ПУЛЯ ДУМ-ДУМ

КАРТЕР БРАУН

Глава 1

Мы стояли на крыльце и через широко распахнутую входную дверь, особо не обнаруживаясь, заглядывали в тускло освещенный коридор, ведущий, казалось, в некий загробный мир. С того самого момента, как я заглушил мотор своей машины, тишина, просто оглушительная тишина становилась все пронзительнее.

– Лейтенант, – послышался замогильный голос сержанта Полника, – вам не кажется, что в доме никого нет?

– Ты хочешь сказать, ни одной живой души? – уныло спросил я.

– Видите ли.., тот звонок в офис шерифа с сообщением об убийстве.., не мог он быть просто розыгрышем, а? – спросил Полник без всякой уверенности, в его голосе не звучало даже надежды.

Я снова надавил пальцем на кнопку звонка и в пятый раз услышал его замогильный перезвон в коридоре. Я прекрасно помнил, что, когда мы прибыли сюда, входная дверь была открыта, я продолжал трезвонить исключительно для успокоения совести.

– Почему бы нам не войти в дом и не посмотреть? – выпалил я.

– Конечно, лейтенант, почему бы и нет? – пробормотал Полник, не сдвинувшись ни на дюйм с места и продолжая стоять как вкопанный.

Я осторожно закурил и принялся обдумывать ситуацию, чувствуя, как мурашки бегают у меня по позвоночнику, и искренне надеясь, что это вызвано исключительно необычным стечением обстоятельств, а вовсе не тем, что какой-то злой дух провел по моей спине своими ледяными пальцами.

В офис шерифа поступил анонимный звонок, и вежливый женский голос назвал адрес, добавив: \"Мы обнаружили здесь мерзкий и, кажется, свежий труп. Будьте любезны убрать его побыстрее\", и дама повесила трубку.

Дом сам по себе представлял какое-то реальное воплощение фильма ужасов – этакое готическое чудовище, источающее запах гниения; казалось, что вот-вот здесь начнется полуночный шабаш, разверзнется ад кромешный. В общем, волосы у меня на затылке встали дыбом, и я подумал, что они имеют на это полное право.

– Так я подожду вас, лейтенант, – заискивающе произнес Полник. – Я прослежу, чтобы никто не проник в дом, пока вы будете там, ладно?

– К черту! – рявкнул я. – Ты сможешь проследить лишь за траекторией моего полета оттуда. Даже не моего, а моего тела.

– Да, сэр, лейтенант Уилер. – Он обнажил свои зубы в гримасе, долженствующей изобразить улыбку. – Если с вами что-то случится, лейтенант, сразу кричите.

– И тогда ты прямиком бросишься наутек к машине? – зарычал я. – Мы вместе пойдем в дом. Это приказ!

– Слушаюсь, лейтенант, – пролепетал он в отчаянии.

Итак, мы вошли в дом; моя правая рука крепко сжимала локоть Полника, подталкивая его вперед, как упрямого динозавра.

Тускло освещенный коридор тянулся сплошной прямой линией по всей длине дома; с обеих его сторон имелось бесчисленное количество дверей. Гигантская люстра ненадежно свисала с потрескавшегося потолка у нас над головами. Примерно половина ее лампочек уже перегорела, а оставшиеся бросали отвратительный голубоватый свет, который идеально подошел бы для средневековой камеры пыток.

Сержант пальцем указал на вторую дверь слева.

– Сдается, там кто-то есть, лейтенант, – проницательно заметил он. – Иначе зачем бы они оставили зажженным свет, а?

– Почему бы тебе не пойти и не посмотреть? – предложил я.

– Ой, лейтенант! – Наспех вырубленные формы его топорного лица преобразились и теперь отдаленно напоминали рельеф болот Луизианы. – Давайте вместе посмотрим, а?

Дверь закрывала штора из нанизанных на шпагаты бус, и она тихонько побрякивала, когда я просовывался через нее, продолжая крепко держать Полника за локоть. Очутившись в гостиной, мы вроде бы перенеслись на пятьдесят лет назад. Обстановка комнаты свидетельствовала об удивительной безвкусице хозяина: захламлена донельзя и обита диких цветов ситцем. В дальнем углу возвышался огромный, неуклюжий, в пожелтевших пятнах бар с массивным, окрашенным под янтарь зеркалом на задней стенке.

– О Господи, – перевел я дух. – Что это?

– Высший класс, да, лейтенант? – спросил Полник с идиотским благоговением.

– Ну, если ты так считаешь, сержант, – отозвался я, – то быть посему.

Он тряс головой и в восхищении оглядывался по сторонам.

– Конечно, это именно то, что я называю высшим классом. Цветочная обивка – это же настоящий уют.

Некоторые люди умеют жить красиво, а, лейтенант?

– Наверное, – выдавил я из себя.

– Если бы мы с женой… – Он снова обходил комнату, вертя головой и пытаясь запомнить каждую поразившую его деталь, пока не зацепился каблуком за дырку в протертом ковре; вдруг он с испуганным воплем скрылся за огромной кушеткой. Я терпеливо ждал. Примерно через пять секунд из-за спинки кушетки появилась его физиономия с выражением крайней степени торжества.

– Лейтенант! – заорал он. – Я нашел!

– Нашел – что?

– Труп, – задыхаясь, сказал он. – Здесь, прямо на полу лежит.

Пока Полник поднимался на ноги, я быстро двинулся к кушетке. Обойдя ее вокруг, я понял, что он не шутит. Труп распростерся на ковре лицом вниз и явно принадлежал женщине. Длинные черные волосы падали на плечи, а черное, туго облегающее трико подчеркивало гордый высокий изгиб ее ягодиц. Стройные, красивой формы ноги были безобразно вывернуты наружу, так что странная поза убитой делала ее тело похожим на букву \"Т\".

– Господи! – взволнованно пробормотал Полник. – Кто бы это ни сотворил, он, должно быть, сломал ей ноги. Зачем понадобилось такое делать? Не иначе, это какой-то псих ненормальный.

– Ты уверен, что они сломаны? – спросил я с сомнением.

Он наклонился, ухватился за лодыжку и от неожиданности подпрыгнул едва ли не на целый фут.

– Черт! – завопил Полник. – Она шевельнулась!..

Лодыжка и впрямь продолжала двигаться, а вместе с ней вся нога, описывая грациозный полукруг, пока не выпрямилась в одну ровную линию с туловищем. В следующее мгновение к ней присоединилась вторая нога, потом труп перевернулся на спину, и два блестящих, тернового цвета глаза холодно уставились на нас.

– Уже дошло до того, что девушка не может позволить себе поупражняться, потому что парочка извращенцев грубо с ней обращается, – презрительно заметила недавняя покойница хриплым голосом.

– Привет! – Голос Полника понизился на две октавы, вернувшись к своему привычному глубокому басу. – Она не мертва, лейтенант.

Темноволосый труп не собирался садиться. Плотно облегающее тело трико, похоже, из пульверизатора распылили на высокие, упругие груди, бедра и ноги девушки.

– Черт побери, кто вы такие? – проворчала она без особого интереса и злобы.

– Я – лейтенант Уилер из службы шерифа, а это – сержант Полник. А вы кто?

– Седеет Кэмпбелл, – ответила девушка и выжидающе взглянула на нас. Прошло несколько секунд. Мы с сержантом тупо уставились друг на друга. – Мне кажется, вы ничего не слышали обо мне, не так ли?

– А мы должны были что-то слышать? – поинтересовался я.

– Может, да, а может, нет, – безразлично ответила Селест Кэмпбелл. – Я просто подумала… – Она наклонилась вперед и в таком положении оставалась какой-то миг, потом ухватилась за правую лодыжку, с легкостью забросила ногу за голову, водрузив пятку на затылок, и оставила ее там. – Видите? – весело спросила она. – Я – акробатка, женщина-\"змея\". У меня это хорошо получается. Я одна из лучших в нашем деле.

– Да, замечательно, – равнодушно согласился я. – Очень хорошо, очень остроумно. А теперь послушайте: кто-то позвонил шерифу и сообщил, что совершено убийство. Вот почему мы здесь. Ради Христа, верните свою ногу в то положение, в котором ей надлежит быть, пока она совсем не отвалилась.

Она послушно убрала ногу из-за головы и опустила ее рядом с другой.

– Поп ждет вас в гараже, лейтенант, – небрежно заметила она. – Он там с телом.

Марина и Сергей Дяченко

– Ладно, надеюсь, Поп не завязался в узел, – проворчал Полник.

Подземный ветер

– О нет! – радостно воскликнула Селест Кэмпбелл. – Он не акробат. Он владелец этого дома, только и всего.

– Он ваш отец? – предположил я.

– Нет, нет, – ответила она. – Поп Ливви – это его имя.

Я поведу тебя в далекий край… («Лесная Песнь»)
– Шерифу звонила женщина, – сказал я.

– Да, – согласилась она. – Поп попросил меня позвонить. Он сказал, что останется дежурить возле тела.

Селест Кэмпбелл вскочила на ноги и без всяких усилий прогнулась от талии назад. Ее раздвинутые бедра и таз выпирали вперед, под облегающим трико четко проступил бугорок ее лобка, и на короткий миг я тоскливо задумался о том, какую массу разнообразных удовольствий можно получить, занимаясь любовью с акробаткой.

– Гараж находится в дальнем крыле дома, – сказала она. Теперь ее лицо, зажатое между коленями, было обращено ко мне.

– А не могли бы вы прекратить свои упражнения? – попросил я. – Меня почему-то начинает от них тошнить.

Часть первая

– Девушка должна оставаться в форме, – парировала она.

* * *

– Конечно, конечно, никаких проблем, – признал я и посмотрел на Полника. – Думаю, нам лучше сейчас отыскать гараж.

Улия шла по краешку своего района, желтые светляки высотных зданий гасли один за другим, потом снова загорались, приглашая поиграть. Почуяв ее приближение, торопливо подмигивали фонари; Шаплюск, ожидавший на углу большой и малой улиц, задрожал, будто от ветра, и погас на целую секунду.

– Да, – согласился он, неохотно отводя взгляд от растянувшегося трико.

– Ждал? – она положила руку на холодный бок.

Мы пробрались по коридору к выходу и направились вдоль изрезанной колеями дороги к гаражу. Его ворота оказались распахнуты настежь, и по тому, как они болтались на петлях, можно было предположить, что их вряд ли закрывали последние двадцать лет. Гараж был достаточно просторный, во всяком случае, в нем вполне мог разместиться целый автобусный парк.

Шаплюск был уязвимее прочих. Его мучили тоска и неясные предчувствия, он торопился излить их Улии, а она выслушивала и никогда не объясняла ему, что его страх перед будущим складывается из колебаний напряжения в сети, невидимого поля вокруг танцующих проводов и силы сырого ветра.

Свет исходил от тусклой люстры, что неровно свисала с балки, в ней горела всего одна из десяти лампочек. В дальнем конце гаража я различил квадратный зад старого автомобиля, но мое внимание привлек человек, размеренной походкой направлявшийся к нам.

– Джентльмены, – заговорил он приятным, тихим голосом. – Меня зовут Поп Ливви. Полагаю, вы приехали по вызову насчет убийства.

– Все будет хорошо, – она обняла бетонный ствол, прижалась щекой, ощутила на мгновение маету и беспокойство Шаплюска – и приходящее на смену доверие. Улия погладила полусмытое дождями объявление «Сниму ква…», Шаплюск мигнул едва заметно, попросил приходить к нему почаще, Улия пообещала и двинулась дальше, вдоль строя чахлых лип, вдоль большой улицы, здоровой и упругой, с чистым влажным асфальтом, с маяками рекламных щитов на автобусных остановках.

Он сообщил мрачную весть с непринужденной легкостью, но меня его странно-светский тон ничуть не смутил. Я кивнул и быстро осмотрел его.

Ночью потоки людвы делались сперва тонкими и прерывистыми, как белая разметка на осевой, а потом и вовсе иссякали, перемещаясь из-под неба в прямоугольники окон. Движение текло по проезжей части свободным, не сбитым в пробки потоком.

Попу Ливви, по моему предположению, было около шестидесяти лет, но, несмотря на возраст, его лицо и тело все еще сохраняли поразительную юношескую энергию. Высокий, стройный человек с копной кудрявых седых волос, выцветшие голубые глаза мерцали, казалось, живым состраданием к бренности несчастного человечества.

Улия остановилась перед Даюванном, который был почти так же чувствителен и развит, как Шаплюск, но куда более оптимистичен. Они приветствовали друг друга сдержанно и даже иронично, Даюванн повел тенью и сообщил, что близится осень. Он не может объяснить, почему так уверен в этом, но потоки воды и потоки в сетях, слои воздуха и перемещения людвы говорят ему, что осень – скоро…

Одет он был в бумажный спортивный свитер и просторные брюки из грубой ткани. Полинявшая одежда подчеркивала блеклость глаз, и такое сочетание производило почему-то впечатление элегантности. Я сообщил ему, кто мы такие и что уже успели побеседовать с Селест Кэмпбелл, которая и направила нас в гараж.

– Ты ошибаешься, – сказала ему Улия.

– Милая девушка, – искренне произнес он. – Чрезвычайно талантлива, но, увы, попусту тратит свое время, постоянно занимаясь акробатическими упражнениями. Стань она танцовщицей, наверняка добилась бы больших успехов.

И Даюванн снова повел тенью, на что Шаплюск никогда бы не решился.

Слушать его было интересно, но нас занимали другие проблемы, о которых хотелось поговорить незамедлительно.

Улия двинулась дальше; по той стороне улицы бесшумно пролетел Переул, редкая людва заметила его и ускорила шаг. Переул вернулся, затормозил, пересек двойную осевую и остановился перед Улией – в трех шагах.

– Мистер Ливви…

Светофор над его головой нервно запульсировал желтым.

– Пожалуйста, – он протестующе махнул рукой, – зовите меня Поп. Меня все так зовут.

– Покатаемся? – предложил Переул и похлопал по свободному сиденью мотоцикла.

– Ладно, Поп, – поправился я. – Послушайте, обсуждать Селест и ее таланты весьма занимательно, однако мы явились сюда по факту убийства, помните?

– Дела, – сказала Улия.

– Извините, лейтенант, – смутился Ливви. – Наверное, вы хотели бы увидеть тело?

– С фонарями целоваться? – спросил Переул.

– Для начала, – согласился я. – Увидеть тело – хорошая мысль.

– Тебе-то что, – сказала Улия.

– Тогда, джентльмены, прошу следовать за мной.

– Садись, – сказал Переул.

Она подумала – и села.

Поп Ливви повернулся и побрел в конец гаража, мы с Полником осторожно следовали за ним. Вдруг, когда мы поравнялись с припаркованной машиной, я остановился, убедившись, что с самого начала был прав – автомобиль на самом деле заслуживал внимания. Это была невероятно древняя двухместная закрытая колымага, сконструированная таким образом, что шофер находился снаружи, между передними и задними дверцами; выделялись элегантные фонари, закрепленные на опорах.

Стихия Переула была – полет, сходящиеся в точку линии обочин, привычные вещи, размазанные в ленту спокойной сытой скорости; Улия обняла его за плечи и закрыла глаза. Они летели прямо по осевой, вокруг не стало ничего отдельного – только целое, только Город, две полосы фонарей справа и слева, нежнейшая сеть проводов, движение, от которого хотелось стонать и смеяться, Улия прижалась лицом к кожаной спине Переула, кирпичные стены сливались с ажурными оградками, а когда они взлетели на холм, впереди открылась горящая огнем бело-красная колокольная дорога…

– Ты меня любишь? – весело спросил Переул.

– Откуда взялся здесь сей музейный экспонат? – поинтересовался я, зачарованный зрелищем.

– Люблю…

– Не знаю, лейтенант, – ответил Поп. – Достался мне вместе с домом, который я купил тридцать лет назад. Он намного старше самого дома, это и впрямь настоящий антиквариат. Предыдущий владелец клялся, что никто другой, кроме него, им не пользовался и пользоваться не будет, поэтому снял мотор и другие рабочие детали. Ну а корпус, похоже, проще было оставить здесь.

В этот момент откуда-то потянуло подземным ветром. Это было короткое слабое дыхание, сквозь которое они тут же и пролетели, однако желтые волосы Переула встали дыбом, и Улия крепче вцепилась в его жесткие плечи.

– Итак, где тело?. – мрачно перебил его Полник. – Внутри машины? Давайте посмотрим.

Видимо, где-то совсем рядом оказалась отдушина – вентиляционная шахта с насосами.

– О, в салоне трупа нет, – возразил Поп. – Он здесь, на капоте.

* * *

Я сразу потерял интерес к антикварным автомобилям и, преодолев с полдюжины шагов, поравнялся с Попом Ливви, откуда мог ясно обозревать капот. За спиной послышался утробный вздох Полника, и я четко знал, как он себя чувствует в данный момент.

Светофор все еще мигал желтым.

– Скоро утро, – сказала ему Улия.

Нашим взорам предстал труп толстого, лысого мужчины лет под шестьдесят, с лицом, в сравнении с которым профиль Полника казался просто ангельским. Только не само лицо вызвало в моем желудке спазм и тошноту, а зияющая дыра в горле и кровь, которая изверглась потоком из этой дыры, залила грудь и руки.

Светофор сказал, что Переул давит колесами подвернувшиеся тени.

– Грязное убийство, не так ли? – спокойно спросил Поп.

– Но я ведь не тень, – сказала Улия.

Светофор грузно качнулся и перестал мигать. Вспыхнул рубиново-красным, приятным для глаз огнем.

Глава 2

Подворотни похрапывали разверстыми темными ртами – выпускали застоявшееся во дворах, текущее из приоткрытых окон дыхание людвы. Светлячки закончили игру в перемигивание; редко-редко вспыхивал желтый квадратный глаз, угасал сразу – или оставался смотреть в ночь, и тогда можно было разглядеть метавшиеся за тонкой тканью тени.

Док Мэрфи закончил наконец осмотр и направился к выходу из гаража, где я его ждал. Резкие черты его сардонического лица еще больше заострились, и я мог бы поклясться, что под его густым загаром просматривается серый оттенок.

Улия шла теперь вдоль бульвара; маленький сквер в конце его был темным и неуютным. Улии никогда не удавалось найти общий язык с этими деревьями – они казались ей уродливыми, она казалась им опасной.

– Грязное убийство, не так ли? – спросил он.

Сейчас в сквере не было тихо и не было темно. Горели красные огоньки, крохотные, как искры, но, в отличие от искр, долговечные; Улия поняла, что в парке людва. Что она разговаривает, курит, играет и поет.

– Вы высказываете сейчас мнение большинства присутствующих здесь, – ответил я. – А не могли бы вы добавить еще что-нибудь более научное, доктор?

Из любопытства она подошла ближе. Голоса сливались – ей приходилось прилагать усилие, чтобы понять, о чем здесь говорится; кажется, был какой-то праздник, и, вместо того чтобы встретить его под крышей, в светящемся окне, эта людва – молодая – курила и пела в скверике.

– Я могу сказать, от чего наступила смерть, лейтенант, – самодовольно сообщил он.

Улия соскучилась и повернулась уже, чтобы уходить, когда что-то изменилось. Молодая людва по-прежнему смеялась и курила, но из толщи ее вдруг вынырнул звук, заставивший Улию повременить с уходом.

– Так скажите мне. – На мгновение я закрыл глаза. – Мне всегда интересно узнать, как совершаются убийства.

Это была песня.

Знаете ли, это часть моей работы.

Улия осталась сначала просто потому, что ей понравилась мелодия. Миновала минута, другая, ей вдруг стало легко и спокойно, легче и спокойнее, чем за спиной у Переула на летящем сквозь Город мотоцикле; ей вспомнились огни над рекой, дыхание старого Моста, линии обочин, сходящиеся в точку – там, далеко, где все счастливы. Ей вспомнился тополиный пух, покрывающий решетки водостоков, переглядки светофоров в полночь, текущее по бульварам летнее цветное мобильё, блеск хрома и стекла, праздничный шум просыпающегося на заре Города – и она улыбнулась, сама не зная зачем.

– Пуля.

Песня была простая и настоящая. Улия ступила два шага вперед, прищурилась и замигала, будто пытаясь выбросить из глаз соринки. Людва непривычно раздробилась перед ее глазами, как фасад дробится окнами, если долго на него смотреть. Улия увидела, что людва состоит из отдельных… как их лучше назвать? И один из них стоит на скамейке, в руках у него гитара, и его песня, слов которой Улия не понимает, удержала ее и не дала уйти…

– Вы шутите?

Тот, что пел, замолчал, и людва – прочая людва – захлопала в ладоши. На этот раз Улии удалось разобрать отдельные слова: ну, Саня, ну, парень, ты даешь…

Значит, этот отдельный, что выпал из людвы на удивленных Улииных глазах, значит этот, что пел, называется Саней, Парнем…

– Пуля дум-дум не правильной формы со смещенным центром тяжести, – объяснил Мэрфи – Я не могу это доказать, пока не будет произведено вскрытие, но уже сейчас готов поспорить, что прав.

Она пошла вперед, нимало не раздумывая.

– С близкого расстояния?

– Ты хорошо поешь, – сказала Парню так же просто, как говаривала порой фонарям: все, мол, скоро уладится.

– Не совсем с близкого, потому что на лице не видно следов сгоревшего пороха и всего прочего, но максимальное расстояние составляет двадцать шагов, Эл.

Он смотрел на нее сверху, со скамейки, и, кажется, не знал, что ответить.

– Как можно установить с такой точностью? – недоверчиво пробурчал я.

Кто это, спрашивала людва за спиной Улии.

– Спой еще, – сказала Улия.

– Всего лишь расстояние от тела до задней стены гаража, – самодовольно ответил он. – Должно быть, этот человек сидел на капоте машины, когда его застрелили, и ударом его отбросило назад. После наступления смерти его никто не трогал, в противном случае остался бы широкий кровавый след. – Мэрфи удовлетворенно хмыкнул. – Я носом чую, что у вас неприятности, мой друг. Все говорит за то, что вам подвалило первоклассное дельце.

Он слез со скамейки.

– Неужели? – изумился я.

– Ты кто? – спросил он. – Мы знакомы?

– Прежде всего, почему он сидел на капоте машины? – ликовал доктор. – И еще, если внимательно подойти к вопросу: почему машину не выводили из гаража по крайней мере последние пятьдесят лет?

– Я Улия, – сказала она нетерпеливо. – Будешь петь или я ухожу?

– Ну, тридцать лет, если быть точным, – сказал я. – Прежний владелец снял двигатель, так, на всякий случай, чтобы никто другой не смог ее завести.

Людва что-то бормотала. Немножко смеялась. Улия смотрела на Парня, и тот почему-то смущался под ее взглядом.

– Вот вам и все признаки налицо. – В голосе Мэрфи по-прежнему слышались торжествующие нотки. – Сейчас у вас действительно появилась конкретная работа, не правда ли?

– Ладно, – сказал он наконец. – Если женщина просит…

– Спасибо, док, – буркнул я. – Только не нужно делать вид, что вы этому очень рады. А сейчас убирайтесь отсюда к черту, ладно? Ваша работа закончена.

И запел.

* * *

Моя же только начинается.

Близился рассвет, движение почти совсем сгинуло с улочек и проспектов, а эта странная людва, окружавшая Саню в сквере, все лопотала и смеялась, и Улия не могла понять, почему Парень медлит.

– Ты не хочешь идти со мной? Почему?

– Удачи, старина, – бросил он, ехидно усмехнувшись, и чуть не столкнулся с Полником, который как раз входил в гараж.

Людва что-то говорила.

Док Мэрфи растворился в кромешной тьме, а Полник остановился передо мной. У него был крайне озадаченный вид.

– Да нет, да пожалуйста, – Саня улыбался, но как-то неуверенно. – Я готов идти с тобой, прямо сейчас…

– Итак, что происходит в доме? – поинтересовался я.

Улию кто-то взял за локоть и тут же выпустил. Она повернула голову – от людвы неясно отделилась фигура с тонкими ногами и длинными волосами, ее красные губы шевелились, она что-то пыталась сказать; сделав усилие, Улия разобрала: «откуда пришла девочка а то знаешь у нас так не принято чтобы».

– Все живут вместе в этом притоне у Попа Ливви, – вполголоса сообщил Полник. – Вам следует взять себя в руки, прежде чем вы решитесь взглянуть на них.

– Но почему же? – удивился я.

Улия мигнула, и фигура снова слилась с людвой. Саня стоял, обнимая гитару, Улия протянула руку и освободила его от ненужного груза, потом выпустила гитару – ее подхватила людва – и обняла Саню за плечи, как Переула:

Он медленно покачал головой.

– Пойдем.

– Не знаю, – хмуро ответил сержант. – Они все сумасшедшие. Они все выглядят так, словно сбежали из цирка. Настоящие чудаки.

Она почувствовала, как его тревога и страх отдаляются, и – с Шаплюском всегда бывало то же самое – на смену им приходит покой и веселая надежда.

– Ладно, нам лучше переговорить с ними не откладывая. Благо ночь, похоже, ожидается долгая.

– Пойдем, – сказал Парень, и шумная людва наконец-то осталась за спиной.

Поп Ливви встретил нас у входа и проводил в гостиную. Одного взгляда на собравшихся там в ожидании людей было достаточно, чтобы понять, что на сей раз Полник ничуть не преувеличивал.

* * *

– Друзья, это лейтенант Уилер, – объявил Ливви. – Полагаю, будет лучше, если я представлю их вам по одному, лейтенант.

Они шли молча. Первое движение вытекало на улицы, первые светлячки загорались в окнах, но подворотни были еще пусты. Саня что-то сказал.

– Было бы замечательно, – меланхолично согласился я.

– Что? – спросила Улия.

– Разумеется, вы уже познакомились с Седеет.

– Чудо, – сказал Саня. – Вот это да…

– Да, – лаконично подтвердил я.

Улия неожиданно задумалась над его словами. Никогда прежде она не разделяла людву на отдельные части; никогда прежде она не шла по улице, держа под руку Парня. Возможно, это наваждение, было – и сгинуло, разве не вправе она, Улия, делать всегда что хочет?

Девушка все еще изводила себя упражнениями, только теперь она расположилась в одном из кресел.

– Кто ты? – спросил Парень.

Ее колени, обращенные к спинке кресла, находились на сиденье, в то время как все туловище прогнулось назад, причем макушкой упиралась в пол. Она узнала меня, и на ее перевернутом лице мелькнула улыбка.

– Улия.

Когда она делала глубокий вдох, ее груди медленно вздымались под трико, маленькие соски топорщились под туго натянутой тканью.

– Юля?

– А это наша Антония, – улыбнулся Поп.

– Можно и так.

– Великая, – добавил вибрирующий бас.

– Почему ты ходишь ночью?

– А почему ты?

Обладательница голоса поднялась с места – и на самом деле предстала перед нами великой! Громадная светлая амазонка возвышалась над моими шестью футами еще по крайней мере на пять дюймов. Ее густые рыжие волосы рассыпались по спине и доходили до талии. На ней было чудесное трико под леопарда, и вся она сама по себе – с величественными грудями и сильными бедрами, которые могли бы долго-долго удерживать в заключении любого молодца, попавшего между ними, пока она не соизволит выплюнуть его из себя, – была женщиной, способной выдержать трех сильных мужиков сразу, а может, и страстного юнца в придачу.

– Я… – он запнулся. – Ты знаешь… Странно получилось, нехорошо, потому что это у Светки Беликовой был день рождения, мы гудели до полуночи, потом пошли прогуляться… Я Светку, получается, бросил, в ее день рождения, так по-дурацки вышло…

– Это Себастьян, – продолжал Поп. – Таинственный человек.

Улия молчала.

Себастьян был во фраке, дополненном мантией с ярко-красной отделкой. Возможно, его блестящие черные глаза с годами немного выцвели, но они очень хорошо сочетались с тонкими усами и острой бородкой.

– Но уже, наверное, поздно возвращаться? – спросил Саня с надеждой.

И вообще он смахивал на карикатуру расхожего сценичного чародея – сходство было просто разительным. Он отвесил необычайно элегантный и старомодный общий поклон и улыбнулся, показывая свои блестящие зубы, потом повернулся к Полнику и протянул ему правую руку. Сержант автоматически подал ему свою и взамен получил охапку вялых роз.

– Поздно, – сказала Улия.

– Иллюзионист, сэр! – Себастьян учтиво поклонился мне и занял свое место.

– А где ты живешь? – снова спросил Саня.

– И, наконец, Бруно Брек, – сказал Поп, заканчивая представление.

– Здесь, – сказала Улия. – Это мой район.

Брек – иссохший и морщинистый человек примерно одного возраста с Попом Ливви, лицо его отличалось очарованием ящерицы, грязноватого цвета глаза были живыми и злобными, и казалось, они постоянно двигаются в поисках новой жертвы. Когда он решил заговорить и открыл рот, я невольно подумал, что сейчас высунется раздвоенный язык.

– Да? – Саня замялся. – Мы… мы к тебе идем, что ли?

– Мы и так у меня, – сказала Улия. – Я здесь живу.

– Монологи и смешные репризы, – сказал он писклявым, язвительным голоском. – Сегодня вечером по дороге в театр со мной приключилась забавная история, и я думаю, что ей нужна хирургическая помощь. – Он мгновение помолчал, ожидая реакции, но никто не смеялся. – Комик, сэр… Вопрос к вам лично: когда \"фараон\" не является \"фараоном\"? – И вновь он несколько секунд держал паузу, пока не убедился, что его юмор до меня не доходит. – Когда его сцапают! – Он радостно захихикал. – Я знал, что вам не понравится. Мне еще в жизни не удавалось встречать \"фараона\" с чувством юмора!

– Что, на улице? – Саня как-то нервно хихикнул.

– А как вы узнаете, если встретите? – полюбопытствовал я.

– И на улице тоже, – Улия крепче обняла его за талию. – Я хочу, чтобы ты мне спел.

Поп тихонько откашлялся.

Саня остановился. Развернул Улию лицом к себе; их глаза оказались на одном уровне. Саня был высокий, как для людвы.

– Итак, лейтенант, теперь вы знакомы со всеми моими гостями, и я думаю, что вы хотите задать им кое-какие вопросы?

– Юля, – сказал он тихо. И уставился на ее губы.

Она смотрела, пытаясь понять, чего он хочет.

– Вы знаете, который был час, когда вы обнаружили тело? – спросил я его.

– Юлечка, – сказал он настойчивее и облизнул пересохший рот. Улия видела, как дернулось его горло – кажется, он проглотил слюну.

– Мне кажется, около одиннадцати. – Он посмотрел вниз в перевернутое лицо Седеет. – Дорогая, я сразу вошел в дом и попросил тебя позвонить в полицию.

– Ну? – спросила она заинтересованно.

Ты помнишь, в котором часу это было?

Тогда он набрал в грудь воздуха, точно как подворотня в ветреный день, и притянул к себе ее лицо. И губами взял ее за губы; она сперва удивилась, а потом ей понравилось.

– Через пять минут после того, как ты попросил, – ответила она. – Ты же знаешь, Поп, я бы не стала ни для кого другого этого делать. Во всяком случае, я не стала бы прерывать вечернюю зарядку.

Она обняла его крепко, как Шаплюска, но тот был бетонный и несчастный, а этот – счастливый, горячий и живой. Этот меньше зависел от воды и ветра, корней и сетей, этот хотел не покоя – чего-то другого, Улия не вполне могла понять, чего, однако порыв Парня нравился ей.

– Я знаю, – благодушно согласился он, – и очень тебе признателен.

– Пойдем ко мне, – сказал Саня, когда его губы освободились. – Поймаем машину, у меня есть деньги…

– Что заставило вас пойти в гараж в столь поздний час? – спросил я, упирая на слово \"поздний\".

– Зачем? – спросила Улия.

– Наверное, ответ прозвучит глупо. – Щеки Ливви слегка покрылись румянцем. – Но это давно вошло у меня в привычку, может, оттого, что я так и не научился водить машину? – С минуту он смотрел в мое недоумевающее лицо. – Мне просто нравится сидеть в моем неподвижном автомобиле – на водительском месте – и представлять себе, что сегодня особенный день и я везу Гвен в какое-нибудь замечательное, волнующее местечко, где все приветствуют нас… – Он умолк, и наступила неловкая пауза.

– Я тебе спою, – сказал он.

– Гвен? – переспросил я.

* * *

– Моя жена. Мы с ней вместе пели и танцевали. \"Ливви и Лизандер\" – возможно, вы о нас слышали. Мы сделали пару фильмов, но большей частью выступали на эстраде. Нет, вы, пожалуй, слишком молоды. – Он уныло покачал головой. – Сразу после смерти моей жены я купил этот дом.

Улия сидела на чугунном поручне над большой развязкой. Движение текло в десять потоков, один над другим, по мосту и под мостом, и по тоннелю, проложенному в земле, тоннелю, продуваемому теплым надземным ветром; Улия любила игру движения, любила чувствовать эту площадь во всей ее сложности и безостановочности, она всегда приходила сюда, желая обрести покой.

– И вы не слышали ночью никаких выстрелов?

Сегодня она сидела на чугунном поручне, ей казалось, что глаза светофоров смотрят неодобрительно, но это ее веселило.

Почему-то Парень Саня очень напрягался, когда она пыталась честно отвечать на его вопросы. Поэтому она перестала отвечать – чтобы успокоить его; он и в самом деле успокоился, но не совсем. Он привел ее в не очень новый, но и не старинный дом, блочный, с намечающейся усадкой фундамента; нутро дома взволновалось, увидев Улию, однако она не стала говорить с ним, а проскользнула вслед за Саней в низкую ячейку, приспособленную для обитания людвы.

– О да, конечно, множество выстрелов… Но, естественно, я не обратил на них никакого внимания.

Саня не стал петь. Но она, подумав, решила, что песня может обождать; перед глазами ее снова стелились огни, снова вился ветер и дышал Город, а она, Улия, была счастливейшим его дыханием…

– Вы, естественно, не обратили… – Я посмотрел в стеклянные глаза Полника и подумал, что мои собственные наверняка выглядят не лучше. – Почему, позвольте узнать, вы не обратили внимания?

За тонкой стенкой проснулись. Саня сказал: ой, родители. Людва за стенкой не шумела, но в молчании ее Саня чуял недоброе.

– Мы все привыкли к выстрелам, лейтенант. – Он снисходительно улыбнулся. – Видите ли, Себастьян не только иллюзионист, но и меткий стрелок, и он всегда тренируется здесь, внизу, в специально обустроенном подвале для стрельбы.

На рассвете Саня выпустил ее – без единого слова; нутро дома поджидало на лавочке у подъезда – сидело старушкой в платке. Нутро блочного дома сказало, что вольные порождения Города не путаются с людвой и что Улия испоганила себя. Улия ничего не сказала несчастному нутру холодного, проседающего блочного дома; через несколько минут она оказалась на чугунном поручне своей любимой площади-развязки и теперь смотрела, как играет, перекатываясь, быстрое бликующее мобильё.

Я закрыл глаза и постарался не признавать тот очевидный факт, что твердая глыба, давившая на мой череп, и есть мой мозг, каким-то образом кристаллизовавшийся в плотную тяжелую массу.

– Вы не узнали человека – того, на капоте?

Вот под мостом вспыхнула воспаленная точка. Мобильё столкнулось, людва выскочила наружу, там были крик и ругань, площадь подрагивала серой шершавой кожей, терпеливо переваривала аварию; миновало полчаса, потом час, движение все так же катилось в десять потоков, и только осколки стекла под мостом напоминали о затянувшейся ранке…

– Нет, сэр, – твердо ответил Поп Ливви. – Я раньше никогда его не видел.

Веселье Улии, свобода и радость Улии понемногу сменялись пустотой и ожиданием.

– А остальные? – Я посмотрел на каждого без особой надежды. – Может, кто-нибудь из вас слышал или видел что-то необычное?

* * *

Молчание затянулось, и вдруг Брек рассмеялся. Это был сухой, трескучий звук.

Тебя что-то тревожит, предположил Шаплюск.

– Однажды я видел кое-что очень необычное. Когда находился на сафари в Черной Африке. Там был слон…

Ты когда-нибудь присматривался к людве, вопросом на вопрос ответила Улия.

– Вы же не Джонни Карсон, – прервал его я, – поэтому избавьте меня от неуместных побасенок. Кстати, где вы находились сегодня вечером после десяти часов?

Бесполезное занятие, сказал Шаплюск. Людва хороша, когда ее много и когда она движется. Тогда я чувствую, какая от нее исходит энергия, тогда над ней поднимаются амбиции, будто пар, и красиво застревают в проводах… Так весенний поток в радужной пленке бензина пересекает целую улицу и пенно обрушивается в сточный колодец.

– В своей комнате, – огрызнулся он.

Улия поняла, что Шаплюск доволен. Что он сам себе представляется значительным и велеречивым.

– А вы? – повернулся я к иллюзионисту.

И она снисходительно погладила его полусмытое объявление.

Себастьян мстительно посмотрел на меня:

* * *

– Я, сэр? Я был внизу в подвале – стрелял.

Нутро блочного дома спряталось, завидев ее.