Угощение, наверное, было просто очередной причудой. Но Исао не хотелось, чтобы в доме сейчас происходило что-то необычное, неважно, хорошее или плохое, хотя он понимал, что такое настроение связано со своего рода тревогой. Самые незначительные перемены были для него сейчас большой нагрузкой.
— И еще одно. Для того чтобы порадовать учителя Кайдо, — он выступил вперед и прочитал стихи Мицухиры Томобаяси:[59] — «Народ чистейший сей страны богов, душой блуждая, малого того, что Буддою назвали, словам внимает. Теперь его отринь, довольно жаловаться Будде, народ чистейший сей страны богов».
При словах «душой блуждая, малого того, что Буддою назвали, словам внимают» все рассмеялись, вспомнив выражение лица Кайдо, такое же веселье вызвали и слова «Довольно жаловаться Будде».
Смеющийся вместе со всеми Исао ощутил за строками первого стихотворения чувства человека, который умирает в состоянии бессильной ярости. Сава, который так клялся умереть, сам вовсе не стыдился того, что продолжает жить, он стремился, чтобы Исао осознал чувства юноши, погибшего в 1-й год Мэйдзи.[60]
Исао передернуло. Этот Сава, вместо того чтобы стыдиться самому, заставлял стыдиться его. Сава определенно, вернее, Сава единственный видит его насквозь, знает, что смерть манит Исао, словно намазанная медом, и что он гордится своим решением умереть.
И Сава, можно сказать, купил это за деньги, что пожертвовал на их дело.
27
Седьмого ноября лейтенант Хори прислал сообщение — он хотел, чтобы Исао немедленно пришел к нему один. Исао пошел. Лейтенант ждал его, так и не сняв военную форму. Он был не похож на себя. Исао, как только он вошел в комнату, сразу охватило предчувствие беды.
Давай поедим. Я сказал внизу. — Лейтенант поднялся и включил свет.
Я бы хотел прежде поговорить.
Успеется.
При свете небольшая, безо всякой обстановки простая комнатка выглядела как пустая коробка. Было довольно холодно, но в жаровне углей, похоже, не было. За закрытыми перегородками в коридоре раздались нарочито грохочущие шаги, вернулись обратно, и с верхней площадки лестницы донеслось сердитое:
Эй, папаша, еду, поживее. — И сразу же звуки шаги удалились по коридору.
Это лейтенант из комнаты в другом конце. Там не слышно, о чем здесь говорят. А сосед на недельном дежурстве.
Исао показалось, что лейтенанту не хочется начинать разговор. Сам Исао пришел сюда не разговаривать, он пришел слушать.
Лейтенант Хори закурил, оторвал прилипшую к губе крупинку табака и смял в руке опустевшую пачку «Летучей мыши». Между пальцев просвечивали безжалостно раздавленные золотые крылья на зеленом фоне. Жалованье в восемьдесят пять иен, о котором когда-то упоминал Хори, жалкий вид этого пансионного жилья — все это вместе с холодом источал звук сминаемой бумаги.
— Что-то случилось? — спросил Исао.
— Да, — последовал короткий ответ.
Тогда Исао все-таки высказал предположение, которое ему больше всего не хотелось делать:
— Понятно. Все провалилось?
— Нет. По этому поводу можешь не волноваться. Просто меня неожиданно переводят в Маньчжурию. Пришло распоряжение о назначениях — из третьего полка отправляюсь я один. Это совершенно секретно, я говорю это только тебе: меня направляют в отдельный гарнизон.
— Когда?
— Пятнадцатого ноября.
— …осталась всего неделя.
— Да.
Исао показалась, что на него падает перегородка.
Теперь они теряли командира. Не то чтобы они во всем полагались на лейтенанта, заранее нельзя было предугадать, насколько нужным окажется профессиональный военный при поджоге Японского банка. Просто они привыкли к мысли, что в оставшийся месяц в вопросах стратегии и тактики смогут целиком полагаться на указания лейтенанта. Исао вел дух, но техники ему недоставало.
— А нельзя ли отложить отъезд? — не удержался Исао от глупого вопроса.
— Это приказ. Изменить ничего нельзя. — После этих слов повисло долгое молчание. Исао примеривался в душе к позиции лейтенанта. Раньше Исао казалось, что, соответственно их желаниям, вопреки здравому смыслу, Хори менялся в ту сторону, в какую они хотели. Это было бы отважное решение, достойное Харукаты Каи, которое воодушевило бы всех на борьбу. Исао мечтал о том, чтобы Хори вдруг ушел бы со службы, переехал бы в провинцию и самоотверженно взял бы на себя руководство их восстанием. В тот летний день в фехтовальном зале, окутанном пением цикад, в глазах Хори, демонстрирующего приемы кэндо, жил тот неукротимый дух.
Или, может быть, лейтенант про себя уже все это решил и собирается открыть свои намерения, достаточно помучив Исао?
— Значит, вы не будете участвовать в нашем выступлении.
— Нет, совсем не так… — лейтенант возразил не задумываясь, и у Исао сверкнули глаза.
— Значит, будете с нами?
— Нет, военный приказ есть приказ. Вот если акция состоится до пятнадцатого ноября, я с радостью приму в ней участие.
Услышав это, Исао сразу понял, что речь идет о невозможном, очевидно, что у лейтенанта нет желания присоединяться к ним. Тот хорошо знал, что за оставшуюся неделю подготовить выступление невозможно, потому и говорил так. Больше, чем сам факт, что Хори не может быть с ними, Исао удручала эта игра словами.
Если вникнуть, то можно предположить, что, наверное, не случайно лейтенант был сейчас в военной форме. Чтобы произнести приговор, ему необходимо было держаться с достоинством. И действительно, он в строгой позе сидел по другую сторону простого низенького столика, выпяченная грудь обтянута военной формой, на широких, надежных плечах сверкают погоны, сильный твердый подбородок над красными петлицами пехоты с золотыми цифрами «3». Для приговора «Не могу вам помочь» нужно больше силы, чем обычно.
— Это невозможно, — ответил Исао, но его ответ не означал поражение, он неожиданно почувствовал свободу.
Лейтенант, видно, не обратил внимания на мгновенную перемену в Исао и, теряя присутствие духа, повысил тон:
— Если ты считаешь, что это невозможно, откажитесь от выступления. Договорились? Мне кажется, что погрешности в плане, ничтожно малое число участников — сомнительно, что можно будет издать указ о чрезвычайном положении, поспешность… некоторые сомнения, которые были у меня с самого начала, — все как-то выходит из-под контроля. Сейчас ни время, ни боги нам не союзники. Ваши помыслы высоки, я потому и пришел к вам, но сейчас бесполезно предпринимать что-то кардинальное. Давай дождемся момента. Может, моим срочным переводом боги говорят нам: «Остановитесь!» Вряд ли я пробуду в Маньчжурии долго. Дождитесь, пока я вернусь. Я с радостью снова присоединюсь к вам, а до того переработаем как следует план сражения, изучим его…Даже в Маньчжурии я буду вспоминать эти приятные для меня встречи с вами, молодежью…Ну как? Послушайся моего совета, откажитесь сейчас от действий. Ты что думаешь, что настоящий мужчина — это тот, кто принимает решение независимо от обстоятельств?
Исао молчал. Однако он был поражен тем, что его нисколько не удивили слова лейтенанта. Он знал даже, что чем дольше будет длиться его молчание, тем больше будет нервничать лейтенант.
Одна реальность рухнула, и сразу начала выкристаллизовываться другая. Исао замечал в себе, что быстро начал свыкаться с идеей создания новой системы. Из нового кристалла лейтенант Хори был уже изгнан. И надменная фигура в военной форме в тревоге бродила вокруг кристалла, не зная, как проникнуть внутрь. Исао достиг другого уровня чистоты, другого уровня надежности.
Лейтенант, наверное, воображал, что потупивший голову Исао испуган и сейчас уставился вниз полными слез глазами. Но вид у Исао, который молча смотрел на свои обтянутые школьной формой колени, было скорее холодный, высокомерный. Его следующие слова были настолько далеки от его настоящих мыслей, что он даже испугался, не подумает ли лейтенант, что его дразнят.
— Ну, тогда, может быть, вы сведете нас с лейтенантом Сигой. Мы хотим попросить его только разбросать листовки.
Исао решил обязательно показать лейтенанту Хори черновик текста, который был у него с собой в портфеле, но лейтенант, по-прежнему не замечая произошедших с Исао перемен, ответил прямо:
— Нет. Так не пойдет. Я сказал: «Откажемся», и ты с этим согласился, ведь так? Мне очень не хотелось этого говорить. Я с болью в сердце даю тебе этот совет, и только потому, что условия для решительных действий пока не сложились. Это результат серьезных раздумий, поэтому когда я сказал: «Откажемся» — я имел в виду, что военной помощи не будет. Мое решение — это, конечно, и решение лейтенанта Сиги. Надеюсь, ты это понимаешь?…Конечно, вы вольны поступать так, как считаете нужным. Но как человек, которому позволено давать советы, я искренне хочу удержать вас от этого шага. Я не могу смотреть, как вы безжалостно бросаетесь своими судьбами. Все. Откажись. — Лейтенант произнес последние слова громким голосом, каким отдают приказы, глядя Исао в лоб.
Исао подумал, что может сейчас, чтобы обмануть лейтенанта, даже взять и поклясться, что они откажутся от своих планов. Да, именно так. Если ответить уклончиво, то Хори забеспокоится и оставшуюся до своего отъезда неделю потратит на то, чтобы помешать им. Однако ложная клятва все-таки противоречит принципу чистоты.
Последовавшие за этим слова лейтенанта слегка изменили настроение Исао.
— Давай договоримся вот еще о чем. Нигде, ни в каких записях не должно остаться ни моего имени, ни имени Сиги. Тем более если вдруг тебе придет в голову желание пренебречь моим советом. Немедленно уничтожь наши имена.
— Хорошо, я это сделаю, — немедленно ответил Исао. — Я все хорошо понял. Имена тщательно уничтожу. Я не смогу убедить всех отказаться от наших планов, поэтому остановимся на том, что акция переносится на неопределенный срок. А фактически это будет отказ.
— Так ты меня понял? — лейтенант слегка улыбнулся.
— Понял.
— Ну и хорошо. Не стоит продолжать трагедию «Союза возмездия». Так или иначе, обновление обязательно должно осуществиться. Когда-нибудь нам представится случай сражаться за это вместе. Давай-ка выпьем.
Лейтенант достал из шкафчика бутылку виски и предложил Исао, но Исао решительно отказался и стал прощаться. Злиться было неприятно, поэтому следовало скорее уйти.
Он вышел из решетчатой двери с табличкой «Китадзаки». Уходил он не так, как тогда, когда появился здесь впервые: зимний дождь посеребрил вечернюю улицу. У Исао не было с собой ни зонта, ни плаща, но он решил пройтись, чтобы привести в порядок мысли, и зашагал к кварталу Рюдомати. Слева тянулась высокая красного кирпича стена, отгораживавшая территорию Третьего полка, в слабом свете уличных фонарей мокрая от дождя поверхность стены завораживающе поблескивала. Исао все пытался сосредоточиться, а тут вдруг неожиданно подвели глаза — на них выступили слезы.
Когда Исао еще с увлечением занимался кэндо, их иногда тренировал известный кэндоист Фукути, Исао вспомнил слова, сказанные из глубины маски тихим, хриплым голосом, когда под градом сыпавшихся на него ударов он невольно отступил, потеряв возможность ответить ударом:
— Отступать нельзя. Это твоя работа.
28
В тайном убежище — доме, недавно снятом в квартале Самонтё в районе Ёцуи, товарищи, собравшись, ожидали возвращения Исао. Все полагали, что раз Исао позвали к лейтенанту одного, значит, последует важное указание.
Убежище в честь «Союза возмездия» на их тайном языке именовалось «божественный ветер». Когда говорили: «Соберемся у божественного ветра» — это означало, что соберутся они в снятом двухэтажном домике в четыре комнаты, расположенном примерно в квартале от остановки городского трамвая в Самонтё.
Только спустя какое-то время стала известна причина, по которой им, студентам, с радостью сдали дом: прошедшим летом там кто-то повесился, и после этого съемщика было не найти. На южной стене, обитой до второго этажа бамбуковой щепой, было всего два маленьких оконца, открытая галерея располагалась на восточной стороне. Говорили, что, когда сюда переехали предыдущие жильцы, старуха, которая не хотела переезжать, зацепила за перила лестницы веревку и повесилась на ней. Эту историю Сагара узнал в подробностях от ближайшего булочника и пересказал остальным. Жена булочника говорила только об этом, пока складывала в бумажный пакет пышные, обсыпанные маком булочки, и, сделав с двух сторон ушки, ловко закрутив пакет, вручила его Сагаре.
Когда Исао открыл входную дверь, собравшиеся на втором этаже, услыхав шум, столпились на темной лестнице.
— Ну как? — голосом, полным радостного ожидания, воскликнул Идзцу. Исао молча прошел мимо него, и ощущение провала мигом передалось всем.
Запирающийся на ключ шкаф в конце коридора на втором этаже был отведен под склад оружия. Исао каждый раз обязательно заставлял Сагару отпирать замок и заново пересчитывал спрятанные внутри японские мечи, но сейчас, забыв об этом, сразу прошел в комнату. Когда он сел, холод от плеч, озябших под промокшей школьной формой, пошел по всему телу. Здесь ели орехи — на старой газете была рассыпана скорлупа. Светлые, без блеска, сухие, будто сморщенные, плоды тонули в свете лампы.
Исао сел, скрестив ноги, пока остальные рассаживались вокруг, рассеянно взял один орех, раздавил кончиками пальцев. Скорлупа лопнула пополам, две горошины лежали каждая в своем стручке, они скрипнули у него под пальцами.
— Лейтенанта Хори переводят в Маньчжурию. Он больше не будет помогать нам и настаивал, чтобы мы отказались от решительных действий. Лейтенант Сига с самолетом тоже отпадает. Значит, связи с армией больше нет. Давайте думать, что нам теперь делать.
Исао выговорил все это на одном дыхании. Он пристально смотрел в лица, которые на мгновение словно накрыло волной, он чувствовал, что должен оглядеть всех. Именно сейчас «чистота» оказалась ничем не прикрытой. И обнаружить ее мог только Исао.
Легкомыслие Идзуцу нашло достойное выражение. Его лицо раскраснелось, казалось, он услышал хорошую новость.
— План можно еще проработать. Я думаю, не нужно менять день выступления. За нами дух. Военные, ну что же, они, в конце концов, думают только о собственной карьере.
Исао ждал реакции на эти слова, но так ничего и не услышал. Неудивительно, что подобное молчание, молчание затаившихся в чаще зверьков, ожесточило его. Он решил, что именно теперь придется проявить твердость.
— Идзуцу верно говорит. Действовать надо так, как мы решили. В конце концов, если оставить в стороне проблему командования, то мы не сможем только разбросать с самолета листовки и не получим нескольких пулеметов. Во всяком случае, листовки мы напечатаем, а потом решим, как их разбросать. Мимеограф уже купили?
— Завтра куплю, — ответил Сагара.
— Ладно. У нас есть японские мечи. И для нас, «Союза возмездия» эпохи Сева, это последнее прибежище. Сократим план атаки и возвысим наш боевой дух. Я верю, раз мы дали клятву, то придут все.
Сразу раздались громкие возгласы одобрения, но пламя не взметнулось на ту высоту, о какой мечтал Исао. Пламя, которому следовало быть высотой в тридцать сантиметров, на деле оказалось сантиметров на пять ниже, и эта незначительная разница, отчетливо различимая, как на холодной шкале, давила на сердце. Один Сэрикава был заметно воодушевлен, отшвырнув орехи, он с криком: «Действовать! Действовать!» — крепко сжал руку Исао, потряс ее и, как обычно, прослезился. Исао воспринимал его так же, как девочку, продающую спички, — только он навязывал не товар, а свои шумные эмоции. Сейчас ему хотелось другого.
Этим вечером все допоздна обсуждали, как можно сократить план, обозначались две группы: одна предлагала отказаться от нападения на Японский банк, другая — все-таки напасть на него, к общему заключению не пришли и, решив снова собраться завтра вечером, разошлись.
Перед самым уходом трое — Сэяма, Цудзимура и Уи сказали, что им надо поговорить с Исао, и задержались. Сагара и Идзуцу собирались остаться вместе с ними, но Исао отослал их. Остающиеся на ночное дежурство Комэда и Сакакибара тоже на некоторое время вышли.
Четверо вернулись в холодную комнату. Не спрашивая, Исао уже понял, о чем собираются сказать эти трое.
Сэяма, не давая заговорить другим, начал сам. Опустив лицо, на котором кожа на щеках была словно изрыта следами прыщей, он, вороша щипцами пепел в жаровне, с отстраненным видом излагал свои мысли:
— Поверь, я говорю это из дружеских чувств, мне кажется, что решительные действия надо отложить. Я не сказал этого при всех, потому что мы ведь обсуждали, как будем действовать, и меня могли неправильно понять. Да, мы в храме дали клятву богам. Но клятва ведь предполагает, что есть определенные обстоятельства, разве это не то же самое, что договор?
— Клятва и договор — разные вещи! — возмущенно прервал его стоящий рядом Цудзимура, он хотел опередить Исао, говорил его словами, но на самом деле угождал Сэяме. Следующие слова Сэямы разозлили Исао:
— Да, это не одно и то же. Нельзя их путать. Просто неудачно выразился, прошу прощения. Но если мы ставим такую важную цель — указ о введении чрезвычайного положения, помощь со стороны армии — условие необходимое. Не говоря уже о разбрасывании с самолета листовок, а, как ты говорил раньше, для того, чтобы сбросить бомбу на парламент, нам просто необходимы военные. Будет или не будет у нас командир-профессионал — это момент, от которого в нынешних условиях зависит согласованность наших действий. Без этого то, что мы собираемся делать, вооруженные лишь японскими мечами и японским духом, просто бунт. Я думаю, нам не следует впадать в идеализм.
— Бунт! Так и решим. Выступление «Союза возмездия» тоже было бунтом, — тихо сказал наконец Исао. Его голос был излишне спокоен, ясно было, что он отказался от мысли разубеждать их, — трое, переглянувшись, замолчали.
Сердце Исао накрыла темная волна. Она терзала его чувство собственного достоинства. Сейчас Исао не думал об этом чувстве, а потому, отринутое, оно отозвалось такой нестерпимой болью. Вместе с болью душу залила «чистота», напоминающая ясное небо в просветах облаков. Он вызвал в памяти лица тех, кого считали национальным достоянием, тех, кого они должны были убить, он словно молился на них. Чем меньше единомышленников будет оставаться рядом с ним, тем больше те будут жиреть. Тем сильнее станет исходящее от них зловоние. Его словно бросило в тревожный, смутный мир — Исао чувствовал себя медузой в ночном море. Именно в этом и состояло страшное преступление их врагов — они сделали мир Исао зыбким, туманным, лишенным веры. Корни безверия лежали в искаженной реальности, она была у всех перед глазами. Когда он буде убивать, когда чистый меч пронзит подкожный жир ненавистных тел и хлынет дурная кровь, тогда впервые забрезжит возможность изменить что-то в этом мире. До тех же пор…
— Если хотите уйти, я вас не держу. — Исао заставил себя произнести это с легкостью, без запинки.
— Нет… — проглотив слюну, поспешно сказал Сэяма. — Нет, я хотел сказать только, что если наше предложение не примут, нам придется уйти.
— Ваше предложение не принято, — Исао показалось, что его собственный голос донесся откуда-то издалека.
Они стали собираться каждый день.
На следующий день никто не заявил о своем отступничестве. Еще через день разгорелся яростный спор между двумя партиями, и четыре человека, настаивавшие на том, чтобы отказаться от нападения на Японский банк, покинули их ряды. На следующий день ушли еще двое. Таким образом, вместе с Исао их осталось одиннадцать. До решающего дня оставалось почти три недели.
12 ноября, на пятый день после того, как от них отказался лейтенант Хори, Исао на полчаса опоздал на шестое по счету собрание. Когда он поднялся на второй этаж, десять человек уже были в сборе. Кроме них был еще и непрошеный гость. Он сидел в углу, в некотором отдалении от остальных, поэтому Исао его сразу не заметил. Это был Сава.
Было понятно, что Сава пришел, принимая в расчет возможное изумление и гнев Исао, поэтому не следовало реагировать на это по-детски. Исао подумал: «Всё, уж если даже Саве известно про наше убежище, это конец. Никто не поверит, что один из них, десятерых, втайне просил Исао привлечь в помощь Саву. Но это уж совсем ненормально», — мысленно поправил он себя. Более логичным было бы думать, что кто-то из отступников, желая облегчить муки совести, просил Саву помочь делу вместо себя.
— Я думал, вы голодные, вот принес вам суси, — сказал Сава. Он оделся официально — в старый пиджак, на белую в пятнах пота рубашку он, который так заботился о чистоте белья, повязал заляпанный галстук. Сава сидел, скрестив ноги, на единственной в этом доме подушке и своим видом напоминал диск деревянного гонга.
— Спасибо, — Исао старался говорить сдержанно.
— Мне ведь можно было прийти сюда. Я, так сказать, благовестник… Ну, налетайте. Все держались твердо, до твоего прихода никто не начал есть. Хорошие у тебя товарищи. Грех жаловаться на жизнь, когда рядом такие верные друзья.
Исао пришлось сделать широкий жест, и со словами: «Ну что ж, поедим» — он первый взял суси.
Исао рассчитывал за едой подумать, как теперь ему быть с Савой, но процесс жевания отвлекал от мыслей. Его спасало молчание, которое стояло в комнате, пока все поглощали суси. Еще три недели. Сколько раз до смерти повторится это неряшливое удовольствие — поглощение пищи. Исао вспомнил эпизод из истории «Союза возмездия» — Дзюнъо Нарасаки, который перед тем, как сделать харакири, как следует выпил и поел. Он огляделся — все молча ели.
— Может, познакомишь меня со своими товарищами. Тут есть знакомые лица — я помню их по школе, — улыбаясь, произнес Сава.
— Это Идзуцу. Это Сагара. Потом Сэрикава, Хасэгава. Миякэ, Миябара, Кимура. Фудзита, Такасэ, Иноу, — по порядку представил Исао.
Из отряда, который должен был атаковать подстанции, осталось всего трое — Хасэ, Сагара и Сэрикава; Иноуэ из отряда нападения на банк преданно остался вместе с Такасэ, размышляя, как теперь изменится его задача, из членов отряда, который должен был уничтожить воротил экономики и политики, остались все. Исао не ошибся в них: во втором и третьем отрядах были самые храбрые ребята.
Живой, чуть легкомысленный Идзуцу, тщедушный, в очках, но находчивый Сагара, сын синтоистского священника из Тохоку, похожий на подростка Сэрикава; молчаливый, но при том, когда разойдется, весельчак и балагур Хасэгава; честный, умный Миякэ, Миябара с темным, как у жука, сухим твердым лицом; любитель литературы, боготворящий императора Кимура; всегда возбужденный, но скрывающий свои чувства Фудзита; Такасэ с больными легкими, но широкими плечами; настоящий мужчина Иноуэ, даже со своим вторым даном по дзюдо производивший впечатление мягкого, спокойного человека… Это были избранные, подлинные единомышленники. Остались только те, кто понимал смысл того, что такое избрать смерть.
Исао, сидя на пахнущем плесенью соломенном мате под тускло светящей лампой, видел отблески своего пламени. Лепестки засохшего цветка сморщились и облетели, и только тычинки, собравшись в пучок, излучали свет. Они могли поразить небесное око. Мечты приблизились вплотную, так что стали плохо различимы, ум застыл и стал, словно халцедон, убийственно твердым, без щелочки, куда можно было бы проникнуть.
— Хорошие ребята, мне стыдно за молодежь из школы Сэйкэн. — Сава говорил, будто читал по журналу один из рассказов, затем без перерыва принялся угрожать и задабривать:
Наступил критический момент — либо вы меня с этой ночи принимаете к себе, либо убиваете. Отпускать меня опасно. Вы же не знаете, что я могу рассказать. Во всяком случае, я не давал еще никаких клятв. Так что вы должны выбрать: или вы мне до конца верите, или во всем сомневаетесь. Разве не умнее было бы поверить, что я на что-то сгожусь. Если не поверите, я определенно наврежу вам. Ну как?
Исао замешкался с ответом, и тут, к его удивлению, Сава один стал громко произносить слова клятвы:
«Учиться чистоте у Союза возмездия и самоотверженно бороться против зла.
Быть верным дружбе, поддерживая друг друга, всегда быть готовыми ответить на призыв родины».
Исао слушал Саву, произносящего слова клятвы, и это «быть верным дружбе» буквально пронзило его сердце.
«Не искать власти и личной славы, идти на верную смерть ради отчизны»
— Откуда ты знаешь слова клятвы? — голос Исао неожиданно зазвучал по-детски жалобно. Сава с неожиданной для его толстого, неуклюжего тела ловкостью охотника мгновенно уловил эти детские нотки.
— Я просто почувствовал их. Ну вот, клятву я дал. Если нужно скрепить ее кровью, я готов.
Исао взглянул на лица товарищей, и по губам, над которыми пробивались усики, скользнула горькая усмешка.
— Как это похоже на Саву. Ну ладно, будь одним из нас.
— Спасибо.
Вид у Савы действительно был радостным. Он источал чистоту, которая свидетельствовала о полном отсутствии здравого смысла. Исао сейчас впервые заметил, что у Савы белые зубы, совсем как то белье, которое он постоянно стирал.
В этот вечер собрание было плодотворным. Сава всячески убеждал их отказаться от сверхзадач, например от указа о введении чрезвычайного положения, и отдать все силы делу уничтожения ключевых фигур.
Мечу справедливости достаточно лишь однажды сверкнуть во мраке. По его блеску люди поймут, что рассвет близок, узнают, что блеск стали похож на бледно-синий рассвет над резкой линией гор.
Сава настаивал на том, что при покушении все должны действовать в одиночку. Здесь двенадцать человек, и они должны обладать решимостью и небывалым мужеством, чтобы убить двенадцать человек. Дату — 3 декабря менять не стоит, но следует отказаться от плана атаки на подстанции и перенести время действий с вечера на утро. Нужно, чтобы это был час, когда враги просыпаются в постели, когда прерывается чуткий стариковский сон, час, когда в слабом свете можно различить их лица, час, когда под первое чириканье утренних воробьев, устроившись головой на подушке, их враги будут строить планы на сегодняшний день — еще день отравлять страну своим тяжелым дыханием, — нужно выбрать именно такой час. Необходимо немедленно изучить планы их домов и осуществить задуманное так, чтобы пламя взметнулось в небо.
Согласно вновь утвержденному плану, должна была быть уничтожена верхушка финансового мира. После добавлений, предложенных Савой, план покушений был изменен следующим образом:
Бусукэ Курахара — исполнитель Савва
Тору Синкава — Иинума
Дзюэмон Нагасаки — Миябара
Нобухиса Масуда — Кимура
Масуносукэ Яг — Идзуцу
Кан Тэрамото — Фудзита
Дзэмбэй Ота — Миякэ
Рюити Камити — Такасэ
Минор Года — Иноуэ
Тэйта Мацура — Сагара
Гэндзиро акай — Сэрикава
Риити хината — Хасэгава.
В списке были имена тех, кто принадлежал к финансовым и промышленным кругам Японии. Они представляли и находящуюся в руках финансовой клики тяжелую промышленность, а именно, сталелитейную отрасль, отрасль легких металлов, судостроительную. В утро их смерти японская экономика должна будет замереть.
Исао был ошеломлен тем, как умело Сава выговорил для себя Курахару. Идзуцу, которому сведения о сильной охране Курахары даже придавали отваги, Сава сказал:
— У Курахары в доме с девяти вечера и до восьми утра охраны не бывает, в это время удобнее всего атаковать, поэтому уж уступите его мне, как человеку пожилому. — И конечно, Идзуцу сразу согласился.
— Теперь я буду приходить каждый день и учить вас тому, как нужно убивать. Лучше бы использовать соломенное чучело, но в любом случае тренировки — важная вещь. — С этими словами Сава извлек из-за пояса брюк короткий меч в деревянных ножнах — Исао его когда-то видел.
— Я объясняю… Смотрите. Вот это враг. Дрожащий от страха, жалкий, уже в возрасте, он такой же, как мы, японец. Жалеть его нельзя. Он сам не сознает зла, которое несет, зло пустило глубокие корни в его плоть и живет в ней, вам нужно увидеть это зло. Вы его увидели? Если да, значит, выполните задачу. Разрушите оболочку и убьете зло, свившее внутри гнездо. Понятно? Смотрите!
Сава принял позу, выгнув, как кошка, спину.
Исао, который наблюдал за ним, предположил, что Саве, прежде чем столкнуться с врагом, нужно преодолеть несколько речек. Темных отравленных речушек, которые выносят со стоящего на реке завода отстой общества. Вон они сверкают над рекой, огни этого европейского завода, работающего день и ночь. Та жидкость, что он выбрасывает, презирает священное намерение убить, заставляет вянуть зеленые листья священных деревьев.
Да. Вот куда предстоит нырнуть. С поднятым мечом ты проникаешь сквозь невидимую стену и выходишь по ту сторону. Летят искры от сгорающих чувств. Враг, должно быть, повиснет тяжестью на острие меча. Как, продираясь сквозь чащу, уносишь с собой налипшие на подол репьи, так и к одежде убийцы пристанут брызги крови.
Сава, прижав правый локоть к туловищу, схватил левой рукой запястье правой и удерживал меч, не давая ему подняться, — меч словно рос из его жирного тела, потом с криком ударил мечом в стену.
Со следующего дня Исао приступил к изучению плана расположения комнат в резиденции Синкавы.
Дом Синкавы в Таканаве был окружен высокой стеной, но Исао обнаружил, что с задней стороны в одном месте большая сосна, которая росла во дворе, изогнутым стволом пробила ограду и выступает над дорогой. Здесь, пожалуй, будет удобно взобраться на дерево и проникнуть во двор. Конечно, чтобы избежать всяких неожиданностей, ствол обвили колючей проволокой, но не так уж страшно получить несколько царапин.
Супруги Синкава, которые на выходные часто отправлялись куда-то путешествовать, вечером в пятницу, скорее всего, ночуют дома. Помешанные на всем европейском, они, скорее всего, спят на двуспальной кровати, во всяком случае спальня у них в типично английском стиле. В таком большом доме наверняка полно помещений для гостей, но хозяева, естественно, занимают удобные комнаты, выходящие на юг. Море относительно резиденции находится на востоке, поэтому наиболее подходящие для жилья комнаты, из окон которых открывается красивый вид на море, скорее всего, расположены на юго-восточной стороне. Добыть план расположения комнат в резиденции барона Синкавы было по-настоящему сложно. Исао в литературном журнале «Бунгэйэсюндзю» за прошлый месяц в колонке эссе случайно попалось на глаза сочинение Синкавы, которым он, видно, очень гордился. Прежде Синкава верил в свой литературный дар, но этот текст пестрел выражениями, из которых было понятно, что главную роль во всем играет жена. Опус был претенциозен, и в том, что барон писал про жену, и в том, как описывал домочадцев, явно сквозили колкие замечания, критика японского образа жизни. Эссэ было названо «Ночной Гиббон» и стоит того, чтобы процитировать из него отрывок:
«Чтобы там ни говорили, а Гиббон[61] — известный автор. Понятно, что людям с отсутствием таланта, с поверхностными знаниями, например таким, как я, недоступны его потрясающие истины, но очевидно, что в переводе пропала та торжественность тона, которая звучит в его „Истории упадка и крушения Римской империи”. Перевод не достигает уровня полного, без сокращений, семитомного издания 1909 года, изобилующего иллюстрациями и вышедшего под редакцией профессора Бюри. Я читаю Гиббона при свете лампы у изголовья кровати и никак не могу отложить в сторону; сонное дыхание жены, шелест переворачиваемых страниц, тиканье антикварных часов из Парижа — единственное, что нарушает глубокой ночью молчание, заполнившее спальню. И слабый свет, освещающий страницы Гиббона, становится светом разума, который сохранится в моем доме до самого конца».
Исао подумал, что под покровом ночи можно проникнуть во двор и сосредоточить внимание на окнах второго этажа в юго-восточном углу здания, и если откуда-то сквозь шторы будет пробиваться свет, который погаснет последним, значит, это лампа у изголовья кровати барона. Нужно ночью пробраться во двор резиденции и спрятаться там, дожидаясь, пока погаснет последняя из оставшихся ламп. В подобном месте, конечно, есть ночной сторож, который обходит владение. Но вполне можно спрятаться где-нибудь в тени деревьев.
Однако у Исао возникли сомнения. Подозрительно, что барон помещает в журнале текст, в котором прямо оповещает обо всех своих уязвимых с точки зрения безопасности местах. Может быть, это эссе само по себе ловушка?
29
По мере того как приближался конец ноября, Исао все больше одолевало желание сообщить Макико Кито о том, что они расстаются навсегда. Он совсем перестал с ней видеться. С одной стороны, он был очень занят: обстановка постоянно менялась, и у него не было ни свободного времени, ни душевных сил, с другой — он боялся, что, расставаясь с ней навсегда, прощаясь перед смертью, он преодолеет свою застенчивость и в крайнем напряжении сил даст волю чувствам.
Его больше прельщала мысль умереть без встречи, но это значило бы не выполнить своего долга. Более того, он осознавал, что все его товарищи отправляются на смерть с частичкой божественной лилии на теле, цветами, которые дала им Макико. Она была жрицей, богиней их священной войны, войны Белой лилии. Исао был просто обязан от имени всех нанести прощальный визит. Эти мысли придали ему храбрости.
Он содрогался при мысли о том, что, придя без предупреждения, может не застать Макико дома. Идти во второй раз прощаться — он не мог даже думать об этом. Ночью, в прихожей — дальше он не пойдет — перед Исао в последний раз должно явиться ее прекрасное лицо. Днем, отступив от своих привычек, чувствуя, что одно это уже угрожает его спокойствию, Исао набрал номер, желая убедиться, дома Макико или нет. Случайно в этот день доставили устриц, и он решился пойти якобы для того, чтобы отнести подарок.
Бывший ученик отца, вернувшись домой, в Хиросиму, каждый год посылал им бочонок устриц, и вполне естественным было то, что мать послала его с устрицами к Кито, в семье которого были так внимательны к ее сыну, вот она — счастливая случайность.
В школьной форме, обутый в тэта, Исао вышел из дома, повесив на руку маленький бочонок. Время ужина уже давно прошло. Спешить было некуда.
Исао злил этот бочонок с устрицами: он понимал всю его несообразность в ситуации прощального визита человека, который отправляется на смерть. В раскачивающемся на ходу бочонке плескалась вода, и казалось, что это волны короткими языками лижут скалу. Чудилось, будто море затолкали в тесную темень и оно начинает протухать.
Этой привычной дорогой он идет, наверное, в последний раз, прощальный взгляд на тридцать шесть ступенек каменной лестницы, по которой столько раз поднимался. Ветра не было, и когда в пронизывающем ночном холоде он преодолел падающую водопадом лестницу, ему неожиданно захотелось оглянуться.
На южном склоне у дома Кито тянулись вверх три пальмы, в волокнах их стволов запутались зимние звезды, в домиках внизу света почти не было, но на торговой улице у остановки Хакусан фонари под крышами горели ярко, самого трамвая видно не было, однако его звуки разносились в вечернем воздухе, словно кто-то пытался выдвинуть ящик из старого стола.
Спокойный, привычный вид. Как все это далеко от льющейся крови и смерти! О той жизни, которая будет продолжаться и после его смерти, говорило все — закрытые ставни, рамы для сушки белья, тщательно расставленные горшки с крошечными деревцами. Эти люди не поймут его смерти, Исао был убежден, что волнения, которые поднимет он и его товарищи, не потревожат их сон.
Он вошел в ворота дома Кито. Нажал кнопку звонка у входа. Макико сразу открыла дверь, словно ожидала в прихожей.
Раньше он снял бы обувь и вошел в дом, но если он войдет, разговор затянется и чувства могут выйти наружу. Исао, вручая бочонок, сказал:
— Мать просила передать. Тут немного устриц из Хиросимы, вам в подарок.
— Спасибо, это такая редкость. Ну, заходи.
— Сегодня я только за этим.
— Почему?
— Занятий много.
— Ерунда. Ты не из тех, кто вечно занимается. Макико, удерживая его, вошла в комнату. Послышался голос генерала: «Скажи, чтобы вошел».
Исао прикрыл глаза: ему хотелось запечатлеть в сердце облик стоявшей перед ним Макико. Перенести, не повредив, в свою душу это чудное улыбающееся лицо с белой кожей, но чем больше ему этого хотелось, тем больше рассыпалось ее изображение, словно отражалось в осколках упавшего зеркала.
«Лучше бы уйти, бежать, — думал он. — Она сначала решит: „Какой невоспитанный!”, но потом поймет, что это было прощание». Тусклый свет лампы в прихожей пока укрывал чувства Исао. Белел камень, на котором снимали обувь, в осевшем холодом мраке, будто корабельный причал, вставал дальний конец прихожей. «Я корабль, идущий в море. А край прихожей — роскошная пристань, где людей не принимают или принимают, где с ними расстаются. И я, нагруженный чувствами до ватерлинии, плыву, глубоко оседаю в смертельном мраке зимнего моря.
Исао, повернувшись спиной, собрался выйти, и в этот момент опять появилась Макико и возвысила голос:
— Ты почему уходишь? Отец же сказал, чтобы ты зашел.
— Прощайте, — Исао задвинул за собой дверь: у него, как после тяжелой работы, учащенно билось сердце. Он был недоволен собой: собирался бежать, а сделал это как-то неестественно, все испортил. «Пойду обратно другой дорогой. Я могу, не спускаясь по лестнице, пойти к храму Хакусан, что с обратной стороны дома, и пройти через него».
Однако когда Исао собирался свернуть с безлюдной ночной дороги в сторону храма, он увидел за спиной белую шаль Макико, девушка, не догоняя, шла следом с той же скоростью, что и он. Исао не замедлил шагов. В душе он решил, что больше не увидит лица Макико.
Дорога вела вдоль парка Хакусан, который раскинулся позади храма. Чтобы выйти к храму, нужно было, согнувшись, пройти под галереей, связывавшей главный храм со служебными помещениями, галерея висела впереди над дорогой, слабый свет с галереи решеткой падал на землю.
Наконец Макико его окликнула. Исао был вынужден остановиться. Но ему казалось, что если он обернется, произойдет какое-то несчастье.
Вместо ответа он повернул и поднялся на небольшой холм против парка. На вершине стоял флагшток. Вниз уходил заросший деревьями обрыв.
Вскоре из-за спины прозвучал мягкий голос Макико:
— На что ты сердишься?
В темноте ее голос звучал тревожно. Исао не мог не обернуться.
Макико накинула шерстяную, отливавшую серебристо-белым шаль, шаль спускалась ей на лоб, но когда свет из далекого квартала коснулся лица, стало видно, что в глазах у Макико стоят слезы. У Исао прервалось дыхание.
— Я вовсе не сержусь.
— Ты пришел проститься. Ведь так? — точно определила Макико, словно поставила белую шашку.
Исао молча смотрел на развернувшийся перед ним пейзаж. Сухие ветви огромных вязов с буйно сплетенными корнями пустили трещинки по ночному небу, на ветках туманились звезды. На росших у обрыва деревьях хурмы кое-где еще сохранились черные листья. На той стороне долина опять поднималась вверх, и свет городских фонарей, будто туман, обволакивал края тянущихся к небу крыш. Если смотреть с холма, казалось, что фонарей много, но свет их был тусклым, они напоминали камешки, лежащие на дне реки.
— Ведь так? — повторила Макико. Сейчас ее голос скользнул по щеке Исао. Щека полыхнула, будто обожженная.
И тут он почувствовал руки Макико, обвившие его шею. Холодные пальцы, будто сталь, коснулись стриженого затылка. Так же холодно будет тогда, когда меч друга, помогающего тебе уйти из этого мира, коснется шеи и она дрогнет в предчувствии удара. Исао вздрогнул, но ничего не увидел.
Чтобы дотянуться руками до затылка Исао, Макико определенно должна была подойти совсем близко. Этого-то Исао как раз и не видел. Макико сделала это необычайно быстро или чересчур медленно. А он не заметил.
Он по-прежнему не видел ее лица. Видел только струящиеся у него по груди черные, чернее ночи, волосы. В них тонуло женское лицо. Аромат ее духов заволакивал глаза, чувства сосредоточились только на этом запахе. Гэта на ногах Исао скрипнули — им передалась дрожь в ногах. Почва под ногами колебалась, и, как тонущий, чтобы спастись, Исао обнял Макико обеими руками.
Под руками, однако, он ощутил всего лишь твердый узел пояса оби, выступавший под накидкой. Осязаемо плотная материя отделяла его сейчас от Макико. Но испытываемое от прикосновений чувство было именно таким, каким он представлял себе прикосновение к женщине, оно было более острым, чем если бы он коснулся обнаженного тела.
А потом пришло опьянение. Оно возникло где-то в глубине, и вдруг несущие кони будто разорвали ярмо. В руках, обнимавших женщину, появилась сумасшедшая сила. Исао казалось, что их, слившихся в объятиях, раскачивает, словно мачту.
Прижавшееся к его груди лицо поднялось ему навстречу. Макико подняла лицо! Это было то самое лицо, о котором Исао мечтал ночами, каким хотел видеть его в час последнего прощания. Прекрасное, не напудренное, белое лицо, сверкающее от слез, закрытые глаза на этом лице подействовали на Исао сильнее самого пристального взгляда. Это лицо явилось взору из каких-то немыслимых глубин, словно шапка пены на волнах. Губы подрагивали от частого дыхания, Исао не мог противиться наваждению — вот они, ее губы. От наваждения можно было избавиться единственным способом — коснуться этих губ: первый и последний в жизни Исао поцелуй был так естественен — словно к опавшим листьям на землю спустился еще один лист — губы Макико напомнили Исао те красные листья сакуры в Янагаве.
Исао поразило то тихое сладкое движение, которое возникло в момент касания губ. Мир содрогнулся от этого прикосновения. И он сам стал иным: ни с чем не сравнимые ощущения теплоты, мягкости достигли вершины, когда Исао почувствовал, что глотает влагу ее рта.
Когда их губы наконец разомкнулись, оба, обнявшись, плакали.
— Скажи только одно. Когда? Завтра? Послезавтра?
Зная, что он вряд ли ответит, когда к нему вернется самообладание, Исао, не раздумывая, коротко бросил:
— Третьего декабря.
— Осталось всего три дня. Мы сможем еще увидеться?
— Нет, этого нельзя делать.
Они молча двинулись по дороге. Макико пошла окружным путем, поэтому Исао пришлось вместе с ней через небольшую площадку в парке выйти на темную дорожку, вдоль которой тянулись помещения для хранения священных паланкинов микоси.
— Я решила, — в темноте проговорила Макико. — Прямо завтра, отправляясь в Сакураи, пойду в храм Оомива и там, в храме Саи, буду молиться за вашу военную удачу, возьму также амулеты для всех участников, второго числа их вам доставят. Сколько их нужно?
— Одиннадцать… нет, двенадцать.
Исао постеснялся сказать Макико, что все пойдут сражаться, спрятав на теле лепестки белой лилии.
Они вышли к фонарям перед храмом — там не было ни души. Исао было неудобно, чтобы амулеты доставляли в школу Сэйкэн, поэтому он попросил прислать их на адрес убежища и на маленьком клочке бумаги записал адрес.
Свет шел только от фотоателье, на котором горел ночной фонарь. Фонарь освещал каменных сторожевых псов, сделанные золотом надписи на фотографиях, изображение дракона, изрыгающего пламя. Белым светились в темноте бумажные полосы священного жгута, висящего перед храмом. Слабый свет достигал даже стоящих в нескольких метрах от фонаря белых стен служебных помещений храма — там царила тень священного дерева сакаки.
Не произнося ни слова, они совершили про себя каждый свою молитву, прошли через храмовые ворота и на длинной каменной лестнице расстались.
30
Утром первого декабря Исао, одетый так, как будто собирался идти в школу, прямым ходом направился в убежище. Саву отправили по поручению директора, поэтому в этот день он не мог присутствовать на собрании, но остальные десять человек явились все. Собрались они для того, чтобы обсудить детали предстоящих послезавтра действий и осознать, что после акции все кончают жизнь самоубийством, хотя, наверное, в конкретной ситуации могут возникнуть осложнения.
Исао заметил, как прояснились лица его товарищей. Они купили два японских меча и приобрели шесть коротких, типа кинжалов, так что теперь каждого можно было вооружить острым коротким мечом, но когда кто-то сказал, что на всякий случай нужно иметь спрятанным еще и нож, то все согласились. Они понимали, что для быстрого самоубийства самым эффективным был бы яд, но никто не хотел прощаться с жизнью этим женским способом.
Обычно, когда все были в сборе, дверь внизу запирали на ключ, и теперь, услыхав стук, решили, что это, улучив момент, пришел Сава. Идзуцу спустился вниз.
— Это вы, Сава? — спросил он.
— Да, — послышался тихий ответ, и Идзуцу открыл дверь. Там стоял незнакомый мужчина. Оттолкнув Идзуцу, прямо в ботинках он бросился к лестнице.
— Бегите! — закричал Идзуцу, но в дом уже ворвались люди и скрутили ему руки.
Те, кто со второго этажа через чердак спрыгнул во двор, тоже были схвачены окружившими двор полицейскими. Исао, схватив лежащий рядом меч, пытался вонзить его в живот, но его схватили за запястье, и после драки у полицейского оказались порезанными пальцы.
Иноуэ схватился с полицейскими, отбросил одного, но на него тут же навалились несколько человек и повалили на землю.
Одиннадцать человек заковали в наручники и препроводили в полицейский участок Ёцуи. В этот же день, после обеда, арестовали и Саву, как только он вернулся в школу.
31
В то утро Хонда, просматривая газеты, натолкнулся на заголовки: «Арестованы двенадцать человек — радикальное звено правого крыла, конфискованы японские мечи и листовки возмутительного содержания, власти обеспокоены». Сначала Хонда не испытал никаких чувств, кроме привычной досады «Опять!», но, обнаружив в списке арестованных Исао Иинуму, сразу потерял покой. Он собрался немедленно позвонить Иинуме в Токио, но что-то его отвлекло. На следующий день в утренних выпусках заголовки стали еще крупнее: «Обстоятельства дела „Нового Союза возмездия” проясняются: цель — убийства представителей финансовых кругов. Зачинщику девятнадцать лет», и впервые появилась фотография Иинумы. Изображение из-за плохой печати было размытым, но глаза остались такими же, как тогда, когда он был с отцом в гостях у Хонды — они не видели повседневности, в них горел огонь, свободный от житейской суеты. Теперь в глазах юноши явно присутствовал и скрываемый обычно гнев. Хонда клял свою ограниченную проницательность: она действовала только в отношении статей закона.
Исао, которому уже исполнилось восемнадцать, не подпадал под закон о малолетних. Судя по газетным сообщениям, их группа, за исключением чудака по имени Сава, человека среднего возраста, состояла в основном из тех, кому было чуть больше или чуть меньше двадцати. Может быть, кого-нибудь и можно было подвести под закон о малолетних правонарушителях, но не Исао.
Хонда представил себе худшее. Из туманных намеков в газете было очевидно, что от публики что-то скрывают, внешне инцидент выглядел всего лишь как безрассудный план кучки подростков, замышлявших политические убийства, но до каких глубин сможет докопаться следствие?
Утренние выпуски опубликовали заявление армейского руководства, упреждающее возможные слухи, естественные после событий пятнадцатого мая. В беседе представитель высшего командования высказался вполне определенно: «В нынешнем инциденте никоим образом не замешаны наши офицеры. Достоин всяческого сожаления тот факт, что подобного рода события всякий раз пытаются связать с молодыми офицерами нашей армии, после событий пятнадцатого мая мы уделяем особое внимание контролю и дисциплине в армии, известно, что мы приложили к этому максимум усилий». Из сказанного было понятно, что подозреваются совсем другие силы.
Будет ужасно, если выявят намерения, подводящие дело под 77-ю статью уголовного права «Нарушение конституционного порядка», из газет нельзя было понять, как должно классифицироваться дело: как неосуществленное намерение или как заговор. Хонда вспомнил «Историю „Союза возмездия”», которую он прочел по настоянию Исао, и, соединив это с данным Исао их группе названием «Новый Союз возмездия», уже не мог отделаться от дурного предчувствия.
В ту ночь во сне ему явился Киёаки. Он словно просил о помощи, будто сетовал на свою судьбу, уготовившую ему раннюю смерть… Проснувшись, Хонда принял решение.
В суде мнение о Хонде, по сравнению с прошлым, несколько упало, и отношение к нему сослуживцев после той, осенней, командировки в Токио стало прохладнее. Ходили слухи, что он изменился то ли в связи с семейными проблемами, то ли из-за женщины, стали сомневаться даже в его умственных способностях, которые были столь очевидны. Председатель суда, который больше всех ценил способности Хонды, наблюдая все это, втайне страдал.
Недалекие люди сводят поэтические грезы к женщине, сослуживцы считали, что болезнь, с некоторых пор поселившаяся в душе Хонды, была проблемой, связанной с женщиной, и интуитивно чувствовали поэтическое, душевное смятение. Просто им трудно было представить себе, что Хонда, сойдя с прямой дороги разума, будет плутать по тропкам чувств и эмоций. Неизвестно, как там, у двадцатилетних, но возраст Хонды никак не соответствовал подобным проявлениям чувств, поэтому критиковали его в основном за это.
Те, кто встречает человека, пораженного болезнью романтика, не может уважать мир, в котором основой профессии служит разум. Ведь очевидно, что такой человек подвержен своего рода «болезни», он чуть ли не преступник с точки зрения права.
Но больше всех изумляло это положение самого Хонду. Законная справедливость, ставшая частью его души, это гнездо орла, вознесенное на такую высоту, которую не достичь взору, сейчас затопят поднявшиеся волны грез, пропитает поэзия! И если бы только это! Хонду это пугало даже не потому, что мечты подтачивали основы его прежней априорной веры в человеческий разум, заставляли сомневаться в том, действительно ли он живет больше в мире законов, нежели в реальном, а потому, что мечты указывали ему на дыры в строгой белой стене права, стоящего за законами, возвышавшегося над ними, усиливавшего и возвышавшего законы, потому, что мечты заставили взглянуть на сияние того мира, увидев который он уже никогда не сможет вернуться к прелестям обычной, мирной жизни. Это было не отступление, а движение вперед, это был не взгляд назад, а взгляд в будущее. Исао был воплощением Киёаки — для Хонды это стало истиной, перешагнувшей своего рода закон.
Хонда неожиданно вспомнил, как некогда, в юношеские годы, услышав проповедь настоятельницы из монастыря Гэссюдзи, он почувствовал, что его не удовлетворяют идеи европейского «естественного права» и увлекся «Сводом законов Ману», законов древней Индии, которые даже круговорот жизни возводили в ранг закона. Тогда это запало ему в душу, дало ростки. Хонда, очевидно, интуитивно почувствовал, что право не просто по форме упорядочивает хаос, оно обнаруживает законы в глубине этого хаоса, и, словно ухватив лунное отражение в лохани с водой, создает систему законов, а потому, быть может, есть более глубокий, нежели европейское поклонение разуму, источник, легший в основу «естественного права». Однако это никак не соотносилось с его правотой судьи, обязанного стоять на защите действующих законов. Хонда легко мог представить себе, как некомфортно было бы работать рядом с таким человеком. Это было бы все равно, что единственный покрытый пылью стол в тщательно убранной комнате души, с позиции разума упорство в мечтах более всего напоминало пятно на одежде неряхи. Мечты придают людям в известной степени неопрятный вид. Они в глазах моралистов выглядят так, будто у них грязный воротник, помялась на спине одежда, вытянулись на коленях брюки. Хонда ничего не сделал, ничего не сказал, но знал, что, невольно нарушив нормы общественной морали, в глазах сослуживцев выглядит как бумажный мусор на чистых дорожках парка.
Дома, надо сказать, жена ему ничего не говорила. Риэ была из тех женщин, что ни за что не станут лезть мужу в душу. Она не могла не заметить, что муж переменился, не могла не видеть, что его что-то гложет. Но она ничего не говорила.
Хонда не собирался ничего открывать жене вовсе не потому, что боялся насмешек или презрения с ее стороны. Он молчал в силу какой-то стыдливости, именно это чувство определяло особенности их совместной жизни. Определенно, оно было самой прекрасной частью их супружества, спокойного, в чем-то старозаветного. Хонда почти машинально отмечал, что за его новым открытием и изменениями стоит нечто, несовместимое с привычными отношениями. Поэтому супруги и обходили молчанием, не старались выяснить тайну.
Наверное, Риэ подозревала, что мужа обременяет служба. И ее маленькие заботы, когда он прерывал свои дела на еду, теперь не могли, как прежде, дать ему расслабиться. Не выказывая недовольства, не делая озабоченного лица и не ставя себе это в заслугу, Риэ, даже когда ее беспокоили почки — это проявлялось в каком-то младенческом, как у дворцовой куклы, выражении лица, всегда старалась выглядеть обычно. Улыбка была исполнена доброты, но в ней не было ожидания. Такой женщиной сделал ее наполовину отец, наполовину Хонда. Во всяком случае, Хонда не причинял жене мук ревности.
Хотя о деле Исао так много писали газеты, муж не обмолвился об этом ни словом, Риэ тоже молчала. Но как-то за едой, когда молчание было бы уж совсем неестественным, Риэ без всяких эмоций заметила:
— Какое несчастье у господина Иинумы с сыном. Когда они были у нас, он показался мне таким спокойным, серьезным.
— Да. Однако спокойствие, серьезность вовсе не помеха для такого рода преступлений, возразил Хонда, но Риэ ощутила в том, как он это сказал, мягкость и результаты долгих раздумий.
Хонда был в тревоге. Самым тяжелым в его юности было то, что, несмотря на все его попытки, он так и не смог спасти Киёаки, теперь же он был просто обязан это сделать. Сострадание людей — это надежда. Участники дела необычайно молоды, поэтому люди не только не станут их ненавидеть, скорее всего, вокруг них возникнет атмосфера сострадания.
Хонда укрепился в своем решении утром, после того, как ночью видел сон с Киёаки.
Иинума, встретивший Хонду на Токийском вокзале, был в плащ-накидке с бобровым воротником, его усики дрожали на холодном декабрьском воздухе, усталость от долгого стояния на платформе чувствовалась и в голосе, и во влажных покрасневших глазах. Чуть не выкрутив сошедшему с поезда Хонде руку, он скомандовал, чтобы ученик из его школы взял у Хонды чемодан, а сам назойливо изливался в благодарностях:
— Как я вам благодарен! Я чувствую, что с вами мы обретем множество союзников. Какая удача для сына! Но вы-то, господин Хонда, как же вы решились а такое.
Отослав с учеником в дом чемодан матери, Хонда отправился по настойчивому приглашению Иинумы на Гиндзу[62] ужинать. Улицы, украшенные к Рождеству, сияли. Хонда слышал, что население Токио достигло пяти миллионов трехсот тысяч человек, но, увидев это скопление народа, подумал, что и депрессия, и голод отсюда кажутся пожаром где-то далеко на краю света.
— Прочитав ваше письмо, жена просто расплакалась от радости. Мы положили его на домашний алтарь, утром и вечером молимся на него. И все-таки разве должность судьи не пожизненная? Как же вы ушли с нее?
— Что делать, заболел. Меня удерживали, но я представил медицинское заключение.
— А что же у вас за болезнь?
— Истощение нервной системы.
— Да что вы!
Иинума больше ничего не сказал, но искренняя тревога, мелькнувшая в его глазах, расположила Хонду к нему. Хонда по опыту знал, что как бы он ни пытался скрыть свои чувства, у него бывали моменты, когда он испытывал определенное расположение к подсудимому, и адвокаты обычно пытаются предположить, какие чувства вызовет их клиент. Это должны быть чувства, играющие на публику. Расположение, которое на мгновение возникает в душе судьи, проблема этическая, но адвокат должен уметь воспользоваться им в полной мере.
— Я уволился по собственному желанию, поэтому по положению по-прежнему судья и считаюсь судьей в отставке. Завтра зарегистрируюсь в коллегии адвокатов и сразу начну работать как адвокат. Я сам выбрал эту должность, потому собираюсь трудиться изо всех сил. Ведь, уйдя с поста моего ранга, я как адвокат неизвестен. Ничего не поделаешь, я ушел по собственному желанию. Суд ограничивается защитой по личному выбору подсудимого. Так, относительно вознаграждения, как я писал в письме…
— Ах, вы так добры к нам. Мы не можем так пользоваться вашей добротой…
— Я очень прошу, чтобы вопрос об оплате даже не поднимался. Таковы мои условия, и вы должны их принять.
— Нет, я просто не знаю, что сказать… — Иинума несколько раз церемонно поклонился.
— Но ваша супруга, наверное, была очень удивлена вашим решением. И ваша мать, видимо, тоже беспокоится. Я думаю, они были против.
— Жена у меня человек невозмутимый. С матерью я говорил по телефону, она на секунду замолчала, похоже размышляла, а потом бодро сказала мне, чтобы я поступал так, как сочту нужным.