которой ты его лишил. Его ненависть к тебе была сильнее желания жить…
Джиллиан натянула платье и задумалась. Кэлум чуть не лопнул от нетерпения.
Пение цикад.
– Не красавец, конечно, атак ничего, – наконец сказала она. – Ох, бедняжка Мишель… такой облом… Надо было тебе его отдать. – Джиллиан кивнула на Кэлума, который почувствовал приятное тепло в паху.
— Мы давно знакомы, Сотка… Теперь Лабан умер. И мы встретились. И ты все понимаешь.
Мишель вытерла слезы, размазав по лицу тушь. Джиллиан собралась было сказать об этом, но Мишель ее перебила:
Осознание гибели. Тот, кто много повидал, не вправе так остро, так по-детски тосковать… Скуластый растянул губы в подобии усмешки:
– Просто с Аланом все было так здорово. То есть поначалу был полный отпад, пока он не спутался с этой шлюхой. Потом-то стало совсем хреново, но вначале… Лучше не бывает!
— Ты явился, чтобы забрать меня на место Лабана?.. Твоего друга?
Ой, нехорошо дрогнул его голос, произнося последнее слово.
– Да уж… – прошептала Джиллиан, впервые задумавшись о том, каков Алан был в постели. Про размазанную тушь упоминать пока явно не стоило. Джиллиан потрясла Кэлума за плечо. – Эй, Кэлум, пора вставать! Просыпайся, мне нужна моя шуба – мы уходим.
— Ты славно устроился, Оскол. Выбираешь друзей из числа рабов, а рабов делаешь друзьями. Экономно… Но я понял тебя. Иди. Я догоню.
– А, нуда… – пробормотал Кэлум, открывая глаза. В мозгах была каша, все тело болело, точно избитое. По крайней мере действие кислоты закончилось, и глюки прошли. – Дайте хоть штаны надеть, – попросил он.
Осмелев в отсутствие луны, сияют, как безумные, звезды.
Девушки отошли в сторонку.
— Как знаешь… — медленно проговорил Оскол. — Но знай, что я не буду долго ждать.
– Мы не будем подглядывать, честное слово, – пообещала Джиллиан.
— Я не задержусь… ступай.
Мишель засмеялась, и в ее смехе Кэлуму почудились хищные нотки, да и черные от размазанной туши глазницы выглядели жутковато.
Едва различимый голос травы, приминаемой каблуком. Тишина.
Он натянул трусы и джинсы, потом отдал Джиллиан ее шубку.
Скуластый Сотка посмотрел на небо, и яростный свет звезд преломился в мутной капле, ползущей по впалой щеке.
А потом звезды отразились на узком лезвии.
«Лиса отгрызает собственную лапу…»
– Ну, ладно, пока, девчонки… Джиллиан, у тебя есть телефончик? – нерешительно спросил Кэлум. Он и сам не знал, захочет ли снова с ней увидеться, но почему бы не предложить? Вообще-то ему показалось, что у Джиллиан немного с головой не в порядке.
— У тебя никогда не будет друзей, Оскол! Потому что рабы…
– Вот еще, мой телефончик захотел! Лучше свой оставь, – ответила она, передавая ему ручку и обрывок бумаги, который оказался рождественским лотерейным билетом “Клуба 86”. – Ты ведь уже взял у меня лотерейки? – спросила Джиллиан.
Кровь.
– Пять штук! – ответил Кэлум, записывая свой номер на обратной стороне билета.
Джиллиан посмотрела на Кэлума, перевела взгляд на Мишель, потом обратно на Кэлума.
«И ужаснулась обезглавленная армия, и случились смуты и раздоры… И отступили, часто оглядываясь, тем более что сам князь отдал приказ снять осаду… И прислал взамен армии парламетеров — пышных, в золоте и в страхе, потому что нет ничего злее, чем встретить однажды оскольского выродка — и не бежать без оглядки…»
– Теперь, если я захочу тебя увидеть, то позвоню, а то терпеть не могу, когда парни начинают названивать: “Эй, Джиллиан, пошли погуляем!” – передразнила она противным голосом, затем обвила руками обнаженный торс Кэлума и прошептала: – Мы еще потрахаемся, совсем скоро, да?
Утром за Яной не пришли. И компаньонка сказала, что господин занят приемом посланцев от князя, отца ее, и потому позволяет ей побыть в одиночестве; и она обрадовалась одиночеству, как никогда не радовалась, и села на окно — наблюдать за стрижами…
– Ну… в общем, – бессвязно пробормотал он. – Ну, да… Типа того.
И проходили час за часом, но она не скучала. Нет; другое чувство наваливалось на нее, и то была не скука, и не обычная тоска по дому. Пустота наваливалась на княжну. Леденящая пустота. Бессилие и чувство потери. И осознание собственного ничтожества.
Ему вдруг вспомнилась увиденная в какой-то передаче о природе сцена: самка богомола откусывает самцу голову во время спаривания. Глядя вслед уходящим подругам, Кэлум подумал, что легко может представить себе поцелуй с Джиллиан, который закончится точно так же, как спаривание у богомолов.
Слабость и головная боль.
Она испугалась.
Оставшись один, Кэлум уселся перед телевизором, смотрел утреннюю программу и курил сигарету за сигаретой. Он сунул руку в трусы, потер ладонью в паху – на пальцах остался запах Джиллиан. Кэлум подумал о Хелен и Боби, и настроение испортилось. Тогда он заставил себя поставить чайник.
И позвала компаньонку. И, сдерживая слезы, пожаловалась на внезапную хворь; женщина выслушала все признаки болезни — и спрятала глаза.
В комнату вошел сияющий Шустрый.
— Вы здоровы, княжна…
– Как ночка прошла? – спросил Кэлум.
Яна заплакала.
– Классно, старик! Лучше не бывает! Эта Мишель – клевая телка! Из Королевского банка, это тебе не хухры-мухры! И трахаться готова во все дырки, не остановишь! Но Шустрый – жеребец тот еще, не импотент какой-нибудь!
Ей не помогут… Она одинока. Она беспомощна. Она осиротела…
– Короче, вставил ей по полной программе, а? – без особого интереса спросил Кэлум.
И сквозь отдаленный шум в ушах она слышала, как женщина сухо говорит кому-то, чтобы сию секунду шел за Яром. За Яром… За Яром…
– Да я ее просто порвал! На байке ей больше не ездить. А у меня теперь крупный счет в Королевском банке. Я сделал несколько приличных вкладов и только раз снял со счета – ну, ты меня понял, надеюсь. А
Яр, Яр… Вспышки света перед зажмуренными глазами.
уж какие там проценты! Надо было мне ей сказать, что если кому из подружек нужна помощь, пусть ко мне их присылает – лучше Шустрого не найдешь! Тра-ля-ля! – запел Шустрый, двигая бедрами вперед-назад. – Шустрый – лучший жеребец! Та-да-дам! В этом деле просто спец! Та-да-дам!
А потом качнулся под ногами пол, и в распахнувшуюся дверь шагнуло солнце. И затопило комнату теплом и покоем, и не жгло — заливало собой жизнь, наполняло, изгоняя сосущую пустоту…
Пусть себе танцует, решил Кэлум и не стал говорить, что Мишель была другого мнения. Настроения не было ловить приятеля на вранье: из головы не выходили мысли о Боби. Когда он на самом деле умер? Ведь это случилось задолго до вчерашней ночи.
– А у тебя как? – вдруг спросил Шустрый, ухмыляясь. – Как тебе Джиллиан?
Она очнулась. Немного кружилась голова; посреди комнаты стоял Оскол, и она сперва шагнула навстречу, намереваясь коснуться его — а потом все поняла и отшатнулась.
– Да так себе. Сам виноват – все из-за кислоты. Шустрый глянул на него с преувеличенным презрением.
– Кэлли, старик, нуты, блин, ваше! Посмотри на меня – у меня просто на лбу написано “Круче всех”, и любая отрава мне не помеха. Вот в чем разница между опытным мужиком и остальными.
— Это конец… — сказал со стороны ее собственный, но на удивление спокойный и ровный голос.
– Нуда, наверное, это либо есть, либо нет, – устало согласился Кэлум.
И ОН поморщился:
– Верно, Кэл, это врожденный талант! Без него никакая “Камасутра” не поможет.
— Все совсем не так страшно, княжна. Вы слишком впечатлительны…
У Кэлума все не выходил из головы Боби, а тут еще и Джиллиан вспомнилась.
Она слепо шагнула к окну — и очнулась только тогда, когда позолоченные прутья решетки оставили на ее лице две красные горячие полосы.
– Я как-то документальный фильм видел, про богомолов – насекомые такие, знаешь?
«…и отвергал золото и не соглашался на титулы. Только княжну в жены, да наследство за ней, да договор со старым князем, тот, что дороже денег. И как ни вертелись послы — ничего иного не могли добиться, а время шло, за свою шкуру боялись, ПРИВЯЗАТЬСЯ к Осколу не хотели… И посылали почтовых голубей туда-сюда, и князь готов был дать согласие…»
– Ага… Вид у этих тварей – просто жуть.
Он лег спать перед рассветом — но не сомкнул глаз.
– Короче, богомолиха откусывает богомолу башку, пока он ее трахает… Ну, то есть я не про богомолов, а про баб и мужиков, понимаешь?
И проходили час за часом, но он не спал. Нет; другое чувство наваливалось на него, и то не был страх и не была тоска. Пустота наваливалась на Оскола. Леденящая пустота. Бессилие и чувство потери.
Шустрый озадаченно посмотрел на него.
Потеря. Потеря. Но ведь он приобрел?!
– Что за хрень ты несешь?
Вставало солнце, и оживал осажденный замок. И Оскол знал, что стоит подняться, пройти в покои к плененной княжне — и солнце глянет с лица ее, не жгучее — нет, теплое и родное, отгонит сосущую пустоту, зальет собой темные закоулки его сумрачной души…
Кэлум свесил голову, а ладонь ко лбу поднес. Шустрый понял, что приятель лицо пытается прикрыть.
«У тебя никогда не будет друзей, Оскол! Потому что рабы…»
– Мы… мы ведь пацана видели… – помолчав, заговорил Кэлум взволнованным, прерывающимся голосом. – Боби… мы видели, как Боби умер… как же мы могли… будто ничего не случилось… ну, то есть…
— Я знаю, — сказал он, глядя на солнце.
Шустрый сел на диван рядом с Кэлумом, чувствуя себя ужасно неловко. Пару раз он открыл было рот, но не издал ни звука. “Может, так и надо, – подумал Шустрый. – Лучше уж промолчать, чем ляпнуть что попало”. Может, и хорошо, что он ничего не может сказать другу, который прячет от него лицо. Молчание затянулось надолго.
В пение птиц вплелась высокая монотонная нота — он не сразу понял, что это боль. Острая боль в сердце.
– Что за хрень показывают? – наконец спросил Шустрый, глядя в экран телевизора.
Кэлум поднял голову и посмотрел на приятеля.
«Любят лишь то, что боятся потерять. За что мы так любим жизнь?»
– Утренняя программа. Пожалуй, пора бы позавтракать.
— Я боюсь потерять, — сказал он шепотом. — Но пройдет еще несколько дней, и я НИКОГДА ее не потеряю… Только смерть разлучит нас…
– Вот это в точку, старик! Пойду сгоняю за булочками и молоком. – Шустрый посмотрел на Кэлума, радуясь, что неловкость прошла. – Интересно, чем теперь дело кончится?
«Люблю ли я воздух, которым дышу?..»
Кэлум подумал про Боби. Борзый он был пацан, никогда никого не слушал, вечно ходил с этакой ухмылочкой, будто все вокруг ему должны.
– Хрен его знает. Только мы тут по-любому ни при чем. Скажем, что подумали, будто Боби отрубился. Хотели помочь ему дойти до дому. Джиллиан и Мишель подтвердят. Скажем, что на нас напали эти отморозки. Их-то и загребут.
…Она пахла древесными почками.
– Так ведь Боби от передоза загнулся, – возразил Шустрый.
Возможно, он придумал этот запах. Возможно, всякая человеческая дочка раз в жизни напоминает новорожденный листок. Когда подросток перерождается, выпускает на волю девушку, когда все эти диковатые взгляды и острые плечи отходят, опадают, будто тесная оболочка…
– Зато эти козлы получат по заслугам. Они же безбашенные, могли запросто его угробить. Выбора нет: или их повяжут, или нас – так уж лучше их.
— Яна… Ваш отец дал согласие на нашу свадьбу.
Шустрый смотрел, как солнце встает над домами напротив: город просыпался. Демоны, о которых они с Кэлумом часто болтали, разбежались: парни на тусовке, банда озверевших фанатов, Боби, Джиллиан и Мишель-Королевский банк. Ох уж эта сучка Мишель. “Все из-за кислоты, – с горечью подумал Шустрый. – Телка-то ничего, надо было ее все-таки трахнуть”.
Покорно опущенные ресницы.
Впрочем, кошмар закончился – солнце встает, и они все еще живы-здоровы.
Сколько времени прошло с момента, когда он впервые увидел ее? Четырнадцать дней? Пятнадцать?
– Верно, – согласился Шустрый. – Пусть лучше их повяжут, чем нас.
Ох, какие она бросала взгляды. Как металась из угла в угол — молния, свободная белка в четырех стенах. Пусти в лес — только хвост мелькнул бы…
Кэлуму показалось, что возле дома затормозила машина и по лестнице затопали тяжелые шаги – человека два, не меньше. “Паранойя, – подумал он. – Просто еще от кислоты не отошел, отходняк продолжается”.
Белка.
Он смотрел на ее губы. На капельки пота над плотно сжатым ртом. Собственно, все это и так принадлежит ему — до самой смерти, его смерти или ее…
Ее отец мог бы и не давать своего согласия.
Но он дал его, потому что любит дочь.
ТРОФЕЙ
Потому что…
Должно же быть приятно.
Лиса отгрызает собственную лапу.
— Яна, неужели вы так ничего и не скажете мне?
Голубая стена, перед глазами – спинка старой коричневой кушетки с вельветовой обивкой, локтями девушка оперлась на подушки, он склонился сзади, крупные ладони почти обхватывают ее за талию. Его член в ней, движется в странном настойчивом ритме. Слышатся звуки удовольствия, которые издает мужчина.
Один взгляд. На мгновение возвращается прежняя белочка. Ресницы дрожат. Падает прядь, закрывая лицо…
Сара знает, что ей должно быть приятно.
Так дрожит паутина перед рассветом, стряхивая росу. Так падает еловая лапа…
Ага, должно быть приятно, да только особого удовольствия не чувствуется. Сара пытается обдумать этот факт, и ей в голову приходит, что, возможно, причина в том, что в комнате слишком прохладно, чтобы находиться здесь нагишом. Внимания обращать на это не следует, конечно; впрочем, она бы и не обращала, если бы не зуб. Болит, зараза. Вот она и обдумывает каждое движение, ощущает себя на кушетке, распростертую перед Гэвином, как продолжение его члена, но ведь вся суть секса заключается в том, чтобы вообще не думать. Все же довольно трудно следовать этому правилу, когда зуб болит, а вдобавок она еще и стала объектом Гэвиновых голливудских приемчиков соблазнения, которые словно сошли с экранов дурацких фильмов. Вот музыка меняется, и пара приступает к делу. Пункт первый: прелюдия. Второй: проникновение. Третий: смена позиций. Четвертый: оргазм (разумеется, одновременный). Гэвин время от времени бормочет: “Ты потрясная…” или “У тебя роскошное тело”, желая польстить Саре, но в целом производит впечатление деревянной марионетки, которая тщится вспомнить свою роль.
— Яна!!
Он не кричал. Но от звука его голоса содрогнулась не только княжна — слуги на лестнице содрогнулись тоже. И стражи у моста.
Гэвин надеется, что непреодолимая сила церемоний и ритуалов, вовремя сказанные слова и произведенные жесты проложат крепкие швы в новом костюме, который займет почетное место в гардеробе, битком набитом социальными материями жизни. Гэвину не занимать воображения, он словно единственный ребенок в семье, который играет в одиночестве, расставляя целые армии солдатиков для битвы на ковре; однако воспитание не одарило его быстрым умом и способностью строить запасные планы, если в сложной и последовательной психологической стратегии соблазнения что-то пошло наперекосяк.
— Яна…
Минувшей ночью в клубе он наглотался экстази, это всегда помогало. Гэвин взял за правило перецеловать всех девчонок в компании (прошлой ночью это понятие включало всех девчонок в клубе), но когда дело дошло до Сары, он скользнул языком ей в рот, душой – в ее глаза, а руку положил девушке на поясницу, где его ладонь, похоже, обосновалась надолго.
Ох, какой она бросила взгляд. На такой взгляд нанизывать можно, как на вертел…
Для Сары подобные знаки внимания служили желанным подтверждением ее разрыва с Виктором. Совсем недавно она почти осознала, что парни принимают ее расстроенный взгляд за взгляд, говорящий “а-ну-отвали-на-хрен”. И вот, пока клубная молодежь танцевала в мерцающих лучах стробоскопов, а колонки гоняли самые низкие басы через их тела, Гэвин и Сара оказались в объятиях друг друга, что стало для обоих сюрпризом, который, впрочем, трудно было назвать неприятным.
Гэвина заворожила текучая привлекательность, сквозящая во взгляде Сары, и гипнотизирующее движение ее губ, покрытых красной помадой. Сара, в свою очередь, поразилась, насколько ей понравился Гэвин: его глубокий проникновенный взгляд, непринужденная улыбка, которая, впрочем, могла показаться слегка наигранной – ведь пока он встречался с Л иней, Сара терпеть его не могла.
Ухмыляется скуластый Сотка. Щерит кровавую рану на горле.
Но прошлым вечером ей было приятно его прикосновение. Довольно интимное, но без грязи. Она ответила взаимностью: начала с поглаживаний его шеи и продолжила массаж уже активнее, заставляя МДМА распространиться по его телу, пока оно не запульсировало, как открытая рана.
Сотка выбрал…
Они выскочили в холод раннего утра и взяли такси до дома Гэвина, где долго сидели, обнимались, снимали один предмет одежды за другим и между поцелуями, в забытьи взаимного узнавания, ласкали друг друга. Гэвин объяснил, что о полноценном сексе речи пока не идет, что Сару особо не обрадовало, но тут уж ничего не поделаешь. Позже, когда действие МДМА ослабело, и усталость угнездилась в их телах, они провалились в коматозный сон на кушетке напротив газового камина.
И я выбрал тоже.
Сара проснулась от того, что Гэвин ее ласкал. Ее тело немедленно ответило взаимностью, но в мыслях что-то мешалось. МДМА уже переставал действовать, обстоятельства сменились, но она чувствовала, что Гэвин этого не осознает. Саре не хотелось начинать с самого начала, и все же было бы неплохо, чтобы Гэвин как-то дал понять, что он тоже знает: все по-другому, условия необходимо изменить, договоренности – пересмотреть. Атут еще зубная боль. Напрасно Сара решила, что проблем с зубом мудрости больше не будет: такие вещи не проходят, наступает лишь непродолжительное облегчение. И вот боль вернулась.
— …Слушайте меня, княжна. Сейчас, сию секунду… вы отправитесь домой.
Да еще как вернулась, терзая Сару с настойчивым, мстительным злорадством.
Тишина.
Гэвин проснулся. Его напряженный член пульсировал. Мужчина стянул покрывало и немного удивился, заметив наготу – и свою, и Сары. Потом глубоко вдохнул и понял: это же чудо. Как в лотерею выиграть. В мысли вклинилась легкая паранойя: может выйти так, что возбуждение не приведет к ожидаемому результату. Необходимо сделать это сейчас, иначе Сара решит, что он парень со странностями. Надо доставить ей удовольствие, особенно учитывая слова, которые они говорили друг другу прошлой ночью. Пока ему не удалось осуществить это, в самом “проникновенном” смысле этого слова. А бывает ли по-другому, задумался он. Гэвин знал, что женщинам нравятся ребята с воображением, ребята, которые умеют пустить в ход язык и пальцы, но в конце-то концов всем хотелось потрахаться, а ночью до дела так и не дошло. Да, совершенно необходимо доставить ей удовольствие. В этом вся соль. Гэвин облизал пересохшие губы, и, чувствуя, как сознание отступает на задний план, а движение полностью захватывает его, вытянул руки и ощутил, как его ладони устремляются к ней, словно самонаводящиеся ракеты.
…Холм покрыт черными язвами кострищ. Поднимается солнце — и сейчас на старых угольях тоже высыхает роса…
Так и вышло, что Сара стояла на коленях и двигалась, как механическая кукла, а Гэвин входил в нее под различными углами, сопровождая каждое движение неизменными стонами, которые диссонировали с самой идеей страстности. Хуже того, каждый раз, когда Саре уже грозило подчиниться, а ощущения превозмогали зубную боль, Гэвин останавливался, выходил из нее и менял позу, как конвейерный рабочий, которому пришло время уступить место напарнику. В какой-то момент Сара была готова кричать от отчаяния. Однако, как ни удивительно, они достигли почти одновременного оргазма. Она кончила первой, Гэвин сразу же за ней. Сара содрогалась в ритме его движений, в ритме зубной боли, в ритме собственного отчаяния и повторяла:
— Вы отправитесь к отцу… послы довезут вас. Вы будете уходить все дальше и дальше, и с каждым часом… вам будет становиться все хуже. Но вы не повернете назад.
– Не двигайся, мать твою, и не кончай!
Тишина.
Гэвин не останавливался и, чувствуя, как сотрясается ее тело, думал, что лишь по-настоящему отважный мужчина решится нарушить оба запрета перед лицом подобной свирепости.
…Он будет стоять на стене и смотреть. Маленький отряд скроется в лесу — но он будет стоять надо рвом, где погиб Лабан…
Итак, достигнутый результат можно было счесть вполне удовлетворительным, однако надоедливая зубная боль не давала Саре расслабиться и заставляла ее размышлять, стоит ли вновь решаться на приключения подобного рода в компании Гэвина.
И ветер будет пахнуть застарелой гарью.
Девушка поерзала в его объятиях, затем высвободилась и села на кушетке.
— Иди! И не вздумай вернуться. Иди, не оборачивайся, сожми зубы, я знаю, ты сумеешь… и ведь не так много прошло времени. Важно — выдержать первый удар. И выдержать шлейф тоски — тоже важно. Но самое главное — знать, что и боль когда-нибудь кончится. Все это пройдет, княжна, я знаю… Иди.
– Ну что такое? – протянул он сонно и капризно, как ребенок, у которого забияка решил отобрать конфетку.
Вот теперь она смотрит.
Сара приложила ладонь к щеке и ощупала десну кончиком языка. Сквозь вездесущую завесу тупой боли прорвался острый спазм. Она застонала.
– Что? – Гэвин продрал глаза.
Впервые за все это время она смотрит ему в лицо без страха и без ненависти. Что за чувство сидит на дне ее глаз? Удивление?
– У меня зуб болит, – ответила Сара. Говорить было больно, но после этих слов она
— Я не хочу терять тебя!! Лучше откажусь — чтобы никогда не забыть… Я лишусь тебя и потеряю покой, но это лучше, чем… навеки присвоить тебя и потерять душу. Пусть убегает ручей, пусть оставляет после себя сушь… это правильнее, чем завалить песком и камнями его единственный источник. Счастье бывает только там, где возможна потеря…
осознала, что боль просто невыносимая.
Он сдержался, чтобы не коснуться ее. Чтобы не взять за руку. Лишнее прикосновение — лишние страдания в будущем…
– Парацетамол хочешь?
Она смотрела. Не девочка. Не удивленный испуганный подросток — женщина смотрела из ее глаз, еще не мудрая, но стоящая на пороге понимания. Пройдет совсем немного времени — и она ПОЙМЕТ…
– Я хочу к зубному! – рявкнула она, преодолевая спазмы и поддерживая челюсть, чтобы было легче говорить.
Сама не осознавая зачем, она шагнула ему навстречу.
Это и есть самое плохое в боли подобного рода: как только признаешь ее существование, она все соки из тебя вытянет.
— Прощайте, княжна. Мы не встретимся больше никогда.
«…века. И на месте замка теперь развалины и пустошь.
Это было давно. Так давно, что и не упомнить…»
– Так… Ага… – Гэвин поднялся. Точно, зубная боль, вспомнил он, Сара говорила про нее вечером. Тогда можно было потерпеть, зато сейчас, наверное, боль усилилась. – Ща поищу телефончик. Придется к какому-нибудь барыге из неотложки, сегодня ж воскресенье и все такое.
– Мне просто надо к зубному, – простонала Сара.
Гэвин присел на стул и принялся листать телефонный справочник. Под руку попался листок из блокнота – чьи-то номера, какие-то загогулины и надпись большими буквами в жирной рамке: “ПОКОРМИ СПАР-КИ”. Мамин кот. Точно, он обещал его покормить. Бедный засранец, наверное, уже оголодал.
Он набрал номер, отысканный в справочнике, и толстенный том захлопнулся. Кот, изображенный на обложке, смотрел на Гэвина осуждающе, словно порицая его.
На том конце провода раздался голос.
Саре подумалось, что Гэвин выглядит довольно странно: сидит голый и разговаривает по телефону с дантистом или регистраторшей. У него был обрезанный член. Сара впервые спала с парнем, у которого был обрезанный член; вообще-то она впервые видела обрезанный член. Захотелось поинтересоваться, почему Гэвин сделал обрезание. По религиозным соображениям? По медицинским? По соображениям гигиены? Или из-за секса? В журналах пишут, что обрезанный член больше нравится женщинам, но она сама разницы не почувствовала. Надо спросить… Больно!
Черт, как больно!
Гэвин все еще говорил по телефону:
– Да, это срочно. Нет, не подождет.
Сара подняла голову и почувствовала, что ей начинает нравиться Гэвин, его позитивный настрой, отсутствие колебаний и то, как он ставил ее интересы на первое место. Она попыталась как-нибудь выразить свою благодарность, но никак не могла поймать его взгляд. К тому же ей на лицо упали волосы.
– Так, Драмсхью-Гарденс, двадцать пять. В двенадцать часов. А пораньше нельзя? Так… Ладно, спасибо.
Он положил трубку и посмотрел на Сару: