— Я должен позаботиться о тибблсе вашей супруги?!
Не имея даже захудалого представления о том, что такое эти тибблсы и с чем их едят, Смедли вновь побеспокоил свои субтитры, но определения для неизвестного термина там, увы, не нашлось. Смедли уже собрался приказать своей поисковой машине выудить где угодно любую информацию о тибблсах, как мимо вдруг пронесся сильный воздушный вихрь… Он успел поднять глаза — как раз вовремя, чтобы узреть воочию, как физик выбегает на лестницу с парой саквояжей под мышками и за ним моментально захлопывается дверь.
— Herr Schrodinger? — отчаянно воззвал Смедли, не забыв на сей раз про умляут. — Не могли бы вы срочно реверсировать свою полярность? И вернуться на минуточку назад, пожалуйста?
Ответа, разумеется, не последовало.
— Смылся, — мрачно заключил Смедли Фейвершем. — Ничуть не волнуясь и даже не махнув мне рукой на прощание! Но, возможно, Шрёдингер вообще лишен волновой функции? Так или иначе, он ничего не объяснил, что надо делать с тибблсом его жены. Откуда мне знать, в самом деле?! В жизни своей не имел ничего общего ни с какими тибблсами, и если…
— МРРРВАУУУ! — прервал эти размышления сердитый голос, раздавшийся на уровне щиколотки Смедли Фейвершема. Взглянув под ноги, он обнаружил диковинный сфероид — большой, пушистый и цвета апельсинового джема. С передней стороны мехового шара выступал усатый протуберанец, с противоположной он был укомплектован хвостом и приближался вперевалку на толстеньких коротких ножках. В протуберанце распахнулась пасть, демонстрируя розовый язычок и острые зубы, и в воздухе отчетливо пахнуло тухлой рыбой.
Этот раскормленный объект, заросший оранжевым мехом, и был, без малейшего сомнения, пресловутый Тибблс.
— Oh, Gotterdammerung! — простонал Смедли Фейвершем, поспешно отключая субтитры, дабы никого ненароком не обидеть. — Откуда мне было знать, что этот Шрёдингер держит в доме кота?! Нет, он ни разу даже не заикнулся о коте! Я совершенно не способен присматривать за котом! Я абсолютно ничего не понимаю в кошках!!!
— МРРРРУАУУУ! — снова высказался Тибблс. Он подошел к Смедли Фейвершему вплотную и требовательно вперился в него парой круглых янтарных гляделок. Программное обеспечение субтитров Смедли не имело специальной опции для перевода кошачьего языка, но тут ее вовсе и не требовалось. Данное сообщение Тибблса могло иметь лишь одно-единственное значение: ДАЙ ЖРРРАТВЫ!
Маленькая неуютная квартирка Шрёдингеров располагалась на четвертом этаже доходного дома (без лифта) и отличалась какой-то специфической теснотой. Как раз тот сорт домашнего очага, что можно было ожидать от семьи ординарного профессора физики в хронологических окрестностях 1926-го. Несмотря на малые размеры жилища, Смедли потратил несколько минут, чтобы добраться из гостиной до кухни. Книги и журналы, принадлежащие профессору Шрёдингеру, назойливо путались у него в ногах, пересекаясь на встречных курсах в пространстве-времени, а настойчивые вопли изголодавшегося Тибблса только усугубляли положение.
Ледник, о котором упомянул Эрвин Шрёдингер, по принципу действия вполне соответствовал своему наименованию. Это был старомодный деревянный шкафчик, с большим отделением для ледяного блока вверху и цинковым поддоном внизу для стекающей воды. Покуда Смедли разыскивал источник домашнего изобилия, истошные вопли, испускаемые Тибблсом, звучали все громче и чаще. Усатый-полосатый недвусмысленно намекал, что давно пребывает на грани смерти от голода, невзирая на свою неправдоподобную талию.
Отворив дверцу среднего отделения, Смедли Фейвершем обнаружил три полки, покрытые заметным слоем пыли, и один надкушенный и заплесневелый Pfannkuchen. Ничего, что хотя бы отдаленно напоминало кошачью еду. Или, кстати сказать, человеческую. Да что говорить, в леднике на поверку не оказалось даже льда…
— МРРРРРВЯЯАУ! — излил душу разочарованный Тибблс и принялся с остервенением точить когти о ближайшую штанину Смедли Фейвершема.
— Я что, специально явился сюда, чтобы кормить котов и нянчиться с настурциями?! — риторически вскричал Смедли, не обращая внимания на усердные труды Тибблса. — Нет, я просто хотел задать профессору Шрёдингеру один очень-очень простой вопрос! Что может быть проще, чем гармоники при мультимерной осцилляции или преобразование Кюстаанхеймо-Штифеля в квантовом пространстве-времени?.. Нет, лучше уж я сэкономлю время, перепрыгнув прямо в точку возвращения Шрёдингера из Берлина. Таким образом, мне совсем не придется его поджидать и… О-О-ОХ!
Пронзившую его внезапную боль Смедли Фейвершем сгоряча принял за острые угрызения совести, но тут же вспомнил, что давно избавился от этого атавизма посредством несложной хирургической операции. Сверх того, боль угнездилась в его правой щиколотке, а там его покойная совесть даже при жизни не обитала. Поэтому Смедли взглянул на правую ногу и увидел Тибблса, который уже изорвал в клочья его правую штанину и теперь с остервенением точил когти о вышеупомянутую щиколотку. Продолжая между тем требовать на своем кошачьем языке: дай жррратвы!
— Подожди! — рявкнул Смедли, огрев усатое чудовище одним из бесчисленных блокнотов герра Шрёдингера так, что кот неохотно, но прекратил терзать его плоть. — Ладно, предположим, что я прыгнул вперед во времени и встретился с профессором в тот момент, когда он вернулся из Берлина. Между тем его квартира, оставаясь на прежней хронолинии, будет двигаться вперед без всякого присмотра, а что это значит? Что цветочки Шрёдингера окончательно засохнут, почта Шрёдингера будет валяться на лестнице перед дверью квартиры, а эта тварь Тибблс отощает и помрет с голоду. Хотя… сильно сомневаюсь, что тварь столь невероятной упитанности способна в ближайший месяц скончаться от истощения!
Ну ладно, пускай этот кот просто отощает, а это лишь пойдет ему на пользу. Но что случится, когда герр Шрёдингер обнаружит, что я и не думал присматривать за его квартирой? Он, как пить дать, очень и очень рассердится! А рассердившись, не станет мне рассказывать ни о коварных гармониках, ни про все остальное прочее, что могло бы оказаться полезным… Но можно прыгнуть назад во времени и встретиться с профессором в 1925-м! Тогда Шрёдингеру, разумеется, никак не может быть известно о нашей встрече в 1926-м… Какой дурак сказал, что при знакомстве у тебя никогда не бывает второй возможности произвести первое впечатление?!
Смедли пришел в такой восторг от собственного парадокса, что невольно расхохотался, но тут же обнаружил в нем фундаментальный изъян.
— О причины! О следствия! Ведь я же сам выбрал июль 1926-го как лучшее время для встречи с профессором, sol А почему? Да потому, что он только закончил свою знаменитую работу по квантовой физике! И что же получается в итоге? Если я задам свой вопрос до того, как он ее написал, у герра Шрёдингера еще не будет ответа. А если я задам вопрос после нашей сегодняшней встречи, он вообще не пожелает со мной разговаривать… И я никогда не узнаю, как завязывать мои квантики в любые бантики! — Смедли перевел дух и печально заключил: — Ну что же, если я рассчитываю когда-нибудь получить ответ от герра Шрёдингера… мне все-таки придется навести порядок в этой ужасной квартире. Гм, с чего бы начать?
Ответ последовал незамедлительно и на кошачьем языке: дай жррратвы!
На сей раз кошачьи вопли сопровождались погромыхивающим и царапающим слух звуком. Поглядев на Тибблса, Смедли увидел, что тот настойчиво толкает носом какой-то серый бакелитовый объект округлой формы. Верхняя поверхность объекта была заметно вогнута, а возле кромки красовалась надпись грубыми угловатыми буквами:
. Это была, несомненно, любимая плошка Шрёдингерова кота.
— Да, надо бы выйти и купить какой-то кошачьей еды, — с тяжким вздохом произнес Смедли Фейвершем. — Но увы, ведь это Цюрих 1926-го, а у меня нет никаких наличных швейцарских денег. Ни гроша, чтобы купить хотя бы грушу, ни даже пфеннига, пфуй! А впрочем… Кто сказал, что я обязан делать покупки локально?
С этими словами Смедли Фейвершем поспешно растворил червоточину и отправился в продолжительный деловой вояж по несчетным извилинам и закоулкам пространства-времени, где обычно торговали кошачьей едой. Особенно славился своим ассортиментом и великолепным качеством кошачьей еды ХХХIX век после Рождества Христова, однако едва Смедли там очутился, как сразу выяснилось, что его кредит в этом столетии полностью исчерпан…
Пометавшись по разнообразным тысячелетиям и векам, Смедли наконец с горечью убедился, что его собственная репутация каким-то сверхъестественным образом всегда успевает его опередить. Ничего не оставалось, кроме как отправиться прямиком в Древний Рим и похитить гигантского отварного осетра со стола императора Нерона в тот момент, когда упомянутый достопочтенный джентльмен был сильно занят в своем блеватории.
— Думаю, Нерон никогда не узнает, что это я избавил его от ужина, покуда он избавлялся от обеда, — сказал себе Смедли Фейвершем, снимая широкий кушак. Он перевязал осетра поперек, концы кушака намотал на руку и нырнул назад в червоточину, установив пространственно-временные координаты на Цюрих 1926-го. — Надеюсь, Нерон не совершит каких-нибудь особо непоправимых глупостей, увидев, что его осетрину увели? Очень бы не хотелось, вернувшись в 1926-й, обнаружить, что ход истории внезапно изменился… И все потому, что я украл эту отварную рыбу у забытого историками римского императора!
Осетр и Смедли Фейвершем понеслись вперед во времени, причем последний чувствовал себя весьма неуютно, так как червоточина была довольно тесной, а рыба воистину гигантской. Но наконец, через наносекунду после своего отбытия, Смедли снова очутился у Шрёдингера на кухне и узрел перед собой голодного Тибблса, поджидающего его с нетерпением.
— Котте hier, meine verdammelte Katzenschmutz, ты, разжиревшая котомка с блохами! — приторным голосом сказал ему Смедли Фейвершем, зазывно помахивая рыбой. — Ну-ка посмотри, что я тебе принес?
Тибблс с вожделением понюхал воздух своим крошечным розовым носиком… а после выгнул спину дугой и жутко зашипел.
Перевода, как обычно, не потребовалось. Смедли уже и сам успел принюхаться. В своем поспешном бегстве из 59 года от Рождества Христова он не обратил должного внимания на то, что украденный гигантский осетр одним боком высунулся за пределы червоточины. Благодаря этому прискорбному обстоятельству рыба портилась в течение всех девятнадцати веков, отделяющих правление Нерона от 1926 года, а в результате… гм, да… Пфффуууй!
— Черт возьми! — с чувством произнес Смедли Фейвершем, торопливо открывая ближайшее окно и переправляя безнадежно протухшую осетрину на цюрихскую Nebenstrasse. Он захлопнул окно еще быстрее, ибо до его ушей незамедлительно донеслись крики застигнутых врасплох горожан: «Gott in Himmel!» Вконец изголодавшийся Тибблс испустил еще более разгневанный вопль: МРРРРЖРРРАТЬ ХОЧУУУ!
— Даже не подозревал, что из-за одного проклятого кота может быть столько беспокойства и неприятностей, — уныло сказал себе Смедли Фейвершем, обшарив Прошлое, Будущее и большую часть альтернативных реальностей в поисках кошачьей еды. — Возможно, следует просто вернуться на 30 миллионов лет назад и пристрелить самого первого доисторического фелиноида, едва тот поднимется на лапы? Таким образом, я единым махом избавлюсь от всего семейства Felidae, и слава Вселенной! С другой стороны, герр Шрёдингер в таком случае может никогда не рассказать мне…
И Смедли отправился дальше. Множество лакомых кусочков свежайшего мяса и рыбы разнообразных сортов было доставлено в пространственно-временной нексус кухни Эрвина Шрёдингера и категорически отвергнуто Тибблсом. Всякий раз, когда запыхавшийся Смедли Фейвершем почтительно выкладывал на кошачью плошку с надписью свое очередное приношение, кот инвариантно морщил свой коротенький носик и брезгливо отворачивался в сторону, шипя и бранясь. А после снова выдвигал громогласное требование, чтобы его наконец накормили.
— Я обчистил уже шестьдесят две стандартных хронолинии, — сказал себе Смедли Фейвершем. — Любая еда, которую только можно вообразить! Все известные науке питательные вещества, за исключением разве что сибирского мамонта! О… какого черта…
И Смедли отправился в Сибирь времен мезолита, где у него было одно знакомое племя, надеясь, что тамошние охотники не слишком много сдерут с него за мамонта. Старший охотник племени приятно оживился, предчувствуя удачную сделку, ибо тундра каменного века являлась, вероятно, единственным местом во всем пространстве-времени, где Смедли Фейвершем еще не превысил свой кредит. Словом, они быстренько обговорили цену за мамонтятину (цена, к счастью, оказалась более чем просто разумной) и уже почти ударили по рукам… когда неожиданно всплыла одна маленькая второстепенная деталь.
— Я д-должен з-забрать ЦЕ-ЦЕЛОГО МАМОНТА? — не веря своим ушам, переспросил Смедли Фейвершем, стуча зубами на сибирском морозе и страшно сожалея, что все его теплые муклики и снагги остались дома. — Но разве нельзя взять просто д-дюжину мамонтовых бифштексов или вырезку из ма-ма-монтятины?
— Так ты берешь его или не берешь? — осведомился старший охотник, небрежным жестом указывая на самую большую тушу доисторического мамонта, который был этим утром убит, освежеван, выпотрошен и приправлен, гарантируя много-много часов счастливой жратвы.
— Ты думаешь, я отрежу кусок этого мамонта, чтобы ты мог соорудить для себя пару бутербродов, а остальное оставлю в вечной мерзлоте? У нас в Сибири это делается так: или бери все целиком, или катись отсюда!
— Позволь мне хотя бы выбрать, Нанук, — смиренно согласился Смедли Фейвершем. Он оглядел выставленные на продажу туши, выбрал наименьшее из возможных зол и не забыл расширить поперечник червоточины, дабы все части доисторического гиганта оставались внутри.
— Ну ладно, до новых встреч, — сказал он Нануку.
И Смедли с мамонтом рванули вперед, в 1926-й.
— Хотелось бы знать, как мне удастся втиснуть целого мамонта в эту крошечную квартирку? Вообще-то герр Шрёдингер хотел, чтобы я вынес из нее кое-что лишнее, а не вносил! И потом, куда я дену остатки мяса и изумительно полный скелет шерстистого сибирского мамонта? Интересно, существует ли в Цюрихском университете отделение палеонтологии?..
Не успел Смедли договорить, как уже очутился на кухне профессора Шрёдингера вместе со своим ископаемым динозавром (технически мамонты, разумеется, никакие не динозавры, но Смедли нравилось думать именно так). Едва Смедли Фейвершем и мамонт успели очутиться на кухне, как их приветствовал громогласный, торжествующий вопль кота. Мохнатый оранжевый шар прыжком преодолел разделяющее их расстояние, хищно вцепился в гигантскую тушу и принялся жрать.
— Надеюсь, это займет Тибблса надолго, — задумчиво сказал Смедли, наблюдая, как слишком привередливый представитель кошачьих, жадно урча, расправляется с мамонтом. — Но если во Вселенной и существует домашний котик, способный сожрать динозавра и остаться голодным, то я точно знаю, где его искать!
А между тем все перекрытия здания под и над квартирой Шрёдингера вовсю скрипели и трещали под весом и напором туши мамонта. Прикинув, что единственного процента полной массы мяса хватит Тибблсу за глаза, чтобы прокормиться до возвращения профессора, Смедли отмерил, отрезал и отложил в сторону соответствующий кусок. Теперь предстояло избавиться от остальных 99 % туши (которая уже задумалась о том, чтобы потихоньку начать портиться), для чего следовало отыскать в бесконечном континууме пространства-времени такое время и место, где никто никого ничем никогда не удивит. Самым очевидным кандидатом, на взгляд Смедли, являлся съезд Демократической партии в Чикаго 1968-го, поэтому он быстро установил в червоточине соответствующие координаты, и дело было сделано за несколько наносекунд.
— Хо-хо! — ухмыльнулся Смедли, довольно потирая руки. — Кота я, значит, накормил, объедки выбросил, а что еще надо сделать?…Эй! Эй! Немедленно прекрати!!!
Но Тибблс, на время утоливший свой зверский аппетит, не обратил на его слова никакого внимания. Он непринужденно расположился в центре ковра, лежащего в гостиной, и наглядно продемонстрировал Смедли Фейвершему, что пищеварительная система Felis domesticus сконструирована превосходно и столь же качественно работает на выход, как и на вход.
— Кыш! Брысь! О мерзавец… — простонал Смедли Фейвершем. — И теперь мне придется все это убирать! Разве котам не положено ходить в песочек или что-нибудь в том же духе?
Результаты раскопок, проведенных в ванной комнате Шрёдингера, выразились преимущественно в очередных блокнотах и тетрадях, исписанных рукой знаменитого физика. Нашлась также и пыльная кошачья коробка, которую, судя по вещественным доказательствам, в довольно отдаленном прошлом Тибблс усердно посещал… И с тех пор ее никто не удосужился почистить.
— Черт возьми! — с чувством произнес Смедли Фейвершем, открывая форточку под потолком ванной комнаты и не без труда переправляя содержимое кошачьей коробки на цюрихскую Seitenstrasse. Хотя Смедли захлопнул форточку очень быстро, до ушей его успели долететь возмущенные крики прохожих: «Ach, du lieber!»
Реактивировав свою верную червоточину, Смедли установил хронопространственные координаты на пустыню Сахару в будущем через десять секунд, рассчитывая, что какой-нибудь подходящий порыв ветра вдует в червоточину достаточно песочка, чтобы наполнить коробку Тибблса. Однако Смедли совсем позабыл, что перед этим откалибровал апертуру червоточины под мамонта, поэтому в ванную комнату, как и надо было ожидать, рухнула почти целая дюна Сахары. Кошачья коробка вмиг наполнилась и переполнилась, а Смедли Фейвершема едва не погребло под тонной песка.
— Не понимаю, что я сделал не так? — пробормотал последний, выкарабкиваясь на поверхность и поспешно затворяя устье червоточины. Перекрытия снова угрожающе застонали, но теперь уже под весом песчаной дюны. Смедли Фейвершему пришла в голову практичная мысль вышвырнуть всю тонну песка в ту же самую форточку, но он решил (на всякий случай) поглядеть, что делается внизу. Внизу на Seitenstrasse собралась уже целая орда разгневанных швейцарских бюргеров, вполне готовых, как ему показалось, кого-нибудь поймать и линчевать.
— Думаю, мне лучше пока ничего не выбрасывать из этой форточки,
— сказал себе Смедли Фейвершем. — Хотя… Добрым швейцарским бюргерам не нравится, когда что-нибудь падает вниз, и я могу согласиться с их точкой зрения. Но с чего бы им возражать, если что-то падает вверх?
С этими словами Смедли достал из кармана свежий пакет антигравитонов и щедро перемешал их с песчаной дюной, не забыв, разумеется, предварительно отсыпать достаточно песочка, чтобы полностью удовлетворить Тибблса до возращения профессора Шрёдингера. На сей раз, когда Смедли отворил форточку, антигравитизированная дюна Сахары послушно провалилась в небо над Цюрихом. Песок взметнулся выше готического шпиля кафедрального собора и быстро рассеялся в воздухе, заблокировав солнечный свет, так что в Цюрихе внезапно наступили преждевременные сумерки.
— Гм! Я надеюсь, в Швейцарии не водятся вампиры, потому что они обычно выходят на охоту, как только стемнеет… Нет, полагаю, что не водятся. Кто-нибудь может вообразить себе швейцарского вампира, распевающего йодли? Лично я не могу! Но что интересно, линчеватели разбежались, когда стемнело, и может быть, вампиры действительно… Эй! Эй! Только не это!!!
На сей раз Тибблс почтил присутствием супружескую спальню Шрёдингеров. Это была совсем крошечная комнатка, едва вмещающая двуспальную кровать, на которой (из-за июльской жары) не было ни одеяла, ни покрывала, а только простыни. В самом центре кровати, на простынях, с комфортом расположился Тибблс, демонстрируя еще одну биологическую функцию свой кошачьей анатомии.
— МУРРРРМЯУ? — радостно вопросил кот, завидев Смедли (и если это можно перевести с кошачьего языка, то получается примерно так: давай побрызгаем?).
— Покорнейше благодарю, — мрачно сказал Смедли Фейвершем, возвращаясь на кухню. — По-моему, — сказал он, отыскав топорик для рубки мяса и взвешивая его в руке, — я сделал все, что мог. Надеюсь, что в этом столетии нет драконовских законов, карающих за котоубийство? В Древнем Египте, как я помню, — сказал он, разглядывая топорик, — меня приговорили к принудработам на 5000 лет, а я всего лишь косо взглянул на храмовую кошку… Эй! Эй! Пшел вон, мерзавец!
Последнее высказывание предназначалось исключительно Тибблсу, который, благополучно облегчившись, примчался на кухню за добавкой и только что успел запустить свои острые зубы в отложенный кусок мамонтятины.
— Ты, мелкий домашний преступник с большими претензиями! Я больше не намерен шляться по времени за жратвой для тебя! Поэтому мы растянем этого сибирского мамонта до того, как профессор вернется из Берлина, — мрачно высказался Смедли и ловко отобрал мясо у кота, невзирая на его громкие протесты. — Где этот дурацкий ледник?!
Ледник нашелся на том же месте, где Смедли его оставил, опровергая этим фактом теорию хаоса. И никакого льда в нем магическим образом не появилось, в чем Смедли сразу убедился, заглянув в соответствующее отделение.
— Если мамонтятина станет портиться, кот не будет ее есть. Если кот останется голодным, Шрёдингер не будет со мной разговаривать. Классическая цепная реакция! Поэтому мне просто необходим хороший, большой кусок льда, а кто его. может доставить? Ледовщик! Поэтому, как только здесь появится Eismann…
И тут во входную дверь очень громко постучали, тем самым перебив его размышления.
— Или это полтергейст, или кто-то пришел, — сказал себе Смедли Фейвершем. — Открыть? Или не открывать? Вот в чем вопрос! В первом случае, если хорошенько подумать…
Но дверь уже с грохотом распахнулась, и Смедли Фейвершем узрел на пороге очень крупного мужчину подлинно германского происхождения, истинного двухтонного тевтона. Длинные стальные щипцы в его руке и черный резиновый фартук с нагрудником указывали на то, что это и есть долгожданный ледовщик. На лице тевтона была написана вагнерианская ярость, что, по-видимому, означало: мужчина очень и очень сердит.
— А недурное тут у вас столетие, mein Herr, — дружески улыбнулся ему Смедли, незаметно проверяя, не забыл ли он, часом, активировать субтитры. — Я бы взял у вас кварту самого лучшего льда, импортного, а не vaterlandisch, bitte!
— Я пришел за деньгами, — хрипло произнес тевтон с грубым гортанным акцентом. — Деньги на бочку! И поскорее.
— Деньги? Они нужны всем, но мне срочно нужен кусок льда…
— Деньги, ja? — Мужчина грубо сунул Смедли под нос грязную амбарную книгу, закапанную водой. — Герр Шрёдингер ничего не заплатил мне за три последние доставки!
— Не надо кипятиться, mein Herr, не теряйте хладнокровия, — посоветовал Смедли Фейвершем ледовщику. — Я бы с радостью уладил это дельце, но мой бумажник, к сожалению, остался в другом тысячелетии. Впрочем, могу предложить вам свои личные заверения…
— Не дам за них даже крошки льда, — злобно буркнул тевтон.
— Ну что ж, зато я сам дам тебе шанс, Ганс! Перекинемся на старшую карту? — быстро предложил Смедли, вынимая из кармана крапленую колоду и принимаясь виртуозно ее тасовать. — Если выиграю я, ты спустишься вниз и отрубишь для меня большой, хороший кусок льда. О, я возьму этот лед не насовсем, сразу же верну, как только станет не нужен! А если я проиграю… хотя с этой колодой такого еще не случалось… тогда я с удовольствием… О-о-ох!
Несколько последующих слов, которые произнес Смедли, не поддавались переводу. Когда злобный Eismann исчез во внешнем пространстве за дверью квартиры, Смедли побежал в ванную комнату и заглянул в зеркало. Под глазом у него красовался эффектный синяк, весьма смахивающий на Schwartzwald, каким его изображают на географической карте… Это был отпечаток железного тевтонского кулака.
— Думаю, что теперь кошачья еда наверняка испортится, и Тибблс не станет ее есть, — уныло сказал Смедли Фейвершем. — И герр Шрёдингер никогда не ответит на мой вопрос… Sо! Я должен любым способом получить хороший, большой кусок льда!
Как показал эксперимент, все краны в ванной Шрёдингера работали исправно, и тогда Смедли напустил полную ванну воды. Потом достал из нагрудного кармана флакончик с патентованным средством «Терм-Ho-Дина-Микс» («Обращаем поток энтропии с гарантией!») и капнул в воду несколько капель из этого флакона. В мгновение ока половина воды в ванне вскипела, испуская густые клубы пара, а вторая половина незамедлительно обратилась в лед.
— Вот так-то лучше, — улыбнулся Смедли Фейвершем, вынимая огромный кусок льда из ванны Шрёдингера, и тут же отколол от него маленький кусочек (размером с чашку), чтобы приложить к свежему синяку. Остальной лед он загрузил в верхнее отделение ледника, устроил кусок мамонта на верхней полке в среднем отделении, радостно потер руки и сказал: — Прекрасно, что я должен делать дальше?.
Ответ на вопрос казался очевидным.
— В квартире герра Шрёдингера все так перемешано, что можно подумать, будто я сам тут жил, — сказал себе Смедли Фейвершем. — Почти как в моей собственной холостяцкой берлоге или даже хуже. Могу поклясться, эта шрёдингеровская смесь достойна места в Каталоге Смессье![11] И если его жены Анны-Марии сейчас нет в Цюрихе, и она, следовательно, не убирает за своим мужем… это еще не причина, чтобы профессор Шрёдингер мог позволить себе довести собственную квартиру до такого состояния. В конце концов, Y-хромосома не содержит генетического запрета на домашнюю уборку! Кроме как в моем собственном случае, разумеется… Да, но каким же способом вычистить эту Шрёдингерову конюшню, ни к чему реально не притрагиваясь?..
На сей раз обычная изобретательность Смедли Фейвершема засбоила. Конечно, небольшой антиматериальный вихрь решил бы проблему без труда, вычистив квартиру Шрёдингера полностью (из материальной реальности): вся пыль, грязь, старые обои и мебель, бесчисленные книги и блокноты, все кубометры воздуха и рыжий обжора Тибблс пропали бы без следа, заодно прихватив с собою и здание, где находилась эта квартира, и (что вполне вероятно) большую часть соседних домов. Однако Смедли отчего-то был уверен, что Эрвин Шрёдингер вовсе не будет в восторге, узрев на месте своей резиденции зияющий кратер, когда он вернется домой.
Нет, этот трюк следовало проделать так, чтобы удалить пыль, грязь, сажу, плесень и кошачьи какашки, не затронув всего остального, а для этого требовался алгоритм, способный сделать разумный выбор между нежелательным и необходимым.
— Может, я что-то найду в этом шранке? — сказал себе Смедли Фейвершем, направляясь к двухдверному шкафчику в гостиной, который пышно именовался в его субтитрах кабинетом. — Герр Шрёдингер велел мне непременно заглянуть туда в случае хозяйственной нужды!
С левой стороны кабинета оказались выдвижные ящики, в которых не обнаружилось ничего, кроме старого счетчика Гейгера, молотка и химического пузырька с притертой пробкой, выцветшим ярлычком снаружи и остатками бесцветной жидкости внутри.
— С этим барахлом ничего нельзя сделать, — вздохнул Смедли, закрывая левую дверцу шранка и открывая правую. — Наденусь, здесь отыщется хоть что-нибудь полезное для уборки?
В правой половине кабинета имели место: веник, совок, швабра, помойное ведро, коробка моющего порошка и богатый ассортимент мочалок и разного тряпья.
— Все это никуда не годится, — резюмировал Смедли Фейвершем, с разочарованием закрывая правую дверцу. — Нет, мне нужно нечто иное, что выполнит всю уборку само по себе! Без всякого вмешательства с моей стороны, если только это не планирование и не руководящие указания… О, придумал!
Смедли Фейвершем сунул руку в очередной карман и извлек оттуда биоконструктор для самых маленьких под названием «Джумбо-Юм-бо-Нанотех». Ему понадобилось не более минуты, чтобы сконструировать самореплицирующегося нанобота, который немедля приступил к репликации подобных себе. Смедли запрограммировал своих наноботов так, чтобы они сканировали твердую материю на молекулярном уровне и разрушали атомные структуры всего, что квалифицируется как «грязь» (себя он, разумеется, исключил из грязного списка).
И вот за какие-то секунды толстый слой легчайшего пуха, состоящего из бесчисленных наноботов, окутал нуждающуюся в основательной чистке квартиру Шрёдингера, все ее стены, полы и потолки. И все микроуборщики рьяно взялись за дело! Смедли уже был готов признать, что фокус-то действительно удался… как вдруг из спальни Шрёдингера раздался жуткий кошачий вой.
Что произошло, понять было нетрудно. Наноботы Смедли были запрограммированы распознавать грязь во всех мириадах ее изомеров, а кошки, невзирая на общераспространенное мнение, отнюдь не настолько чисты, как принято считать. Естественно, что наноботы идентифицировали Тибблса как особо крупный, биохимически сложный и вызывающий эстетическое отвращение комок мусора… И они набросились на кота всем скопом с целью полностью разрушить его атомную структуру.
— Эй, наники! Пошли вон! Оставьте кота в покое! — гаркнул Смедли Фейвершем, не поддавшись первому побуждению пустить события на самотек. Вместо этого он совершил лихорадочную попытку срочно переписать собственный алгоритм, управляющий наноботами, в то время как наноботы переписывали кошачий геном невероятно быстро и крайне методично, одну клетку за другой.
— Если эти наники сожрут кота раньше, чем я управлюсь с алгоритмом, — сказал себе Смедли Фейвершем, — то профессор никогда… Ууупс!
Прямо на него с изумительной скоростью неслось нечто никем не виданное: это был Тибблс, ранее пушистый, а ныне весь в причудливых проплешинах, так как наноботы успели уже потрудиться над его нестерильной шерстью. Ошалевший кот проскочил между расставленными ногами Смедли, как оранжевый крокетный шар сквозь проволочные воротца, и на той же изумительной скорости нырнул точнехонько в узкую щель между полуоткрытыми дверцами шранка. Смедли едва успел развернуться на 180 градусов, чтобы увидеть этот молниеносный трюк.
— А ну-ка выметайся из кабинета, Тибблс! — возмутился Смедли Фейвершем. Но тут мимо него промчалась с совершенно невероятной скоростью летучая фаланга крошечных блестящих точек… Наноботы, запрограммированные на поиски грязи, преследовали самый грязный объект в квартире Шрёдингера, и это был не кто иной, как несчастный Тибблс. Кот спрятался в помойном ведре по правому борту кабинета, поэтому миниуборщики устремились сразу туда. А так как двигались они невероятно быстро, от Смедли требовались незамедлительные действия.
— Пускай я не в восторге от Тибблса, но эта ситуация мне вовсе не нравится, — сказал себе Смедли Фейвершем. И достал из-за кушака новенький лучевик, который был подарен ему на недавнем Конвенте Злых Гениев закадычным знакомым д-ром Циклопсом. — Если только я правильно запомнил, этот лучевик должен уменьшать людей… Думаю, он тем более справится с неодушевленными объектами, а если Тибблс не является неодушевленным объектом, то я вообще не знаю, что это такое. Очевидно, если уменьшить кота настолько, что он станет даже меньше наника… тогда наноботы его не найдут! Но если честно, я слишком мало знаю об уменьшении вещей, ведь я регулярно уменьшаю чужие банковские счета, а не чужие кошельки.
Итак, каков же самый безопасный способ уменьшения физической материи? Я мог бы уменьшить все атомы кота пропорционально, путем ужимания пустого пространства между субатомными частицами… Но тогда Тибблс приобрет плотность нейтронной звезды, а это может плохо сказаться на всех домах по соседству.
Тибблс нечеловеческим голосом взвыл изнутри кабинета:
— МИИИ000ООУУУУУ!
— Я мог бы также уменьшить этого кота, — сказал себе Смедли, — попросту избавившись от большинства его массы, то есть разрушив ее совершенно. При этом среди оставшихся молекул, разумеется, должны быть сохранены точно такие же пропорциональные соотношения!.. Но нет, этот способ может сработать лишь для первых порядков уменьшения Тибблса, а далее наверняка разрушит его клеточную структуру…
— МИИИИИИИ000000ОУУУУУУУ!
— Заткнись, не мешай! Я пытаюсь отыскать наилучший способ твоего спасения… Нет, по-видимому, в данной ситуации мне придется действовать старым дедовским способом. Я стану уменьшать кота путем перемещения 99 % его общей массы в альтернативное пространственное измерение. Таким образом, клеточные структуры Тибблса ничуть не пострадают, и притом в этой вселенной он уменьшится на кучу порядков!
Смедли снял лучевик с предохранителя и послал мощный импульс лучистой энергии в интерьер деревянного кабинета. Обе его дверцы распахнулись настежь в пылу ожесточенного сражения Тибблса с наноботами, поэтому Смедли имел возможность прицелиться непосредственно в кота. Однако он не подумал об отдаче, ведь подобные вещи никогда не случаются с литературными лучевиками, тогда как с реальными сплошь и рядом, и в результате промахнулся. Вся энергия лучевого удара досталась мишени, которую Смедли Фейвершем хотя и имел в виду, но вовсе не предусматривал: не коту Тибблсу, а двухдверному деревянному кабинету, содержащему в себе кота.
И шранк начал ужиматься.
Смедли с ужасом наблюдал, как этот солидный предмет обстановки торопливо уменьшается в размерах. Пока он таращился, шранк принял натуральный вид кукольной мебели, однако на том не остановился и решительно двинулся дальше. В нанотехалгоритме Смедли Фейвершема не содержалось никаких инструкций на сей случай, вот почему все наноботы в окрестностях ужимающегося кабинета замерли, как громом пораженные, и все их суперминимаципупенькие реле разом разрелегулировались и перегорели…
И в тот момент, когда микроскопический шранк, окончательно пропавший из виду, перешел на субмикроскопический уровень, Смедли Фейвершем услышал, что входную дверь квартиры Шрёдингера кто-то открывает. Он обернулся как раз вовремя, чтобы увидеть, как профессор ставит на пол свои саквояжи.
— S0! Это ты! — воскликнул Эрвин Шрёдингер, заметив Смедли Фейвершема. — Почему мои соседи жалуются на тухлую рыбу, которая падает с неба, и на песок, который летит вверх?
— Это, гм… весьма щекотливые вопросы, — сказал Смедли Фейвершем. — Поэтому я тоже хочу задать один вопрос, профессор. Как случилось, что вы приехали так рано? Мои исторические диски утверждают, что после визита к Максу Планку в 1926-м вы вернулись домой не ранее 12 июля.
— Сегодня 12 июля, — сказал Эрвин Шрёдингер, пожимая плечами. — Я отсутствовал более недели.
Смедли быстро сунул руку за пояс и обнаружил, что его запасной пакет антигравитонов немного прорвался, и часть из них рассеялась по квартире, попутно воздействовав на ее локальное пространство-время.
— Оп-па!.. Прошу прощения, это моя ошибка, — извинился Смедли Фейвершем. — Я просто вовремя не сообразил, что время вне вашей квартиры движется заметно быстрее, чем внутри! Да, теперь понятно, почему этот Eismann выглядел слегка расплывчатым, когда стоял на пороге… Не беспокойтесь, профессор, я мигом все починю.
Эрвин Шрёдингер, не слушая, прошел в свою гостиную и окинул ее подозрительным взглядом, а затем в упор уставился на Смедли.
— Wo ist mein Kabinett?. Что ты сделал с этой вещью?
— С этой вещью? Она, гм… постепенно развеществилась, — объяснил Смедли Фейвершем, одновременно пытаясь разобраться с контрольными верньерами своего лучевика, дабы переключить его на увеличение. Профессор тем временем заметил, что в его квартире еще чего-то не хватает.
— И где же этот кот моей жены?!
— Вы говорите о Тибблсе? Он… э-э-э… недавно занял в вашем кабинете пост министра внутренних дел, — ответил Смедли со все возрастающим отчаянием, поспешно устанавливая в необходимое положение верньеры лучевика. Затем, временно приостановив действие Третьего закона Ньютона (чтобы отдача на сей раз не помешала), он нацелил лучевик в ту точку пола, где в последний раз увидел двухдверный деревянный кабинет, прежде чем тот стал микроскопическим. — Я слышал, конечно, что в древности любили переставлять мебель из одного локуса пространства в другой, но это уже слишком… Вернись!
С этими словами Смедли активировал увеличивающий луч, и одновременно ему в голову пришла одна любопытная мысль: когда он попытался уменьшить Тибблса, коту досталась лишь какая-то малость ужимающей энергии, зато деревянный кабинет заполучил все остальное! И кот, и кабинет начали уменьшаться в одну и ту же секунду, но очевидно, что кабинет делал это заметно быстрее, чем животное, которое помещалось внутри него. Бедняга Тибблс, должно быть, испытал весьма неприятные ощущения, когда стенки шранка стали сжиматься вокруг него со всех сторон, пока не…
Вторая любопытная мысль стремительно ворвалась в голову Смедли и припарковалась рядом с первой. Кот должен был пережить уменьшающий процесс, поскольку шранк никогда не может стать меньше, чем любой объект, который находится внутри него… По крайней мере, без повреждения либо его деревянных стенок, либо внутренних органов и косточек Тибблса.
Некий крошечный объект появился в этот момент в фокусе увеличивающего луча, начал быстро расти, и вскоре двухдверный деревянный кабинет полностью восстановился в своих прежних размерах и на том же самом месте. Стенки его были целы и невредимы, на них не наблюдалось ни малейших следов кошачьей крови или каких-либо иных дурных признаков.
К несчастью, не обнаружилось также никаких признаков Тибблса. Обе дверцы кабинета было плотно закрыты, изнутри не доносилось ни звука, ни шороха. До этого шумный и громогласный кот сейчас был подозрительно тих и молчалив.
Смедли Фейвершем быстро перебрал в уме свои опции и вспомнил о спецклинике для животных в XXIII столетии, которая творила подлинные медицинские чудеса. Если Тибблс пострадал, надо связаться с будущим и срочно вызвать сюда мурр-а-медиков! Конечно, ветеринары XXIII века страшно далеки от пошлой благотворительности и сдерут за излечение кота не меньше десяти тысяч кредитов… Смедли как раз обдумывал, где бы взять эту сумму, когда произошло нечто непредвиденное.
Шранк вдруг завонял.
Из его недр пополз странный запах, резкий, кислый и крайне неприятный. Эрвин Шрёдингер конвульсивно содрогнулся, из его глаз ручьями хлынули слезы. Прикрыв рот и нос не слишком свежим носовым платком, профессор бросился к ближайшему окну, отворил его и наполовину высунулся наружу, лишь бы только не вдыхать эти удушающие пары.
— Ach! — едва проговорил он. — Чем это так воняет? Пфуй! Это пахнет как… Blausaure!
— Будь я проклят, если знаю, что это, профессор, — услужливо откликнулся Смедли, — но мои нюхательные луковицы горят, как наскипидаренные, и пропадают ни за понюшку табака!
Будучи не в состоянии самостоятельно определить этот запах, он поспешно активировал свою поисковую машину и запросил экспресс-информацию у ольфакторного анализатора. На экранчике анализатора сразу появились слова: «Сперва избавься от этой гадости, schmuck! А уж после я скажу тебе, что это такое». И только перенаправив зловредные пары в свою персональную черную минидыру, которая их бесследно поглотила (Смедли всегда на всякий случай держал эту дыру под рукой), он получил наконец искомый ответ.
«Дыши спокойно, детка, — сказал анализатор. — Ты только что избежал удушения парами гидроциановой кислоты[12]. Скажи еще спасибо, что пузырек был почти пустой! А то бы ты гораздо меньше кашлял и дольше хрипел в агонии. Всего наилучшего!»
— Уупс! И снова уупс! — сказал Смедли Фейвершем, теперь припоминая, что в одном из выдвижных ящиков по левому борту шранка действительно находился химический пузырек с притертой пробкой и остатками прозрачной жидкости. Очевидно, этот пузырек уменьшался не так быстро, как шранк, и был раздавлен вместе со своим содержимым.
Да, но что же тогда приключилось с Тибблсом?!
Смедли двинулся было к шранку, но Шрёдингер внезапно схватил его за руку и остановил.
— Ты не ответил на мой вопрос! Wo ist der Kater?.
He иначе как программная поддержка субтитров Смедли тоже малость надышалась и стала глючить, но голос Шрёдингера странным образом блуждал между немецкой речью с австрийским акцентом и безупречным английским переводом.
— Э-э-э… ваш кот? Вы имеете в виду Тибблса? — промямлил Смедли, потихоньку отступая в сторону шранка. — Видите ли… он перенес сильное потрясение, и поэтому…
— Ты сделал то, что я просил тебя сделать? Или нет? — спросил Эрвин Шрёдингер весьма неприятным голосом и грозно выпрямился перед Смедли во весь свой рост в 5 футов и 6 дюймов.
— Кто, я?.. Разумеется, — поспешно проговорил Смедли Фейвершем.
— Я никогда ни в чем не отказывал будущим Нобелевским лауреатам…
— Когда я оставил тебя присмотреть за домом, — не слушая, продолжал профессор, — то особо подчеркнул, что ты обязан позаботиться об этом коте! Естественно, ведь мы цивилизованные люди, я не видел необходимости выражаться с грубой прямотой…
Нечто в его голосе внезапно побудило Смедли Фейвершема срочно перемотать назад свои субтитры. И он заново прослушал распоряжения касательно Тибблса, но только теперь активировав эвфемистическую опцию.
— О, теперь-то я понимаю… — кивнул Смедли сам себе (он произнес эти слова между квантовыми инкрементами потока времени, чтобы Шрёдингер не мог его услышать). — Когда профессор велел мне позаботиться о Тибблсе его супруги… он намекал, что я должен разобраться с этим котом! Фигурально выражаясь, пихал меня в бок и подмигивал, ну а я так ничего и не понял. Откуда мне было знать, в самом деле, что профессор ненавидит это маленькое мерзкое создание… кота, понятно, а не свою жену… и втайне надеется, что я как-нибудь прикончу Тибблса, совершенно случайно и с заранее обдуманным намерением, пока он сам и его жена находятся в отъезде? Нет, прежде я даже вообразить не мог, что будущий Нобелевский лауреат способен на такое…
— Ну?! Я все еще жду ответа! — продолжал между тем профессор Шрёдингер со все возрастающей настойчивостью. — Ты позаботился о Тибблсе так, как я тебя просил, или нет?
Смедли Фейвершем посмотрел на двухдверный деревянный кабинет, который содержал в себе кота, то ли живого, то ли мертвого, совершенно непонятно. Изнутри шранка по-прежнему не доносилось ни единого звука, что указывало, скорее, на второй вариант.
— Беру назад свое последнее «уупс», — пробормотал Смедли Фейвершем за пределами потока времени. — Если Шрёдингер действительно хотел избавиться от кота, то почему бы мне не выдать несчастный случай за преднамеренное деяние?
Смодулировав поток времени так, чтобы физик снова мог его услышать, Смедли слегка кашлянул, прочистив горло, и начал торжественную речь:
— Herr Professor, мне доставляет истинное удовольствие сообщить вам, что Тибблс…
— Нет, сначала я расскажу свою хорошую новость! — перебил Эрвин Шрёдингер, на лице которого вдруг проступило выражение глуповатого блаженства. — Моя дорогая жена Анни наконец вернулась ко мне! В небольшой ссоре мы были из-за этого кота Тибблса, так как он царапает мебель и воняет. Но теперь, когда я вижу, что моя Анна-Мария все равно любит меня, невзирая на все мои многочисленные недостатки, мне тоже следует относиться к коту не так строго. В конце концов, Тибблс делает мою жену счастливой, а драгоценная Анни делает счастливым меня! — Потом блаженная улыбка профессора увяла, и он, нахмурившись, уставился на Смедли. — А теперь скажи мне, наконец: что случилось с котом?!
— Я бы вернул свое «уупс» обратно, да только не знаю, куда теперь его вставить! — пробормотал Смедли вне потока времени, не понимая, как следует поступить. Эрвин Шрёдингер и его Анна-Мария помирились, и это прекрасно. Однако Смедли не имел никакого представления, то ли профессор искренне желает видеть Тибблса живым и здоровым, то ли, как любящий муж, согласен лишь терпеть его ради любимой жены.
Если верно второе, то известие о смерти кота втайне обрадует Шрёдингера, что бы он там вслух ни говорил. А Смедли Фейвершем, сыгравший роль роковой судьбы Тибблса, получит полное расположение довольного физика!
Но если допустить, что верно первое, и Шрёдингер собирается холить и лелеять Тибблса своей обожаемой супруги… То разразится настоящий ад, когда профессор выяснит, что это Смедли Фейвершем устроил котику kaputt.
Итак, в одном варианте Смедли Фейвершем был пан, в другом — окончательно пропал, и все зависело от того, в каком состоянии физик предпочитает увидеть Тибблса — живым или мертвым, а этого Смедли никак не мог определить.
Но что если кот остался в живых?..
Дверцы деревянного кабинета были по-прежнему закрыты, но Смедли припомнил, что кот и пузырек с синильной кислотой находились по разные стороны вертикальной перегородки. Тибблс сидел в помойном ведре справа, а пузырек лежал в выдвижном ящике слева. Поэтому, когда пузырек был раздавлен и синильная кислота превратилась в летучие ядовитые парь;, этот ящик, перегородка и помойное ведро недурно сыграли роль частичных буферов. Словом, как быстро прикинул Смедли, существовала достаточно большая вероятность, что Тибблс вдохнул такое количество вредных испарений, чтобы временно утратить свое кошачье сознание, но не жизнь.
Однако гробовая тишина, продолжавшая царить в schranktum schranktorium, не давала никакой информации о здоровье его обитателя. Был ли Тибблс в этот момент в нормальном (то бишь бессознательном) состоянии, или же кота уже настиг ужасный рок?..
А впрочем, жив ли кот, мертв ли, не столь существенно, решил Смедли. Главное — какой из двух вариантов сподвигнет Эрвина Шрёдингера помочь Смедли Фейвершему в завершении его четырехмерного гармонического осциллятора? Вполне очевидно, что оптимальным результатом является тот, который удовлетворит Эрвина Шрёдингера… Да, но какой именно?
Узнать это Смедли мог, лишь отворив кабинет!
— Что случилось с котом, вы сказали?.. — обреченно произнес он слабым голосом, протягивая руку к дверцам шранка. — Ну, если уж вам так хочется знать, ваш кот…
И тут на Смедли Фейвершема внезапно снизошло озарение. И он наконец увидел то, что было совершенно очевидно, и вскричал:
— Eureka! Тибблс занимает в шранке суперпозицию между двумя различными квантовыми состояниями, поскольку нам неизвестна его судьба… Но как только мы откроем дверцу и посмотрим, волновая функция сколлапсирует в определенность! А если применить тот же принцип к распаду атомов… это разрешит все проблемы с моим четырехмерным гармоническим осциллятором! И почему я раньше не догадался?!
Смедли Фейвершем ощутил ужасное желание смачно чмокнуть Шрёдингера в его многомудрый лоб, но все же ограничился тем, что энергично потряс руку физика.
— Миллиард благодарностей, профессор! Вы мне просто невероятно помогли! А теперь… пожалуй, мне пора.
С этими словами он вмиг активировал червоточину и рванул в родное Будущее так, что только пятки засверкали. Последнее, что Смедли увидел, оглянувшись через плечо на стремительно отступающий горизонт событий 1926-го, был Эрвин Шрёдингер, который открыл дверцы кабинета и заглянул внутрь, чтобы узнать наконец…
— …И это конец истории, — сказал Смедли Фейвершем Лептону, Клептону и Нейтрине, отключая свою ретроспективную последовательность и возвращаясь в локус детской. — К счастью, все эти наноботы, которых я оставил в 1926-м, автоматически саморазрушились, так что полы в квартире Шрёдингеров в результате приобрели великолепное сверхдолговечное поликарбонатное покрытие. Полагаю, Анна-Мария Шрёдингер все-таки научила своего мужа ради разнообразия иногда прибирать за собой… Потому что все мои исторические диски утверждают, что Herr und Frau Schrodinger прожили вместе долгую и счастливую супружескую жизнь, не считая одной кратковременной разлуки.
— А что же с котом Шрёдингера? — спросил Клептон.
— Забавно, что ты спрашиваешь об этом, — усмехнулся Смедли Фейвершем. — Значит, после того, как я проделал всю умственную работу, Шрёдингер отправился к парню по имени Эйнштейн и представил ему мой великолепный парадокс как свой собственный. Конечно, ради некоторого приличия он подождал до 1933-го и заменил кота на кошку, а шранк обыкновенным упаковочным ящиком, но все же…[13]
— Нет! — завопила Нейтрина, и близнецы дружно кивнули. — Расскажи, что случилось с Тибблсом, дядя Смедли! Он остался жив или нет?
— Ну… видите ли, любознательные дети, — сказал Смедли Фейвершем, незаметным образом совершая стратегическую эволюцию в сторону выхода. — Суть моей истории как раз и состоит в том, что мы не знаем, как она кончается! То же самое можно сказать и про Леди на тигре, которая однажды…
— Бууууу! Это самая тупая история во Вселенной! — громко возмутилась Нейтрина, а ее братец Лептон веско добавил:
— Дерьмо!
И тут все трое маленьких негодяев выхватили лучевые гранаты из коробки с игрушками и дружно швырнули их в Смедли Фейвершема, целясь ему в голову.
Но Смедли оказался слишком быстр для них. Он выскочил из детской гораздо шустрее, чем в мгновение ока, и запер дверь за собою раньше, чем смертоносные снаряды закончили полет. Когда он остановился, чтобы перевести дух и послушать, как гранаты малюток детонируют по ту сторону двери, то мысленно поблагодарил антилучевую защиту детской, которая поглотила практически всю лучистую энергию гранат (в семействе Смедли Фейвершема все детские комнаты всегда оборудовались антилучевой защитой).
— Уффф… — сказал Смедли сам себе. — Даже не верится, что мне удалось смыться от этих мелких ублюдков! И при этом почти что целым и здоровым!
Тут прямо перед ним материализовалась очень большая червоточина, а из червоточины выступила вперед очень знакомая фигура.
— Смедли Фейвершем! — грозно прогремела его Антиматерь. — Почему это ты здесь и бьешь баклуши? Ведь я же велела тебе сидеть с моими малютками в детской, не спуская с них глаз!
— С твоими малютками, Анти? — нервно переспросил Смедли Фейвершем, думая о том, что Лептон, Клептон и Нейтрина наверняка испепелили себя в собственных кроватках при помощи своих собственных смертоносных лучевых гранат… Единственное извиняющее Смедли обстоятельство заключалось в том, что малютки сделали это в своих собственных хорошеньких кроватках и в надлежащее для малышей время сна, а не потонули посреди ночи в глубоком бассейне или что-нибудь еще в том же роде и даже хуже. — Но милые крошки уже лежат в своих постельках, разумеется! — сказал он честным до приторности голосом.
Антиматерь расплылась в счастливой материнской улыбке.
— Как, они уже уснули?
— Ну… в некотором смысле, да, — утвердительно кивнул Смедли, и тут ему в голову пришла любопытная мысль. Как раз перед тем, как Смедли запустил свою ретроспективную последовательность, благодаря экспериментам Нейтрины с матуронами во внешней стене детской комнаты образовалась крупная дыра. И существовала достаточно большая вероятность, что кто-нибудь из малюток Антиматери выскочил в эту дыру до взрыва лучевых гранат… И тем самым избежал кремации!
Допустим, что спасся кто-то один из малюток, подумал Смедли; но так как всего их трое, то это мог оказаться любой из них… Или же это была любая пара из троицы, или вся троица целиком, или вообще совсем-совсем никто… Смедли Фейвершем быстро подсчитал, что суперпозиция, ожидающая его за дверью детской комнаты, имеет восемь различных квантовых состояний.
— Смедли! — прогремела Антиматерь, прерывая его квантовые размышления. — Ты что, не слышишь, что я тебе говорю? Я только что задала тебе вопрос о моих дорогих малютках Лептоне, Клептоне и Нейтрине! С ними все в порядке? Ты уверен?
Смедли Фейвершем медленно улыбнулся.
— Может быть, да, тетя. А может быть, и нет, — ответил он, протягивая руку к дверной ручке. — Что ты скажешь, если мы просто откроем и поглядим, а?
Перевела с английского Людмила ЩЕКОТОВА
Олег Дивов
ПАРАНОИК НИКАНОР
Иллюстрация Сергея ГОЛОСОВА
Он приходит ко мне на почту строго раз в полгода. Всегда с одной и той же репликой.
— Ну что, — говорит, — сетевик…
«Сетевик» он произносит с таким выражением лица, будто я минимум зоофил. Хотя мне по долгу службы положено, между прочим. Не зоофилить, понятное дело. Просто слегка онлайн. У отделения связи неограниченный доступ. А то, чего я, спрашивается, забыл в родном селе, чтобы из города — да обратно?
— Ну что, сетевик… Подпиши-ка ты меня на какое-нибудь махрово реакционное издание!
Только не подумайте, будто Ник шутит. Вовсе нет, он просто ставит задачу.
В последний раз я его обидел.
— Слыхал, — говорю, — про такой очень популярный интернет-журнал «Русский Долдон»?
Ник без лишних слов — за костыль. Сам шутить не умеет и чужих шуток отродясь не понимал. Я ему:
— А ну, отставить порчу материальных ценностей имущества! Некоторым инвалидам такие развлечения не по карману.
Тут он малость поостыл. Действительно ведь инвалид, и пенсия крошечная. Стоит, костыль задравши, пошатывается — тяжело ему после второй контузии равновесие держать, — а на глазах почти что слезы. Мне даже стыдно немножко стало, я сразу в монитор уткнулся, дабы чувств своих не выказывать. А то подумает еще, мол я его жалею, мол все забыл.
— Что же ты, — бормочет, — Леха, так со мной?.. Знаешь же, мне нервничать вредно.
— Жить вообще, — отвечаю, — вредно. Особенно таким, как я, в одном селе с такими, как ты.
Поговорили, называется, родственнички.
* * *
Ник — мой дядя, материн двоюродный брат. Мне почти тридцатник, ему полста, а впечатление такое, будто я старше него вдвое. То есть физически мы оба не в лучшей форме, но я сейчас про голову. С этим предметом у Ника давно проблемы. Сколько его помню — а это примерно столько же, сколько я помню себя. Уверен, все из-за имени. Вот я, например, просто Леха и живу себе, никого не трогаю. Нет в моем скромном типично русском имени скрытого замаха на рубль. Амбиций бессмысленных нет, ясно? А этот — Никанор. Вы только послушайте, как звучит: Ни-ка-нор-р… Тут вам и «никогда», и отдельно «ка» такое звенящее, и еще под конец рычание, причем тоже какое-то отрицательное, что ли. Не имя, а посыл всех окружающих далеко и надолго. Думаете, легко с таким имечком вырасти нормальным человеком? Это я не Ника оправдываю, а вам намекаю. Чтобы вы трижды подумали до того, как обозвать сына каким-нибудь Павсикакием.
У нас в Красной Сыти народ все больше по железу. Трактора, комбайны, сеялки-веялки разные, пилорама еще. Ну и развлечения традиционные — винище, телевизор, на танцах подраться, рыбки поудить, зверя или птицу добыть. В общем, нормальная спокойная жизнь для таких, кто просто Леха. С трех сторон от села — поля бескрайние и озера бездонные, с четвертой лес глухой. От себя добавлю — настолько дикий, что в нем однажды городской охотинспектор заплутал. В лесу два очага цивилизации: крошечная деревня Большие Пырки и очень секретная военная база.
Пырки эти такая глухомань, что туда даже электричество пришло только при развитом социализме и за большую взятку в райком партии — а магазина как не было, так и нет. Охотхозяйство: лесники там и прочие егеря. Есть пара симпатичных девчонок. В целом население грубое, нетактичное, кормится лесом, все сплошь потомственные охотники-промысловики, жмоты и кулачье. Раньше ходили к нам на танцы, а теперь мы с ними в состоянии холодной войны. Был один неприятный эпизод, после которого мы их деревню называем исключительно «Большие Дырки», а они нас — «Красная Сыпь». Что не совсем честно: наши-то хотя бы вылечились.
А военная база действительно очень секретная, мы про нее почти ничего не знаем. Да ее и не разглядишь толком. Вырезан большой кусок леса, и на его место встроена ракетная «точка». Из-за забора казармы виднеются, а между ними, говорят, площадка, на которой только пара домиков и несколько люков. Под самым большим люком — шахта с ракетой «Кипарис-М», нацеленной, по словам того же Ника, прямехонько на нью-йоркский Киберсити. Правда, согласно международным протоколам, все русские суперракеты чуть ли не себе под хвост целятся, но Ник говорит — у президентов на столе один протокол, а тут, в лесу, совсем другой. Чтобы юсеры много о себе не воображали.
Я так полагаю, девчонки из Пырок-Дырок заразу к нам на танцы прямиком от ракетчиков притащили. Видно, налажены там у них… Тесные контакты третьего вида, хе-хе. В лесу-то откуда такой инфекции взяться? Во всяком случае, Ник уверял, что на его памяти ничего подобного не было. Он сам изначально пыркинский, Ник-то. Его оттуда невежливо попросили, когда из армии вернулся. Мама говорит, он был до этого нормальный. А в армии приучился читать слишком умные книги и домой пришел с ног до головы в идеях. Ну и давай их пропагандировать. Соседи поначалу слушали и дивились, а потом говорят: вали-ка ты, мил друг, от греха подальше в Красную Сыть. Мол, оттуда до города меньше сотни верст, и там, наверное, ко всякому привыкли.
А вот не ко всякому. Я хотя и просто Леха, но человек местами просвещенный. Но когда Ник задвигает про каких-то протославян и гиперборейцев, от которых пошла наша великая нация, мне становится кисло. Видите ли, сердце каждого русского должно переполняться гордостью при мысли о том, что это именно мы сокрушили Трою, растоптали богомерзкий Рим и поставили на уши Британские острова. М-да, суровая такая национальная специальность — всех крушить, топтать и ставить на уши. Могуч славянин, глубокие следы в истории оставляет. Прямо как Годзилла. Вообще-то, конечно, здорово, что викинги тоже были русские. Я даже не против, чтобы атланты были русские. Я вообще ничего не против, только не надо со всем этим ко мне лезть. А Ника хлебом не корми, дай пристать к человеку насчет исторической роли нашего, видите ли, богоизбранного народа.
До меня одно не доходит. Пусть мы все из себя русские. То есть викинги, атланты и такое прочее. Это что, дает нам право со своим уставом переться в любые монастыри? Ладно, юсеры ко всем цепляются, потому что напечатали слишком много денег и возомнили о себе. А мы? Потому что знаем, как надо правильно жить? Или потому что тоже возомнили о себе — будто непобедимые? По мне, так все разговоры о нашем праве влиять на судьбы мира такая же муть, как Великая Юсеровская Мечта. И тот, кто считает русских выше других, сам уподобляется юсеру.
Ник в ответ на такие речи плюется. По нему выходит, что есть разница между нацией, которая избрана, дабы вести за собой народы, и нацией, которая жадно разевает хлебало на мировое господство. Поэтому наша задача всемерно противостоять врагам, и так уже скупившим пол-России. Ибо юсеры, в отличие от русских, давно поняли, кто именно предназначен в лидеры планеты велением свыше, а кто нет, и теперь работают на опережение.
В общем, по Нику получается, что кругом одни враги. Можете себе представить, как он с таким отношением к жизни устраивался в Красной Сыти. Он ведь хотя и деревенский, а даже машину водить толком не научился. Устроился было на пилораму, моментально что-то там сломал, да еще и со всеми переругался. С ружьишком в лес всегда пожалуйста, сеть в озеро закинуть для него тоже милое дело, а пахать-сеять — фиг. У всех огороды, у Ника заросли сорняков. Зато язык без костей. Родственники его сначала подкармливали, так он и их за-долбал своими проповедями.
Ему бы тогда жениться, глядишь, все бы и наладилось. Девицы на Ника поначалу смотрели с интересом, парень-то он был видный. Идет по селу: волосы светлые назад зачесаны, глаза слегка навыкате, плечи развернуты, ноги расставлены, будто между ними что-то мешается — не мужик, загляденье. Они все такие, эти лесовики пыркинские. Косая сажень в плечах и накачанная простата размером с кулак. Богатыри, короче. Только, в отличие от Ника, трепаться не любят, и фантастики отродясь не читали. А этот по любому поводу шпарит цитатами из писателя Добрынина. Для сельской местности явный перебор. И вскорости барышни от нашего героя начали шарахаться.
Поболтался Ник в Красной Сыти с годик, видит: никому он здесь не нужен. Кинул в рюкзак пару любимых романов Добрынина и избранные номера журнала «Солдат удачи», да так и уехал. Оказалось — на какую-то войну. Потому что еще через год он вернулся. Все такой же нищий, слегка контуженый и окончательно сбрендивший. С наколкой «Русский Добровольческий Легион» на плече и пулевым шрамом на заднице. Красиво трепал языком про ковровые бомбардировки, снайперские поединки и ночные рейды в тыл врага. Вот мол, где сейчас передний край противостояния русских и юсеров — в горячих точках планеты. И вот куда любой нормальный русский должен стремиться. Чтобы все знали: мы не сдаемся! Мы гордо несем гиперборейские знамена, и все такое. Тут ему кто-то и ляпнул: ты, Ник, это своему Добрынину расскажи, пусть он про тебя роман напишет.
Что бы вы думали — Ник с полуоборота завелся и в Москву. Боль-ной-больной, а пробивной оказался. И пролез к Добрынину.
Почтенный старец, послушав Ника пару минут, весьма оживился. По такому случаю даже с кровати встал. Нашарил костыль и ка-ак погонит гостя! Буквально с лестницы спустил. А потом и говорит:
— Меня иногда неправильно понимают, но я все свои книги от чистого сердца написал. Я хотел русским показать, какова их миссия. Только, блин, не до такой же степени! Это чудовище — даже не пародия на моих героев, а просто издевательство. Ишь ты, выискался, понимаешь, Конан-варвар, вождь казаков…
После чего впал в депрессию, насилу откачали.
Я маленький был и не помню. Но говорят, в какой-то момент Ник до того раздухарился, что стал местной достопримечательностью. К нему даже из города журналист приезжал. Зашел в избу, а там целая стена в книжных полках. По правую руку сочинения писателя-фантаста и историка Добрынина, по левую — произведения философа и писателя-фантаста Курочкина. Посередине Ник сидит, приветливо улыбается, самогонку разливает, а за спиной у него андреевский флаг красуется да любимый карабин висит на гвозде.
Журналист после сказал:
— У нас в провинции чудаков хватает, я-то уж их повидал всяких, и за что они меня только не агитировали… Но чтобы за первобытно-общинный строй — это, ребята, перебор!
* * *
А потом смешное кончилось, и началось… всякое.
Весной Ник, как обычно, в город смотался, на рынке книжками по дешевке закупиться, привез целый рюкзак. Очень довольный приехал
— я, говорит, в центральный книжный магазин зашел и там случайно с идейными противниками схлестнулся. Ну, и толкнул речугу в защиту славянской фантастики. Да так, знаете ли, складно вышло — прямо жалею, что диктофона нет. Записал бы.
Буквально через пару дней является в Красную Сыть местный фэ-эсбэшник Бруховец. Девяносто два километра по жутким нашим лесным колеям на машине отмахал — сам не поленился и тачку не пожалел.
— Слышь, — говорит, — Чеботаревич! А ведь ты у меня до…
В смысле, «доболтаешься».
— Ты мне, — говорит, — кончай пропаганду русофашизма, антиамериканизма и мировой революции! Тоже, понимаешь, выискался… Осколок каменного века! Боевой мамонт Варшавского Договора! Я тебе, зараза, хвост на хобот намотаю! В Сибирь загоню вечную мерзлоту бивнями распахивать!
Ну, про Сибирь он, допустим, вхолостую стрельнул. Наших Сибирью не запугаешь — и свой климат не подарок, а дороги так вообще.
Ник ему в ответ, спокойно и рассудительно:
— Понятное дело, русского в России испокон веку чморили. Вам прямо так начальство и приказывает: мол, дави русских, Бруховец, затыкай им рты, не стесняйся? Мол, такая у нас государственная политика. А мы тебе за эту грязную работу долларами заплатим. Настоящими юсерскими, прямиком из Федерального Резерва… Ага?
Бруховец весь позеленел, не хуже доллара, и вон из избы. К председателю зашел, стакан хлопнул, успокоился слегка и сказал:
— Увижу в городе этого… сектанта — посажу! Так и знайте!
Председатель:
— Вот ты мне объясни — почему ваша мафия городская снижает закупочные цены на лес, а электричество нам продает все дороже?
Бруховец (пока еще мирно):
— А у тебя прямо под носом реальный подрывной элемент жирует!
Председатель (наливая по второй):
— Не так давно вся Красная Сыть в едином порыве солидарно голосовала за кандидата в президенты — выходца из ФСБ. Опять. Прямо скажем, надоело уже. А результат? С какой стати газовые баллоны привозят раз в пол года? Чего мост на тридцатой версте, который еще при Брежневе завалился, так и не отремонтирован? Что вообще за бардак в государстве творится? Куда смотрят органы своими органами? И ты лично в их лице?
Бруховец (внушительно):
— Знаешь, дорогой… Ты сначала приструни вашего левого экстремиста, ага? Вырастил, понимаешь, гнойного прыща на лице общественности!
Председатель (наливая по третьей):
— А вот я вспомнил! Ну-ка, ты мне доложи, куда пропал наш народный депутат? Что вы с ним у себя в городе сделали? Небось круглые сутки в ванне лежит и из горла пьет, а у него тут, между прочим, дети родятся…
Бруховец (подозрительно):
— Ты шантажируешь меня, что ли?!
Председатель (с тупым упорством):
— А милиция в этой стране жива еще? На той неделе трактор с комбайном столкнулись, задавили промеж себя двух курей и годовалого свина. Нужно же составить акт, нарисовать схему дорожно-транспортного происшествия, замеры необходимые произвести! Был вызван сотрудник — и где он?.. А кстати, на почту к нам протянут выделенный интернет в обозримом будущем, или я так и сдохну с этим жутким телефонным коннектом?!
Бруховец (отодвигая стакан):
— Ну, до свидания!
Председатель (вслед):
— А почему резервной связи нету? Где положенная нам рация? Кто ее прикарманил? И если, допустим, стихийное бедствие — мне чего, до газопровода топать полсотни верст и по трубе с городом перестукиваться?!
Насчет стихийного бедствия — это он как в воду глядел. А может, накаркал.
* * *
Сначала месяц шли дожди. Посевная — та просто к черту отправилась, в полях грязи чуть не по колено, а дороги развезло ну совсем нечеловечески. Робинзоним, как на необитаемом острове. Курева ноль, выпивки нет, готовимся к переходу на натуральное хозяйство — в смысле, мох и самогон. Мылим в город панические депеши, телефонограммы шлем. Власти отвечают: а мы что можем сделать, если даже «Уралы» в колее тонут? У вас там все здоровы? Медицинской помощи не надо? Вот и сидите по домам, телевизор смотрите. Нет, ну, если через недельку не подсохнет, мы, конечно, попробуем до вас добраться на какой-нибудь военной технике. Но честно говоря, вы тыщу лет в своем медвежьем углу без помощи извне нормально существовали, так что и теперь, наверное, не вымрете. И вообще, спасение утопающих — сами знаете, чьих рук дело.
Председатель созывает общее собрание и говорит: конечно, водка в жизни не главное. Но есть еще такие приметы цивилизации, как туалетная бумага, стиральный. порошок, семечки жареные фасованные, пиво бутылочное, а также картриджи к принтеру и листы форматов А3—А4 для распечатки периодических изданий подписчикам. Без этих ерундовых, в общем-то, вещиц русское село моментально обрушивается на свое привычное историческое место — в задницу! — и теряет всякую привлекательность для рядового пользователя. Он — то есть пользователь, чтоб его так и эдак — испытывает нехватку элементарных удобств. И тут же в непутевой его голове возникает желание удрать из деревни в город, дабы там, подобно нашему пропавшему без вести народному депутату, нырнуть в пучину развращающего комфорта. Но, во-первых, лежа в ванне, пить из горла — чистой воды освинение и деградация. А во-вторых, если все трудоспособное население из Красной Сыти удерет — кто работать будет? Нет, уважаемые, это не государственный подход. Россия и так чуть пупок не надорвала, догоняя Португалию по уровню валового продукта на душу населения. И мы не позволим ни природным катаклизмам, ни городским бюрократам тормозить наше развитие. Тем более Португалия, чтоб ей повылазило, тоже не стояла на месте все эти годы. А посему — готовим спасательную экспедицию! Приказываю впрячь в одну телегу два гусеничных трактора, и таким образом группе добровольцев из лиц малопьющих и ответственных проследовать на городскую оптовую базу для закупки алкогольных напитков, курева и далее по списку!
Ясен перец, Ник в добровольцы первым вызвался, и понятное дело, председатель тут же на него наложил вето. Сначала путем голосовой коммуникации, а потом вообще невербально. Руками. Теперь, оглядываясь назад, я понимаю, какая это была ошибка. Лучше бы Ник тогда сгинул вместе с доблестной нашей экспедицией — то есть отсидел пятнадцать суток за антиобщественное поведение в общественных местах. Здоровее бы остались мы оба, и дядя, и племянничек. Но экспедиция ушла без Ника, в пути совершенно озверела — а вы попробуйте целый день на гусеничнике по грязище! — отчего, прибыв к месту назначения, мгновенно ужралась до кроманьонского состояния и зачинила русскую народную забаву «погнали наши городских в сторону деревни». А Ник дома остался. Разобиженный, что не дали инициативу проявить.
Тут я еще сунулся — не понял тонкости момента. Подвалил со словарем иностранных слов.
— Слышь, — говорю, — дядя. Здесь про тебя статья. Вот, гляди: «Характеризуется подозрительностью и хорошо обоснованной системой сверхценных идей… Эта система была бы совершенно логична, если бы исходные патологические идеи были правильны…»
— Чего-чего? Какие-какие идеи?
— Да ты послушай! «Одержимый индивид навсегда посвящает себя агрессивности, борьбе с воображаемыми врагами и демонстрации подчеркнуто мужского поведения, граничащего с героизмом. Цикл никогда не приходит к концу: как только побежден один враг, появляется другой, еще более опасный».
Ник даже отвернулся. Он так делает, когда хочет дать человеку конкретно по голове, но сдерживается. Отвернулся, значит, и говорит тихонько в сторону:
— Там, случайно, в этой статье про толкование истоков паранойи по Фройду не написано? О фиксации на педерастической стадии развития?
Он всегда так произносит — не Фрейд, а Фройд. Даже Фрейд. Потому что принципиальный очень.
Мне прямо стыдно как-то стало и неловко.
— He-а, про это нет.
— Значит, словарь хреновый. Популярный. Знание, разжеванное в жиденькую кашку для широких масс. А разжеванное знание, оно, Леха, хуже, чем никакого. Оно не учит думать. Ты получаешь догмы в готовом виде, забиваешь себе тыкву жесткими схемами и по этим схемам пытаешься жить. А потом удивляешься — отчего у меня ничего не выходит толком? Почему моя великая родина, задрав штаны, бежит за какой-то драной Португалией? Тебе ответить, племяш, в чем загвоздка?
— Ну?
— Да в том, что над этим вопросом предметно работают минимум лет пятьсот. А некоторые специалисты уверяют, что всю тысячу, и я думаю, это тоже смахивает на правду.
— Э-э… Над каким вопросом?
— Чтобы у тебя, Леха, и у твоей великой родины ни черта не получалось до конца. А если и получалось, так очень быстро разваливалось. Понял?
— Понял, — говорю, а сам бочком-бочком и на выход. Пошутить хотел, называется.