— Не хочу.
— Не будь дурачком… Это не яд. Выпей.
Гай принял колпачок, едва не расплескав густую темную жидкость; обреченно опрокинул напиток в рот, захлебнулся и закашлялся. На этом неприятности, по счастью, закончились — по телу стремительно разлилась волна спокойного тепла, горячо вспыхнули уши и моментально высохла рубашка.
— Паниковать будешь? — серьезно осведомился Крысолов.
— Нет, — отозвался Гай, не очень, правда, уверено.
Ветровое стекло, омываемое потоками дождя, совершенно перестало быть прозрачным. Щетки-очистители и не думали бороться — замерли, безвольные, будто мокрые усы недавно издохшего жука.
Зачем я ему, думал Гай под непрерывный грохот грома. Именно я. Вроде как муравья взяли на ладошку, их сотни тысяч, в муравейнике, но попался именно этот, вот повезло… А может, побалуется — и отпустит?..
Крысолов смотрел, и совершенно ясно было, что ни одна Гаева мысль не умеет от него укрыться, Гай сидит перед ним совершенно понятный, как деревенский дурачок, как открытый букварь; ответом на косой насупленный взгляд снова была улыбка — ряд великолепных, первозданно блистающих зубов.
— Смешно? — спросил Гай глухо. — Вы серьезным вообще не бываете?
— Бываю, — добродушно отозвался Крысолов. — Но это зрелище не из приятных.
Гроза выдыхалась.
Гром не стрелял больше, как пушка, гром устало ворчал из-за реки, которая, наоборот, раззадорилась, раздулась и вообразила себя могучим потоком. Ливень сделался дождиком, дорога превратилась в сплошное желтое месиво.
— Что теперь? — поинтересовался Гай угрюмо.
— Теперь… — Крысолов рассеянно почесывал бровь. — теперь… Ты сумеешь здесь развернуться?..
Дождь прекратился вовсе.
Машина то и дело пробуксовывала, Гай с ужасом думал о заглохших моторах и увязших колесах — что тогда, во исполнение обещания, на плечах его тащить?!
— Послушай, парень… Так называемый «актуальный фольклор» — ты действительно думаешь заняться всерьез? Или просто случайно — старуха сболтнула, воображение заработало… А?
Гай вздохнул.
— Я вот к чему все это веду — история есть одна, как раз о здешних местах история, очень любопытная — и ты ее не знаешь. На что спорим, что не знаешь?..
— Дорога плохая… — пробормотал Гай устало. — Разрешите, я сосредоточусь.
— Сосредоточься… Я же тебе не мешаю. Я просто чинно-благородно рассказываю историю… Вот, вообрази, много сотен лет назад в здешних краях свирепствовала эпидемия. Одни селения вымирали полностью, другие в ужасе разбегались… гибли в поле, гибли от зверей, от голода… Ты сосредоточься, сосредоточься, считай, что я сам себе рассказываю… Ну и вот, в одном селении появился человек, который придумал лекарство. Не вакцину, о вакцине тогда еще речи идти не могло… Но тот парень был учеником знахаря, травником, да вообще талантливым ученым — составил некое зелье, причем совершенно интуитивно… И вот, он вылечил-таки половину поселка, хотя и своей шкурой, надо сказать, рисковал… Страх, отчаяние, измученные темные люди… Да, смелый был парень. И упрямый. И сделал свое дело — тот колокол, что звонил у них по умершим… день и ночь звонил… колокол замолчал наконец. И настало время благодарности…
Гай не отрывал глаз от дороги. Гай старательно объезжал размытые дождем выбоины — но слушал, слушал со все большим напряжением, и потому повисшая длинная пауза заставила его переспросить:
— Отблагодарили?..
— Да. Еще как. Они объявили его колдуном. А знаешь, как во все времена поступали с колдунами?
— Хорошо с ними не поступали…
— Да уж. Чего хорошего в смолистом пятиметровом костре.
Машина подпрыгнула, попав колесом на камень.
— Они хотели его сжечь?
— Хотели. Хотели и сожгли, будь уверен, потому что они тоже были люди обстоятельные, с характером, и любили доводить дело до конца.
Гай молчал. Ему почему-то сделалось очень грустно. Прямо-таки тоскливо.
— Сказка произвела на тебя впечатление?
Машину тряхнуло снова.
— Нет, — сказал Гай медленно. — Сказки справедливы. В сказке было бы — пациенты поклонились спасителю в ноги и назначили его князем… А то, что вы рассказали, скорее похоже на правду.
— Какая разница, — усмехнулся Крысолов. — Все это было так неимоверно давно…
— Все это повторяется много раз, и причем совершенно недавно, — в тон ему отозвался. — Со спасителями… поступают именно так. Впрочем, что я вам рассказываю, вы же лучше меня знаете…
— Слушай, ну ты мне нравишься, — сказал Крысолов совершенно серьезно. — Кстати, тот парень, про которого речь, был совершенно молодой. А выглядел еще моложе своих лет — но не ребенок, чтобы жалеть. И не старик, чтобы проникнуться уважением… И он был не местный. Пришлый; кто знает, если бы он вырос среди сельчан — может быть…
Гай осторожно на него покосился:
— А вы так говорите, будто видели его своими глазами.
— Да я ведь тоже в некотором роде… фольклорист. Так, останови-ка.
Гай вздрогнул — за разговорами они подъехали к развилке; солнце пробивалось сквозь редеющие облака, и мокрая трава вспыхивала сочными, цветными огнями.
— Вы потащите меня в Пустой Поселок, — Гай не спрашивал, а просто сообщал.
— Да.
— Не надо…
— Послушай, мы ведь обо всем договорились, да?.. Идем-ка, покажу тебе одну вещь.
Крысолов легко соскочил на землю, и Гай последовал за ним — через «не могу». Воздух и солнце — потрясающий коктейль, в другое время Гай вздохнул бы полной грудью и глупо улыбнулся, он и теперь поддался обаянию этого дня — на секунду, не больше…
— Сюда, — позвал Крысолов.
Он стоял в двух шагах от того, что Гай привык считать дорожным указателем. На самом деде это был двухметровый древесный пень с приколоченной к нему трухлявой доской.
— Читаем, — торжественно объявил флейтист. — Что тут написано?
Надпись масляной краской, гласившая «Объезд», была теперь ярко освещена полуденным солнцем. Корявая стрелка отправляла путника к завалу из камней и глины — там, на берегу, где носятся потревоженные стрижи…
— Здесь написано, — глухо сказал Гай, — что не следует соваться, куда не следует.
— Хорошо, — сказал Крысолов с видимым удовольствием. — Не следует, стало быть, куда не следует, и следовать никак не может… Кто поставил этот указатель?
Гай коснулся столба кончиками пальцев. Растрескавшаяся кора была мокрой.
— Смотри, — вкрадчиво улыбнулся Крысолов.
Гай отдернул руку.
Мертвый указатель ожил. Сперва показалось, что он покрылся сплошным слоем суетящихся насекомых, но на влажной коре не было ни муравьишки — просто столб стремительно молодел. Будто кинопленку в ускоренном темпе пустили назад; исчезла надпись, сделанная белой масляной краской, проступила другая, сделанная желтой, и еще одна — снова белой, и еще… Спустя несколько секунд «Объезд» исчез вовсе, а из трещин, щелей и пятен выступила совершенно другая надпись, темная, не очень четкая, на незнакомом с первого взгляда наречии.
— Ну, парень, ты ученый человек, без пяти минут бакалавр… Читай.
— Я не… — начал было Гай и осекся. Он понял, на каком языке сделана надпись — на его родном. Чуть не тысячелетней давности.
Запах аудиторий. Профессор-филолог, плакаты и схемы, словосочетания, выводимые мелом на доске…
Гай был неплохим учеником. Только не мог предположить, что вот так придется применять свое умение.
— «Прохожий, — начал он дрогнувшим голосом. — Ты вступаешь на землю общины…» Тут название.
— Какое? — спросил Крысолов все так же вкрадчиво.
Морщась от напряжения, Гай прочитал:
— «Горелая…» Вроде, Горелая Колокольня. Не, Горелая Башня…
— Браво! — флейтист в восторге обнажил белые зубы. — тебе это название ничего не говорит?
Гай поморщился. По дну его памяти прошла слабая тень — но внезапное озарение помешало ей пробиться наружу. Новая мысль была сильнее.
— Мне кое-что говорит другое, — сказал он медленно. — Судя по знакам, тексту около тысячи лет.
— Чуть меньше. Но где-то так.
— Ну? — Гай выжидательно поднял глаза.
— Ну? — Крысолов, похоже, не понял.
— Так какое дерево столько простоит?! Тут камни крошатся, не говоря уже о людях, которые и знать позабыли… А трухлявый пенек ничего себе стоит, а?
Крысолов расхохотался. Долгую минуту гай, насупившись, наблюдал за его смехом.
— Ох… молодец. Здраво рассуждаешь, и логика твоя безупречна…
Указатель за долю секунды вернулся в прежнее свое состояние; Гай отшатнулся.
— А теперь скажи мне, юноша, — голов флейтиста разом посерьезнел.
— Знаешь такое слово — «проклятие»?
Гаю снова сделалось холодно.
— Вижу, что знаешь… Что, ты думаешь, долговечнее — деревяшка или проклятие?
— Проклятие, я думаю, — отозвался Гай хрипло.
— И правильно думаешь, — Крысолов помолчал, потом улыбнулся снова, и Гай почти обрадовался этой его улыбке. — Ну что, теперь поехали?
Гай обернулся и посмотрел на дорогу, уводящую в лес.
Она была живописна. Она была очень мила, эта дорога, в пятнах солнца и тени, удобная, гладкая, почти без рытвин, широкая, отличная дорога…
— Вы не передумаете? — спросил он одними губами.
Его спутник с улыбкой покачал головой.
— Что ж, — сказал Гай почти неслышно.
В последний момент у него мелькнула мысль о том, что будет, если посреди леса обломается машина; толку от этих дум не было никакого — потому что не было выбора, и потому, что первые ветви уже сомкнулись за спиной.
Конечно же, ничего страшного в этом лесу не было. Разве что густ он был чрезвычайно, ну прямо неестественно густ, и, конечно, темноват. Ни полянки, ни тропинки — дорога, узкая и прямая, и ненормально гладкая — ни дерево не решится упасть, ни кустик не выберется за невидимую черту, чистая дорога, будто каждую ночь тут в поте лица вкалывают дорожные рабочие…
Гай поежился. Ему привиделись лесовики, зеленые и лохматые, с лопатами, с сигаретами в растрескавшихся деревянных губах…
Он криво усмехнулся. Чем мучиться всякий раз на Рыжей Трассе — не проще ли лесочком, напрямик, по этой приятной во всех отношениях дороге… Господи, о чем он думает?!
Он едва успел затормозить — дорогу перебежала мелкая зверушка, вроде хорька.
Беспечные твари, думал Гай, снова давя на газ и всматриваясь в обочины, беспечные твари живут непугано и не думают ни о каком проклятии… А при чем тут я?! Ладно, пусть страна эта проклята оптом, целиком, и все мы виноваты… Не то. Проповеди оставим отцу. Горелая Башня, вот… В любом селении была каланча, колокольня, сторожевой пост… Хм, в лесу? А был ли лес? Пожар… Каланча горела, может быть, вместе с поселком… Отсюда название. Горелая Башня.
— Кстати, — сказал вдруг Крысолов. — Возвращаясь к истории о неудачливом лекаре… Ты не хотел бы знать, что стало потом с его, гм, пациентами?
— Хотел бы, — медленно отозвался Гай. — Хотел бы… знать.
— Видишь ли… Случилось так, что их поступок не простился им. И они… короче, были наказаны.
— Кем? — спросил Гай машинально. И тут же прикусил язык; Крысолов, усмехаясь, опустил стекло и с удовольствием оперся на него локтем.
— Что же, — осторожно начал Гай, — к ним снова пришла болезнь?
— Болезнь не пришла, — отозвался Крысолов небрежно. — Они сами отправились… да, гуськом отправились в одно место. Про место я тебе рассказывать не буду — но, поверь, лучше бы им просто умереть.
Крысолов выжидательно замолчал. Гаю показалось, что он, мальчишка, без спросу заглянул в темный колодец, и оттуда, из бездны, на него дохнуло таким холодом и таким ужасом, что руки на руле помертвели.
— Их позвали, и они пошли, — медленно продолжал Крысолов. — Как ты думаешь, жестоко?
— Не мне судить, — с усилием выговорил Гай.
— Не тебе, — жестко подтвердил Крысолов. — Но я спросил сейчас твоего мнения — будь добр, ответь.
— Они были темные, бедные… люди, — с усилием выговорил Гай. — Ослепленные… невежеством.
Он мельком взглянул на Крысолова — и замолчал, будто ему заткнули рот. Ему совершенно явственно увиделось, как из глаз Пестрого Флейтиста смотрит сейчас кто-то другой, для которого глаза эти — только прорези маски. Наваждение продолжалось несколько секунд — а потом Крысолов усмехнулся, снова стал собой, и Гай увидел, как на лбу у него проступил незаметный прежде, косой белый шрам.
— Что же, ты их оправдываешь? — с усмешкой спросил Крысолов.
Гай заставил себя не отводить взгляда:
— Я… не оправдываю. Но так ли они виноваты… как велико… по-видимому… наказание?
— «По-видимому», — с ухмылкой передразнил его Крысолов.
Зависла пауза и длилась долго, пока фургончик, еле ползущий, не въехал в обочину.
— Не дорогу смотрел бы, — сказал флейтист сварливо, и Гай опомнился.
Они ехали и час, и другой; лес не менялся, и в нем кипела жизнь: кто-то хлопал крыльями, кто-то метался через дорогу, кто-то шуршал кустами, охотился, спасался, кто-то песнями подзывал подругу. По стволам плясали блики высокого солнца, но не один из них, как ни пытался, не мог добраться до земли. По крыше кабины время от времени молотили ветки, а Крысолов сидел, выставив локоть в окно, и вот уже минут сорок напевал городские песенки десятилетней давности, и снабжал их комментариями, и мешал Гаю думать, и в конце концов добился своего — Гай смеялся.
Сперва он хмыкал, стараясь удержать губы ровными, как линеечка; потом стал отворачиваться и хихикать и, наконец, сдался, расхохотался до слез, не умея уже ни размышлять, ни бояться, полностью отдаваясь чуть истеричному веселью и то и дело рискуя разбить машину. Кто бы сказал ему накануне, что на подступах к Пустому Поселку он будет ржать, как невоспитанная лошадь?!
От смеха проснулся голод, ранее заглушаемый страхом; я не боюсь, думал Гай удивленно. Я не боюсь и хочу жрать — стало быть, я либо храбрец, либо совсем отупел… Обедать, обедать, обедать!!
Отвечая на его мысли, впереди мелькнул просвет. Через минуту в полумраке леса встал вертикальный солнечный столб — показалась первая на их пути поляна.
— Стоп, — деловито сказал флейтист. — Здесь мы устроим маленький пикник. Господа экскурсанты, покиньте машину.
Гай секунду мешкал — а потом махнул рукой и вышел под солнце. Трава стояла выше колен, если это были колени Крысолова, а Гаю — чуть не по пояс; жадно раздувая ноздри, Гай остро ощутил вдруг, что жив, и пьянящий вкус жизни на какое-то время победил все прочие чувства.
Трава была влажной. Трава расступалась перед ним и снова смыкалась за спиной; он бежал и не понимал, что бежит, просто ноги то и дело подбрасывали его на полтора метра в небо, а небо начиналось прямо от кончиков травы.
— Эге… Прям-чисто кролик в степи. Тонконогая серна… Бегай-бегай, не стесняйся. Да бегай, чего уж там…
Крысолов сидел, подобрав под себя длинные босые ноги; перед ним на траве лежала его сумка, а рядом — чистая скатерть размером с полотенце; последующие полчаса из сумки на скатерть кочевали одно за другим яства, кушанья и блюда.
Обомлевший Гай следил, как сумка выдает порцию за порцией, и сперва с опаской, а потом все охотнее и охотнее знакомился с гастрономическими чудесами, которых он не то что не пробовал — слыхом не слыхивал; он ел — сначала вежливо, потом жадно, потом уже через силу, запивал темным напитком из фляги и закусывал пространными рассуждениями хозяина — потому что хозяином роскошного стола был, конечно, Крысолов.
— Повара, — говорил флейтист, плотоядно щурясь, — есть, по сути, лучшая часть человечества… С поварами мне всегда было легко. Жрецы алтаря, имя которому — желудок… И вот, случилась однажды забавная история. В одной заморской стране, в богатом городе, шикарном дворце местного султана поваром был некий Мустафа…
Гай уже не сидел, а лежал, опершись на локоть, и жевал травинку; рассказ про повара Мустафу лился, обволакивал, убаюкивал.
— А что потом?
— Потом было самое интересное. Ровно через три года я вернулся, как и обещал… Слушай, мы засиделись. Нам пора.
Крысолов поднял голову и посмотрел прямо на солнце, и Гай увидел, что смотрит он не щурясь, широко раскрытыми глазами, смотрит прямо на солнечный диск и не мигает, и Гаю снова стало не по себе.
Перед отъездом добрый Крысолов засунул в каждую клетку по солидному пучку сочной травы; Гай пытался было протестовать — велели в дороге нутрий не кормить — но потом сдался и махнул рукой. На место возбуждению и эйфории пришло равнодушное, сонное оцепенение.
— Так я закончу историю про повара, — продолжал Крысолов, трясясь в тесной кабине. — Когда я вернулся, бедняга струхнул… и все не мог решить, что ему делать — сбежать ли, а может, задобрить… Ты знаешь, у них там и тюрем-то нет, зато полно палачей с кнутами и палками, наказывают сплошь битьем, а если преступление серьезное, так и до смерти забивают… И вот, когда спозаранку прокричали трубы…
Длинный протяжный вопль, подхваченный эхом, покрыл урчание мотора, позвякивание клеток и голос рассказчика. Взвизгнули тормоза; Гай сильно ударился о руль, но не почувствовал боли.
— Вы слышите?!
Крысолов прервал рассказ на полуслове, нахмурился, вслушиваясь в тишину.
— Что это? — прошептал Гай, борясь с постыдным спазмом в животе.
— Это лес, — раздумчиво сказал флейтист. — Лес, понимаешь ли. Такое дело… Поехали.
— Может быть…
— Поехали-поехали. Трогай.
Гай повиновался; машина ползла вперед, и Гаю хотелось, чтобы она присела, подобрав колеса, вжалась в землю. А еще сильнее хотелось оказаться далеко-далеко, пусть хоть и в кабаке, пусть хоть и насмехаются, да хоть и драка…
Он вдруг напрягся, подавшись вперед; там, на обочине, в путанице света и тени ему померещился некий темный предмет. Нет, не померещился… Или… Нет…
— Лежит, — сказал он хрипло. Крысолов поднял брови; он смотрел туда же, куда и Гай.
— Лежит, — повторил Гай с отчаянием. — Вот…
Впереди, на краю дороги, среди грязноватой груды прелых прошлогодних листьев лежал человек.
Женщина.
Темно-синий поношенный плащ комом сбился на спине, до половины накрыв голову, оставляя на виду тонкую ногу в коричневом чулке и путаницу волос на затылке. Правая рука женщины, выброшенная вперед, еще минуту назад скребла глину; на хрупком запястье сидел массивный браслет желтого металла. Похоже, золотой.
— Господи, — пробормотал Гай глухо. Машина дернулась вперед; Крысолов опрокинулся на спинку сидения, а Гай уже тормозил, на ходу распахивая дверцу, другой рукой нащупывая аптечку под сидением, и руки тряслись:
— Господи…
— Ты куда? — резко бросил флейтист.
Гай уже спрыгнул на землю. Лихорадочно огляделся в поисках возможного врага — никого не увидел, шагнул к лежащей. На мгновение сделалось страшно до тошноты — странная женщина, может быть, мертвая, посреди леса — но Гай рывком преодолел слабость, сжал зубы, склонился, протянул руку, намереваясь отвести плащ…
Его грубо схватили за ворот. Подняли над землей и швырнули так, что он пролетел метра два и рухнул на дорогу.
Глаза Крысолова горели, как зеленые лампы; смерив Гая холодным взглядом, он носком босой ноги отодвинул в сторону упавшую аптечку:
— Ну, ты и…
Через секунду в руках у него оказалась флейта; Гай зажал уши руками.
Звук пробился и сквозь пальцы. Звук был нехороший, выворачивающий наизнанку, совершенно мучительный звук; Гай открыл было рот, но крикнуть не успел.
Не переставая играть, Крысолов обернулся к лежащему телу; тело дрогнуло. Тело конвульсивно дернулось — и перестало быть телом, скомканный плащ зашевелился, это был не плащ уже, а огромная черная перепонка, и под ней не было женского тела — слепая труба, похожая на обрубок змеиного тела, кожистый мешок с гроздью тонких суставчатых щупалец, так точно имитировавших черные человеческие волосы… И нога в коричневом чулке сделалась пульсирующей кишкой, а там, где Гаю мерещилось колено, открылся мутный, будто подернутый жиром глаз. И золотой браслет на запястье обернулся костяной пластинкой.
Гай подбросило, будто пружиной. Он отполз к фургону, спрятался за колесом и укусил себя за руку.
— Жизнь во всех ее проявлениях, — брезгливо заметил Крысолов. — Живем, используя инстинкты. Причем приманки сразу две — добрый мальчик кидается спасать несчастную тетю, а жадный, к примеру, шоферюга захочет снять золотишко… Смотри, какая худая. Вот-вот с голоду околеет.
Кожистые бока неведомой твари поднимались и опадали; от булькающего хрипа, который при этом получался, Гая чуть не стошнило.
— Улиток, наверное, жрет… Потом как людей здесь, как я понял, давно не бывает. А кто бывает — у тех страх пересиливает и жадность, и это самое… благородство… Безнадежно. Безнадежно, — резюмировал он, обращаясь к кожистому мешку. Тот задергался, засучил лапами, и близкий к обмороку Гай разглядел на боку твари — широкую пасть. Как «молния» на переполненном чемодане; пасть опоясывала мешок по кругу, и Гай вдруг ясно вспомнил одного фермера, год назад пропавшего в окрестностях леса, косоглазого застенчивого парня, молчаливого, странноватого, немного «не в себе»…
Гай всхлипнул. Аптечка валялась на боку, потеряв в пыли баночку с нашатырным спиртом, пузырек йода и запечатанный в бумагу бинт.
Многочисленные ноги кожистой твари вдруг напряглись, поднимая тело почти вертикально, круглый глаз мигнул; Гай хрипло вскрикнул — Крысолов удивленно поднял брови:
— Смотри ты…
Он вскинул руку, потом опустил, и страшное тело опрокинулось, осело, забилось в конвульсиях. Крысолов занес руку снова — тварь почти человеческим голосом застонала; рука упала — тварь распласталась среди листвы, и круглый глаз на кишкообразном отростке помутнел еще больше. Крысолов поднял руку в третий раз, задержал ее на весу, потом сказал со вздохом:
— Пошел вон.
Тварь дернулась; Крысолов убрал руку:
— Пошел вон, говорю!..
Тварь исчезла мгновенно — только что ворочалась в груде листьев — и вот уже нет ее, взлетела по стволу, растворилась в ветвях.
— Вот и все, — рассеянно сообщил Крысолов.
Гай сидел, привалившись спиной к колесу, и смотрел, как он протирает флейту цветным лоскутком; закончив этот ритуал и спрятав дудочку в футляр, Крысолов наклонился, чтобы неторопливо и тщательно собрать содержимое аптечки. Потом вздохнул, в два широких шага подошел и остановился рядом:
— Зачем ты это сделал?
— Я ничего не делал, — ответил Гай с земли.
— Нет, ты сделал. Ты остановил машину, схватил этот вот смешной сундучок… Думаешь, тебе помог бы йод? После встречи с таким вот… гаденышем?
— Я думал…
— Ты вообще не думал. Ты схватил и побежал… теперь скажи мне — зачем?..
Гай открыл было рот — но осекся под взглядом Крысолова. Потому что под этим взглядом любые слова казались смешной, игрушечной, затасканной чепухой.
— Посмотри на меня, — приказал флейтист.
Гай поднял голову. Лес качнулся и поплыл — недвижными оставались только две зеленые щели; потом на них медленно опустились веки. Крысолов зажмурился.
— А знаешь, — проговорил он, не открывая глаз, — как выглядел бы мир, если бы всякое так называемое доброе деяние… получало немедленную награду? Ну, хотя бы не наказывалось, а?..
Гай не знал, что ответить. Он слишком жалок и глуп.
Флейтист хмыкнул и посмотрел на небо.
— Нам пора, — сказал он прежним тоном. — Поехали.
Спустя еще час пути лес разбился о красную кирпичную стену. Ворота, крепкие, будто не знавшие времени, стояли распахнутыми — заходи. Дорога и входила, и терялась где-то там, в глубине; Гай притормозил, беспомощно огляделся в поисках объездного пути — тщетно. У стен поселка лес смыкался, будто стража; над черной сутолокой строений нависала далекая башня. Каланча; Горелая Башня…
— Ну? — негромко спросил-приказал Крысолов.
Взвыл мотор.
В детстве он вот таким же образом пролистывал в книгах страшные страницы. Быстрее, и ничего с тобой не случится. Быстрее…
Машина еле ползла.
Мотор ревел — а фургончик тянулся, будто вязнущая в смоле букашка, Гай трясся, вцепившись в руль, а навстречу ему плыла главная улица Горелой Башни — Пустого Поселка, столь явно, полностью и давно пустого, что даже крапива не решается поселиться в тени здешних заборов. Даже могучий лес не умеет перешагнуть за ограду — ни травинки, ни муравья, ни птицы, вообще ничего живого, стерильно, пусто и чисто, Гай ощущает эту пустоту, это вкус погубленной воды, перекипяченной, много раз прогнанной сквозь кубы — вкус мертвой воды, в котором нет вообще НИЧЕГО…
— Ты смотри по сторонам, — все так же тихо попросил Крысолов. — Ты смотри, может, о чем-то захочешь вспомнить… Поговорить о чем-то, спросить, ты приглядись, разве не любопытно…
Гаю не было любопытно. Ничего любопытного нет в людском жилье, откуда людей изъяли внезапно и силой; мелкие, неуловимые детали человеческого присутствия делали всеобщую пустоту еще более жуткой. След деревянного башмака в грязи перед открытыми воротами. Повозка, груженная золотой соломой, свежей, никогда не знавшей дождя. Колодец с целехоньким ведром — подходи и пей… И, кажется, вода в ведре волнуется. Точно, волнуется, будто его только что поставили на землю, секунду назад… Гай уверен был, что, вздумай он коснуться колодезного ворота — ручка будет теплой. Теплой, тысячу лет хранящей тепло ладоней…
Здесь пахнет людьми. И одновременно здесь пахнет запустением — невыносимый коктейль. И машина ползет, как во сне, ежесекундно одолевая невидимые преграды…
— Останови, Гай.
Кажется, Крысолов впервые назвал его по имени.
— Останови…
Гай, не задумываясь, вдавил в пол педаль газа; машина рванулась — и тогда мотор захлебнулся. Заглох; фургончик неуклюже подпрыгнул, тряхнул клетками в кузове, вильнул — и въехал в невысокую оградку чьего-то палисадника.
И сразу стало тихо. Как в вате.
— Ну, Гай… Пойдем.
— Этого не было в договоре, — Гай смотрел прямо перед собой. В угол темного деревянного дома, под которым, возможно, при закладке положили живого петуха.
— Этого не было, — повторил он шепотом. — Мы так не договаривались.
Крысолов вздохнул:
— А ты бы не согласился. Если бы мы договаривались ТАК.
— А на фиг вам мое согласие?!
— Прекрати истерику. Есть некто, желающий тебя видеть. Сегодня. Сейчас. Для кого-то это очень важно, и я хотел бы, чтобы ты был похож на мужчину. Умеешь?
Гай молчал, пытаясь осознать глубину поглотившей его пропасти. Пропасти, которую он принял за лужу и смело прыгнул. И вот теперь летит, летит, а дна все нет и нет…
В устах Гая был сейчас единственный весомый аргумент. По крайней мере, совершенно искренний.
— Я боюсь…
— Я знаю.
— Я не хочу!..
— Но что делать-то…
А что делать-то, в тоске подумал Гай.
Крысолов легко соскочил на землю; сумка его осталась лежать на сидении, медленно соображавший Гай успел удивиться — надо же, всю дорогу держал, как сокровище, а теперь оставляет… Железные ступеньки кабины показались ему высокими, невозможно крутыми, и потому он выполз наружу неуклюже, как измазанная маслом вошь.
Истертые булыжники мостовой обожгли ему ноги. Ощущение было таким правдоподобным и сильным, что он с шипением втянул в себя воздух; по счастью, ожог существовал только в его воображении. Мостовая — Гай специально нагнулся, чтобы потрогать их рукой — была совершенно холодная. Как и подобает трупу.
Флейтист кивнул ему — и молча углубился в переулок, как бы не сомневаясь, что Гай последует за ним; и Гай последовал, будто собака на веревочке. Крысолов шагал размашисто и спокойно, будто по родной улице, будто в тысячный раз, будто на привычную работу; на работу, думал Гай, глядя, как мелькают босые пятки проводника. На работу, он завел на колокольне какую-то тварь и теперь кормит ее путниками… Бред. Нет, но откуда среди этих мощных, музейный строений взялся новенький, поблескивающий стеклом коттедж?!
Зрелище было настолько диким, что Гай замедлил шаги. На изящной скамейке у высокого крыльца лежала, развернув станицы, порнографическая газетка. С позавчерашним — Гай пригляделся — да, позавчерашним числом на уголке страницы…
Он припустил почти бегом. Почти догнал Крысолова, хотел крикнуть — но крик не получился; проводник шагал легко и размеренно, не шагал даже — шествовал, будто свершая неведомый ритуал, и от прямой спины его веяло такой торжественной невозмутимостью, что Гай не решился приблизиться.
Тогда, в борьбе с цепенящим ужасом, он стал вслух считать шаги:
— Сто тридцать семь… сто тридцать восемь…
Крысолов свернул.
Новая улица, темнее и уже, стены, дома, ограды, снова стены, и все меньше окон, будто лица домов — без глазниц.
— Тысяча два… тысяча три…
Дрожащий голос Гая звучал все тише, пока не перешел в шепот, потом в хрип, а тогда и вовсе умолк.
Вот она, площадь у подножия колокольни. Странно большая, неправильной формы, мощеная булыжником площадь. А посреди нее…
Гай встал, как вкопанный.
Посреди площади торчал каменный палец. Веревки, впивающиеся в тело, улюлюканье толпы…
Каменный столб покрыт был слоем копоти. И помост вокруг усыпан пеплом.
И в какой-то момент Гаю стало даже легче — вот оно что, это просто тягостная вариация знакомого сна. Скверно, что сон вернулся — но из сна можно выскользнуть. Удрать, проснуться, уйти…
И он свирепо укусил себя за запястье. Все душой надеясь, что наваждение рухнет, что он проснется в проходной комнатке старухи Тины, посмотрит на часы и убедится, что опоздал на работу…
— Мало ли что человеку приснится, — сказал Крысолов, не оборачиваясь. — А вдруг тебе приснилось, что ты студент? Что ты подрабатываешь? Что ты везешь нутрий?..
В последних словах абсолютно серьезной фразы проклюнулась вдруг издевка; Гай тупо смотрел на свою руку — с белыми следами зубов. На его глазах следы наливались красным, и проступала даже кровь…
— А вот и нет, — сказал он, превозмогая озноб. — Я есть. Я родился, я вырос, я есть, черт побери, и мне ничего не снится… А здесь я не был. Никогда. Ни разу.
— Ты уверен?…
И Гай увидел, как Крысолов вынимает из футляра флейту. И хотел даже сказать что-то вроде «не надо», но слова так и застряли у него в горле.
— Иди сюда… Будешь стоять рядом. И не смей гнуться!.. — голос флейтиста вдруг занял собой всю площадь. И Гай увидел на месте своего проводника — темную громадину, чудовищный силуэт на фоне вдруг потемневшего неба. Увидел и отшатнулся — но его подхватили и рывком вздернули на помост.
Звук флейты.
Ничто в мире не может издавать такой звук. Это и не звук даже — его слышат не ушами, а шкурой, пульсом, сердцем, и мир, заслышав его, треснул.
По одну сторону трещины остались деревни и Столицы, церкви и тюрьмы, базары и кладбища, больницы и бордели; по другую — безлюдная площадь, которая больше не была безлюдной.
Их сотни. Их много сотен; Их выплеснули узкие улицы, или они вышли из-под земли, а может быть, они всегда стояли тут в ожидании этого дня. А теперь день настал, и для них не было ничего страшнее, чем опоздать на Зов. Площадь была уже полна, а они все прибывали и прибывали. Гай корчился от проникающего под кожу звука, и вот тогда, когда терпеть уже не оставалось сил — звук оборвался.
Ни шороха, ни шепота. Сотни лихорадочно блестящих глаз.
На Горелой Башне гулко и страшно ударил колокол.
— Все ли явились, палачи?
Это не был голос Крысолова, и вряд ли это вообще был человеческий голос. Гай взглянул — и тут же пожалел, потому что на месте Крысолова высилась фигура, уместная разве что в кошмарном сне. Пылали зеленые лампы на месте глаз, и черными складками опадала зубчатая, проедающая пространство тень, и когда фигура повелительным жестом подняла руку — ударил красный сполох на месте колечка с камушком.
— Все, — отозвался из толпы голос, подобный деревянному стуку.
— Вы не забыли? — спросил Тот, кто был Крысоловом.
— Мы помним, — сказал другой мертвый голос.
Страшная рука вдруг вытянулась, указывая прямо на Гая:
— Вот он.
Гай хотел вздохнуть — но ведающие дыханием мышцы не послушались, сведенные судорогой. Бежать было некуда, ноги, казалось, по колено вросли в каменный помост, страшно хотелось кричать — но в этот момент он ясно услышал голос прежнего Крысолова:
— Спокойно, парень. Спокойно, мальчик, это всего лишь я!..
Сотни измученных глаз смотрели прямо на Гая.
— Узнаете? — спросил нечеловеческий голос, а в это время сильная и вполне человеческая рука предусмотрительно взяла Гая повыше локтя.
— Да, — пронеслось по площади, будто вздох. — Да, да, да… Это он…
Это не я, хотел крикнуть Гай, рванулся, но держащая его рука тотчас же превратилась в стальной капкан. Гай обмяк, и тогда площадь колыхнулась, вздохнула и опустилась на колени.
— Отпусти нас, — донеслось из коленопреклоненной толпы. — Мы достаточно наказаны.
— Не я прощаю, — сказал Тот, кто был Крысоловом. — Прощает теперь он, — и черная рука с красным сполохом снова указала на Гая, и тому показалось, что вытянутый палец болезненно вошел ему в сердце.
Толпа вновь колыхнулась — и замерла. Гай различал теперь лица. Молодые, старые, худые, одутловатые лица, и лица со следами былой красоты; из-под капюшонов, шляп и платков, и даже металлических шлемов, воспаленные, опухшие глаза и глаза ясные, почти детские — и все с одинаковым выражением. Так смотрит на жестокого хозяина несчастная, давно отчаявшаяся собака.
— Вот, посмотри, — медленно сказал Гаю Тот, кто был Крысоловом. — Посмотри хорошо… потому что судьба их зависит от тебя.
— И что я должен сделать? — спросил Гай неслышно, но Тот, кто был Крысоловом, услышал все равно. Темная фигура колыхнулась:
— Ты ничего не должен. Можешь простить их, но можешь и не прощать. Это твое право… но вот раньше, чем ты решишь, все же посмотри внимательнее. Ты понял?
— Да…
— Время есть. Смотри.
И на площадь снова опустилась тишина; Гай стоял, и ему казалось, что все эти лица, лица смотрящих на него, что они плывут по кругу, плывут, не дыша и не оставляя застывшей мольбы. Ему снова сделалось жутко — но на этот раз он боялся не за себя. А за кого — никак не мог понять.
Незнакомые лица. Желтые, как воск; откуда они явились? И что довелось им ТАМ пережить? «Отпусти нас, мы достаточно наказаны»… Меру наказания определяет — кто?..
— Если я не прощу…
— Они отправятся туда, откуда пришли.
— Это… за то, что сложили мне костер?
— Да… но смотри сам.
И Гай стал смотреть снова, и на этот раз в мешанине лиц ему померещилось движение. Чьи-то испуганно дрогнувшие веки, чьи-то забегавшие, слезящиеся глаза…
Он пошатнулся.
…«Дай! А ну дай, дай я, пропусти!..» — «Ры-ижие, мать их растак, расплоди-или…» — «Дай, скотина, пройти дай…» — «А вот кому медок, кому медок сладенький!» — «Морду-то ему подправь, забор подравняй…» — «Сволочи, не трогайте, сволочи!!» — «Ща, щенок, получишь тоже…»
Базар. Ярмарка, бьющий в глаза свет, цветные навесы, золотая солома, томатный сок… Золотые волосы Иля, кровь, кровь, перемазанные кровью тяжелые сапоги…
Гай схватил себя за горло. Таким явственным было воспоминание. Таким… будто вчера…
— Сволочи, — прошептал он сквозь слезы. И увидел, как померкли глаза, посерели молящие лица. Молчаливый обреченный крик.
— Сволочи… Убийцы…
Движение на коленопреклоненной площади. Зеленые огни на лице Того, кто был Крысоловом:
— Смотри еще.
Гай сглотнул. Потому что и смотреть уже не надо было — он ВИДЕЛ и так.
Рваная юбка. Прыгающие губы девочки по имени Ольга, веревка, неумело спрятанная за спиной — «Не стану жить… все равно»… Душная темнота летнего вечера, он не видел этого, но знает, как это было — «Тихо, тихо, не обидим…» — «Да придержи ее, кусается, стерва…» — «Тихо, тихо, не то щас больно будет, слышишь?..» Блестящие бороздки слез, угасшие, тусклые от отчаяния глаза…