Независимо от того, признавал он ее или нет, тайна уже оставила в душе Хонды свою печать. И не было способа бежать от тайны. Если и был такой способ, то он состоял не в том, чтобы бежать, а в том, чтобы найти кого-нибудь, с кем ее можно было бы разделить. Одним из таких людей был сам Иинума-младший, другим — его отец. Нет явных доказательств того, что они знают эту тайну. Определенно, пожалуй, то, что Иинума-отец, которому в свое время приходилось видеть Киёаки обнаженным, знает о таких же родинках на теле сына. Но, может быть, зная, скрывает это. Как выяснить это у отца и сына? Да и не глупо ли вообще выяснять? Во-первых, даже если они и знают тайну, захотят ли они ею поделиться? Если не захотят, то тайна навечно ляжет тяжелым грузом на сердце одного Хонды.
Кэнсукэ Кито был отставным генерал-лейтенантом, но пользовался известностью как поэт. Хонда по совету знакомых как-то пролистал сборник его стихов «Синий небосвод», высоко оцененный критикой, которая увидела в нем возрождение стиля стихов из сборника «Кинкай».[11]
Иинума чрезвычайно учтиво приветствовал генерала, затем представил ему Хонду:
— Это Сигэкуни Хонда, судья Апелляционного суда Осаки.
Было бы еще терпимо, если бы Иинума, представляя его, сказал бы о том, что они давние знакомые, но Иинума представил Хонду официально, желая подчеркнуть собственную значимость, и Хонде волей-неволей пришлось принять подобающий его профессии внушительный вид.
Генерал, однако, воспитывался в армии, весьма требовательной по части субординации, и выглядел человеком, знающим все эти тонкости; легкая улыбка мелькнула в уголках глаз, где выделялись прорезанные смехом морщинки, и он очень естественно произнес:
— Кито.
Читал когда-то ваши произведения, сборник «Синий небосвод» и еще что-то.
— Вот уж, наверное, были муки.
Старик обладал привлекательностью военного, не скрывавшего своего возраста, без всяких претензий на значительность. Чистота незаполненных на склоне жизни лет у человека, которому профессией было определено умереть молодым, а он продолжал жить, напоминала чистоту бумаги на раздвижных стенах «сёдзи» со старыми, хорошего качества деревянными рамками, не перекосившимися и не искривившимися, стены, пронзаемые лучами зимнего солнца, стены, за которыми угадываются остатки снега, — вот какое впечатление производил этот крепкий старик.
Пока они беседовали, Хонда услышал, как рядом красивая женщина, которую назвали дочерью старика, обратилась к Исао:
— Говорят, ты вчера одержал блестящую победу: один вывел из строя пятерых? Поздравляю.
Хонда мельком взглянул в сторону женщины, и генерал представил:
— Моя дочь Макико.
Та вежливо склонила голову.
Хонда мгновение с нетерпением ожидал, когда поднимется узел волос и откроется лицо. Вблизи отчетливо были видны и белизна кожи почти без косметики, и просвечивающие, словно морщинки на плотной бумаге, следы возраста; серьезное лицо было неуловимо печально, уголки слишком плотно сжатых губ, казалось, не могли изобразить даже подобие улыбки, но в глазах стоял нежный живой блеск.
Пока Хонда беседовал с отцом и дочерью о красоте праздника, жрецы в белой одежде и штанах хакама соломенного цвета стали приглашать гостей, которые все еще вели разговоры, к столу.
Отец с дочерью, встретившие знакомых, прошли с ними вперед, и сразу толпа людей отделила их от Хонды и Иинумы.
— Красивая женщина. Она, наверное, замужем? — словно рассуждая сам с собой, спросил Хонда.
— Разведена. Ей, наверное, уже года тридцать два, тридцать три. Нашелся же мужчина, который упустил такую красавицу, — отозвался Иинума неопределенным тоном, скривив губы под усиками.
Люди толкались в вестибюле помещения для гостей там, где снимали обувь, кто-то старался пройти вперед, кто-то уступал дорогу. Когда Хонда, увлекаемый людским потоком, вошел в зал, то смог за людскими спинами разглядеть огромное количество лилий, украшавших белые скатерти.
Хонду как-то оттеснили от Иинумы, стиснутый толпой, он подумал, что среди гостей затерялся возродившийся Киёаки, но под яркими солнечными лучами наступившего лета это вдруг показалось дикой фантазией. Слишком необычная тайна теперь ослепляла. Где-то сливаются сны и реальность, подобно тому как небо и море сливаются на линии горизонта, но здесь, по меньшей мере в окружении Хонды, все люди существовали в рамках закона или были защищены законом. Хонда выступал в этом мире блюстителем установленного законом порядка, закон словно тяжелая крышка на железной кастрюле прикрывал кипящее варево реальности.
«Человек, поглощающий пищу… переваривающий и выделяющий ее остатки… человек размножающийся… любящий и ненавидящий», — размышлял Хонда.
Все они были под властью закона. Люди, которые в случае ошибки могли оказаться на скамье подсудимых, именно они обладали признаками реальности, Чихающий, смеющийся, с висящим детородным органом… человек… если все без исключения таковы, то она просто не может существовать — эта пугающая тайна.
На столе, за которым его пригласили занять место, были расставлены еда в коробочках, сакэ, тарелки, мисочки, и через определенные промежутки стояли вазы с лилиями. Макико сидела с той же стороны: иногда он мельком видел ее красивый профиль и прядь волос.
Двор освещали рассеянные лучи летнего солнца. Началось пиршество людей.
8
Возвратившись после полудня домой, Хонда велел жене приготовить ужин для приема гостей и ненадолго прилег. Во сне явился Киёаки и радостно заговорил о встрече, но Хонда, проснувшись, не почувствовал, что сон его взволновал. Собственные мысли, терзавшие его прошлой ночью, по-прежнему теснились в усталой голове.
В шесть часов появились отец и сын Иинума. Они были с дорожными чемоданами, чтобы потом сразу отправиться на вокзал.
За столом, как-то стесняясь сразу вернуться к разговору о прошлом, Хонда и Иинума принялись обсуждать текущие события. Иинума, учитывая профессию Хонды, не выказывал откровенного недовольства нынешними порядками. Исао сидел в официальной позе и, положив на колени кулаки, слушал разговоры отца.
Его глаза, вчера сверкавшие под маской, и сегодня горели ярким и чистым светом, совсем не подходящим к этой обыденной обстановке. Казалось, что они блестят так всегда. Чувствовалось что-то необычное в том, как эти глаза были расположены на лице, как распахивались миру. Хонда во время беседы с Иинумой постоянно чувствовал их взгляд. Ему хотелось сказать юноше, что в беседе нет ничего, заслуживающего столь пристального внимания. Этот взгляд был так далек от перипетий повседневной жизни, чистый блеск глаз юноши вызывал просто-таки угрызения совести.
Люди могут с жаром предаваться общим воспоминаниям примерно час. Но это не диалог. Человек, одинокий в воспоминаниях о прошлом, обнаружив собеседника, с которым можно поделиться этими воспоминаниями, начинает монолог, напоминающий долгий сон. Этот монолог может длиться столько, сколько пожелает говорящий, а через некоторое время обнаруживается, что им, нынешним собеседникам, не о чем говорить. Они словно находятся на разных берегах реки, мост через которую давно смыло.
Чтобы прервать молчание, снова заговорили о прошлом. Хонде неожиданно захотелось спросить, зачем Иинума когда-то опубликовал в газете правой организации статью «Короткая память маркиза Мацугаэ».
— А, вы об этом. Я долго колебался, стоит ли посылать стрелу в маркиза, который столько для меня сделал, писал, можно сказать, с риском для собственной жизни, но твердо решил сделать это, ради страны.
Легкий, без запинки ответ, конечно, не мог удовлетворить Хонду. Поэтому Хонда высказал предположение, что Иинума сделал это ради Киёаки: тот с нежностью вспоминал Иинуму.
При этих словах на лице слегка опьяневшего Иинумы явно отразилась растроганность, приведшая в растерянность тех, кто это увидел.
— Правда? Молодой господин так сказал? Я ведь надеялся, что он меня поймет. Написать эту статью меня побудило, как бы это сказать, желание сообщить всему свету, даже принеся в жертву маркиза, что молодой господин ни в чем не виноват. Я боялся, что если ничего не предпринять, слухи просочатся в свет, и тогда молодому господину будут грозить серьезные неприятности. Если же упредить слухи, раскрыв вероломство маркиза, то этих неприятностей можно будет избежать, а еще я думал, что даже маркиз из отцовских чувств готов ради сына подвергнуть позору свою репутацию. Пусть он был в гневе, я так счастлив, что молодой господин меня понял.
…Господин Хонда, я хочу вам сказать… Конечно, сейчас я выпил… Тогда, узнав о том, что молодой господин умер, я проплакал, считай, трое суток. В ночь бодрствования я пришел в усадьбу, но меня не пустили, наверное, было такое указание, на церемонии прощания тоже за мной все время ходил полицейский, я даже не смог зажечь свечу в память о покойном.
Что ни говори, это самый прискорбный факт в моей жизни, я и сейчас иногда плачусь жене. Как жаль, что молодой господин умер в двадцать лет, так и не осуществив своих желаний… — Иинума достал из кармана платок и вытер слезы, наполнившие глаза.
Жена Хонды, угощавшая гостей, замерла, Исао, которому, видно, не приходилось видеть отца таким расстроенным, положил палочки и опустил голову. Хонда, прикидывая расстояние, пристально посмотрел на Иинуму через ярко освещенный стол, где посуда уже стояла в беспорядке. В истинности чувств Иинумы сомневаться не приходилось. Если эта скорбь необратима, то он, должно быть, не знает о возрождении Киёаки. Знай он об этом, его печаль не была бы столь откровенной, а скорее неясной, неопределенной.
Размышляя обо всем этом, Хонда словно ненароком заглянул в свою душу. Стенания Иинумы сейчас не вызвали у него ни слезинки, и объяснить это можно было тем, что его закалили долгие годы умственного труда, и тем, что у него появилась надежда на возрождение Киёаки. Стоит лишь забрезжить возможности возрождения человека, как самая глубокая в мире печаль сразу теряет свою остроту, отлетает, как сухой лист. Это связано с отвращением, которое вызывает вид человека, теряющего в горе все свое достоинство. По зрелым размышлениям такое страшнее смерти.
Иинума, утерев слезы, неожиданно повернулся к Исао и велел ему немедленно пойти отправить телеграмму, о чем он совсем забыл. В телеграмме нужно было сообщить, когда они прибудут, чтобы их завтра на вокзале в Токио встретили ученики из его школы. Риэ предложила послать служанку, но Хонда понял желание Иинумы на некоторое время удалить сына, поэтому быстро набросал план ближайшего, работающего допоздна почтового отделения и вручил листок Исао.
Исао вышел, жена тоже поднялась и удалилась в кухню. Хонда решил, вот он, подходящий момент, чтобы все выяснить, и пока он, нервничая, колебался, как естественнее задать вопрос, заговорил Иинума:
— Я потерпел полный крах в деле воспитания молодого господина и собственному сыну намеревался по возможности дать образование, соответствующее моим идеалам, но опять это не то, о чем я мечтал. Вот смотрю я на взрослого сына и с тоской, удивляющей меня самого, вспоминаю достоинства молодого господина. Я так обжегся на его воспитании.
— Но ведь у вас действительно прекрасный сын. По успехам Киёаки Мацугаэ с ним не сравнится.
— Вы слишком добры!
— Во-первых, Исао закален телом. Мацугаэ был в этом смысле слабым, — произнося это, Хонда строил в голове план того, как естественным образом подвести собеседника к главному в разрешении загадки возрождения. — И умер он в молодом возрасте от воспаления легких потому, что был красив внешне, а внутреннего стержня у него не было. Вот вы были при нем с детства и, наверное, доподлинно знали, как он сложен физически.
— Ну, что вы! — Иинума замахал руками. — Я и спины ему ни разу не потер.
— Отчего же?
В этот момент на грубом лице главы школы появилось смущение, к темным щекам прилила кровь.
— Тело молодого господина… Оно просто ослепляло, я так ни разу и не посмотрел на него прямо.
Вернулся отправивший телеграмму Исао, и гости почти сразу стали прощаться. Хонда спохватился, что он практически не говорил с юношей, и, не привыкший общаться с молодежью, довольно неуклюже задал типичный для человека его профессии вопрос:
— И что же ты теперь читаешь?
— Вот, — Исао, в этот момент перекладывающий что-то у себя в чемодане, достал оттуда тонкую книжку в бумажной обложке и протянул ее Хонде. — Купил в прошлом месяце — товарищ посоветовал, и уже три раза перечитал. Просто захватывающая книга. Вы ее читали?
Хонда перевернул книжку названием к себе: это была скорее брошюра, на обложке которой уставным шрифтом было набрано «История „Союза возмездия\". Автор: Цунанори Ямао», убедился, что ни имя автора, ни имя издателя, указанное на последней странице, ему ничего не говорят, и молча протянул книгу обратно, но сильная рука в мозолях, оставленных бамбуковым мечом, остановила его руку.
— Если можете, обязательно прочтите. Замечательная книга. Я вам оставлю. Потом пришлете мне ее обратно.
Будь здесь Иинума, который в этот момент вышел в туалет, он, наверное, одернул бы сына за подобную настойчивость, но глаза юноши сверкали, было совершенно ясно, что единственное, что он может сделать в ответ на расположение Хонды, — это предложить ему свою настольную, любимую книгу. Поэтому Хонда с благодарностью откликнулся:
— А ты обойдешься без этой важной для тебя книги?
— Конечно. Я буду рад, если вы ее прочтете. Уверен, она вас тоже заинтересует, — в том, как Исао это говорил, Хонда увидел внутренний мир, свойственный человеку только в таком возрасте, мир, где не делается различия между своими и чужими чувствами, где свои чувства и чувства других людей воспринимаются одинаково, словно узор — горошек на грубой темно-синей ткани.
Положительным качеством Риэ было то, что она никогда не обсуждала гостей сразу же после их ухода, но в этом же сказывалась свойственная ей какая-то вялая добросовестность: не будучи легковерной, она, словно жвачное животное, тщательно пережевывала свои ощущения. В силу этой привычки она могла лишь через несколько месяцев вдруг отпустить замечание по поводу недостатков гостя, которого они когда-то принимали, чем всегда удивляла Хонду.
Хонда любил Риэ, но знал, что не может рассказать ей о каких-то своих фантазиях или снах. Риэ, наверное, все это с удовольствием выслушала бы. Она не сочла бы это глупым, но, скорее всего, не поверила бы. Привычка Хонды не вести с женой разговоров о работе была связана с определенными тайнами, свойственными его профессии, но он не испытывал угрызений совести, скрывая от нее ту часть собственного мира, которая принадлежала его не очень богатому воображению. И события вчерашнего дня, так потрясшие его сердце, Хонда решил спрятать поглубже вместе с дневником снов Киёаки.
Поздно вечером он вошел в кабинет и сел за бумаги, которые во что бы то ни стало нужно было просмотреть до утра, но что-то с силой отвлекало его от плотных, неудобочитаемых страниц протоколов и не давало работать.
Машинально рука коснулась брошюры, оставленной Исао, и без особого интереса Хонда начал читать.
9
Автор: Цунанори Ямао
В летний день 6-го года Мэйдзи[12] в храме деревни Сингай, расположенной в восьми километрах к югу от крепости Кумамото,[13] встретились четыре зрелых мужа и вместе со жрецом Отагуро Томоо вознесли молитву богам.
Храм в деревне Сингай был частью главного Храма Исэ,[14] это место называли еще Исэ-Сингай, — крытый простой тростниковой крышей храм, возвышавшийся в роще прямо среди зеленых полей, глубоко почитали в тех краях.
Моление закончилось, и четверо, оставив Отагуро в храме одного, сами направились в его дом. Отагуро приступал теперь к таинству гадания.
Этими четверыми были — молодой с суровым выражением лица Харуката Кая, перешагнувший шестидесятилетний рубеж Кэнго Уэно и Кюдзабуро Сайто с Масамото Айкё, которым было по пятьдесят. У Каи волосы были собраны в пучок на темени, и он всегда носил на поясе меч.
Они напряженно ждали, что принесет гадание, поэтому даже не отирали пота, а молча сидели, выпрямившись, не глядя друг на друга. Стрекот цикад словно стежками прошивал полотно полуденного жара. Пруд в саду перед гостиной скрывали сосны, зелень застыла в неподвижности, но у пруда слегка колыхались листья ирисов, вытянувшиеся словно мечи либо плавно склонившиеся. На ветках индийской сирени, сплошь покрытых мелкими белыми цветочками, играли блики воды. Зелень заполоняла все, в ней терялись даже листья кустарника хаги. Летали желтые бабочки. За садом покоилось сияющее голубое небо, видное в просвете между невысокими криптомериями.
Кая острым взглядом смотрел в сторону храма. Он один возлагал на это гадание совсем особые ожидания.
В центре храма висело изображение меча, принадлежащего феодальному князю Тадатоси Хосокаве, слева от изображения меча размещалась картина с драконом, а справа — подношение Нобунори Хосокавы — картина, на которой были белый петух и белая курица; надпись «Храм 3-й год Мандзи[15]» была сделана рукой каллиграфа школы Обаку,[16] имелся также помост, сооруженный на случай посещения службы самим владетельным или его представителем.
Томоо Отагуро в белом одеянии простерся перед алтарем. У него тонкая, слабая шея, цвет лица бледный, как у больного. Это все оттого, что каждый раз, взывая к богам, он перед тем семь, а то и десять дней не ест зерна или вообще отказывается от пищи, по пятьдесят, сто дней не ест горячего.
Гаданию, испрашивающему волю богов, придавал особое значение его учитель Оэн Хаяси, покинувший этот мир три года назад, гадание составляло основу наставлений учителя, написавшего даже трактат «Размышления о сути гадания».
Учение Оэна было еще более последовательным, чем учение Ацутанэ[17] о мирах жизни и смерти. Оэн говорил: «Начало всему — богослужение. Реальность — конец», и еще: «Когда тот, кому назначено править миром, править людьми, делает это, полагая богослужение началом, а земные дела — концом и соединяя конец и начало, этого мало, чтобы править всей страной». Оэн сделал это основой тайного смысла действа, испрашивавшего божественную волю.
«Гадание полагают самым мистическим действом религии синто, его начало восходит к действу, которое свершали на небесах грозные богиня Аматэрасу и бог Сусаноо, и передали стране стрекоз»[18] — этими словами начинается сочинение «Размышления о сути гадания».
Среди божественных детей, которых бог Сусаноо, чтобы доказать чистоту своего сердца, родил, прибегнув к гаданию, был бог Амэ-но.
Осихомими, а именно отец бога Ниниги, от этих богов пошли наследники небесного светила, вечного, как земля и небо, поэтому гаданию отводится основополагающая роль в богослужении. Хотя посредством гадания у богов можно было спросить совета или узнать божественную волю, со Средних веков эта традиция прервалась, и Оэн был исполнен решимости возродить ее в этом заблудшем мире.
Таким образом, гадание есть — «Путь глубоко почитаемых грозных богов», но страна их прямых потомков — императоров — изначально была наделена магией слова, если быть точным, именно благодаря дивному свойству слова возможно было призвать помощь небесных и земных богов, поэтому «действо гадания называют путем слова».
Когда некий представитель местной науки, цитируя положение конфуцианской философии «Управлять государством так, чтобы нести мир подданным» с презрением отозвался о гадании, Оэн сказал: «В этом мире и те, кто правит, и те, кем правят, обычные люди. Править — все равно что спасать тонущего в океане без лодки. Спасение как раз в гадании, это та лодка, которая нужна, чтобы помочь утопающему».
Оэн был большим ученым-эрудитом, который опирался на отечественную, классическую науку, заложенную трудами Мабути[19] и Норинаги,[20] но знал и китайскую науку — ее разделы о классификации и философию, был сведущ в буддийских учениях «махаяна» и «хинаяна», был знаком даже с европейской наукой. Одержимый идеей монаршего правления и национального престижа, он разочаровался в людях, которые свое бездействие в момент прихода коммодора Перри[21] потом перевоплотили в идею изгнания иностранцев, сделав ее знаменем борьбы с сёгунатом, поэтому в последние годы отдалился от мира и погрузился в мистику.
Он мечтал вернуть Японии древний мир богов. Его не удовлетворяло то, как Мабути и Норинага толковали древние источники, он был исполнен решимости, опираясь на классическую литературу, сделать доступной для людей древнюю религию, исправить человеческую душу, вернуть этому миру свежесть мира богов, уповать на милость небес. Другими словами, речь шла о практике возрождения старой морали. Он упоминал даже о «греческих схоластах», но это было все равно, что проповедовать мораль в стране, где изначально не было морали; он выражал согласие с теориями не имперской морали, которые его убеждали. Идея божественного пути была в единстве духовной и светской власти: служить в этом мире императору — потомку богов — есть то же, что служить богам, обитающим в том, далеком, мире; служение богу должно осуществлять, испрашивая божье веление, но обращаться за изъявлением божественной воли нужно с чрезвычайным почтением, а для этого нет других способов, кроме гадания.
Оэн, ярый сторонник божественного, обратил в свою веру, начиная с Томоо Отагуро, многих кристально чистых людей, и скорбь их по поводу кончины Оэна можно было сравнить со скорбью учеников, окружавших почившего Сакья-муни.
И вот сегодня Томоо Отагуро через три года после смерти учителя, оказавшись в безвыходном положении, очистив душу и тело, собирался сам провести гадание.
Когда был издан императорский эдикт о реставрации монархического правления, забрезжил свет, будто ожила воля покойного императора Комэя, намеревавшегося изгнать иностранцев, но небо сразу опять затянулось тучами, с каждым месяцем, с каждым годом набирала силу политика приобщения к западной цивилизации, и вот к чему это привело. В 3-й год Мэйдзи[22] было одобрено обучение в Германии племянника императора Нинко принца Ёсихисы, в конце того же года простым людям запретили носить меч. В 4-м году Мэйдзи[23] было разрешено стричься и не носить меча, один за другим заключались договоры с иностранными государствами, в прошлом, 5-м году Мэйдзи,[24] был принят европейский календарь, в новый год в префектуре Оита были беспорядки, и с целью усмирить народ там расположили шесть гарнизонов. Истинный смысл правления, как его толковал учитель, представал на деле в своей полной противоположности.
Государством, по сути, не управляли, его разрушали. Надежды были обмануты, людские души дичали, побеждали не чистота и благородство, а грязь и низость.
Что подумал бы учитель, если бы увидел все это? Что подумал бы покойный император, окажись он в этом мире?
Отагуро еще не знал, что в 4-м году Мэйдзи посланный с официальной миссией в Европу и Америку князь Ивакура, а также бывшие с ним помощники — Такаёси Кидо, Тосимити Окубо, Хиробуми Ито на корабле горячо спорили о государственном переустройстве, и все громче раздавались голоса, утверждавшие необходимость установления в Японии республиканского строя, чтобы можно было противостоять великим державам Европы и Америки.
С другой стороны, реставрация императорского правления и единство духовной и светской власти, о чем радел наставник, выглядели следующим образом: в 5-м году Мэйдзи было реорганизовано в министерство общего профиля прежнее министерство, занимавшееся исключительно вопросами религии, потом отказались даже от него в пользу ведомства храмов и монастырей, таким образом, искони японские синтоистские храмы были низведены до уровня чужеземных буддийских монастырей, все надежды были утрачены.
Сейчас Отагуро обращался к богам, желая узнать их волю по поводу двух действий. Первое касалось намерения Харукаты Кая «своей смертью на глазах нынешних властей изменить вредную систему правления».
Кая призывал уничтожать врага, не обагряя своего меча его кровью, — подражать тому, как поступил в 3-м году Мэйдзи Ясутакэ Ёкояма, вассал даймё[25] из княжества Сацума: он представил доклад и тут же заколол себя мечом, намереваясь достичь таким образом результата. Однако товарищи Каи сомневались в эффективности подобного способа.
Проводить гадание по поводу второго действия следовало в том случае, если не будет одобрено свыше первое. Оно звучало так: «Во мраке, взмахнув мечом, убрать замешанных в грязных махинациях министров». Отагуро тоже считал, что если боги с этим согласятся, по-другому поступить будет нельзя.
«Размышления о сути гадания» предписывали использовать при действе, как то делалось во времена первого императора Дзимму,[26] чан для сакэ и бобовую патоку, но Отагуро опирался на секреты гадания храма Исэ, переданные в храм Сумиёси, находившийся в Уто. Он выбрал и тщательно очистил ветку персикового дерева, сделал, нарезав толстую бумагу, молитвенные полоски и прикрепил к ветке, затем подготовил молитву, оставив в ней свободные места для ответов «да» или «нет». Потом он написал на одной из бумаг: «Убить себя на глазах нынешних властей и изменить вредную систему правления — дозволено», еще на трех — «…не дозволено», скатал бумаги с надписями в шарики и, смешав так, чтобы непонятно было, где какой, положил на столик для подношений, спустился по лестнице из молельни, поднялся по ступеням к главному храму, благоговейно раскрыл створки двери и в разгар светлого дня вполз на коленях во мрак.
Внутри нагретого солнцем храма было очень жарко, в темноте будто застоялся комариный звон. Солнечные лучи доставали до подола белой одежды простершегося ниц у самого порога Отагуро. Белые штаны хакама из тонкого шелка-сырца в свете падающего на них солнца казались большим, закрывшим лепестки цветком гибискуса. Прежде всего Отагуро произнес слова очищения.
Зеркало — атрибут божества — тускло поблескивало во мраке. В этой жаркой тьме обитал, отсюда смотрел бог — это Отагуро ощущал так же явственно, как пот, который тек со лба на виски, полз к кончикам ушей. Ему казалось, что биение у него в груди подобно биению божественного сердца, что гремит в стенах храма. Перед глазами, в темноте, куда так стремилось истомленное жарой тело, чудилось нечто чистое, свежее, будто там бил источник.
Когда Отагуро взмахнул веткой с бумажными полосками, поднялся шелест, напоминающий шелест голубиных крыльев. Сначала он, изгоняя злых духов, провел ею влево, вправо и снова влево над столиком, а затем, успокоив сердце, медленно и тихо погладил священной веткой по столику.
Два бумажных шарика из четырех, зацепившись, повисли на полосках и отделились от столика. Он развернул их, поднес к струящемуся снаружи свету. На мятой бумаге явно выступила надпись «не дозволено». Второй ответ был тоже «не дозволено».
…Вознеся молитву, он перешел ко второму гаданию, испрашивая разрешения на то, чтобы «тайно уничтожить мечом злокозненных министров». Он проделал те же действия, на этот раз к священным полосам прилип только один шарик из четырех, внутри оказалась надпись «не дозволено».
Товарищи, встретившие вернувшегося Отагуро, склонили головы, так как вопрошали о божьей воле, один Харуката Кая, не опуская сурового взгляда, смотрел прямо в бледное, покрытое потом лицо Отагуро. Тридцативосьмилетний Кая про себя твердо решил, что если на то будет божья воля, он один покончит с собой на глазах властей.
Отагуро молчал. Наконец старший по возрасту Уэно задал вопрос и узнал, что их намерения, ни одно, ни другое, не получили одобрения богов.
Боги не позволяли им действовать, однако это не поколебало общей воли посвятить свою жизнь стране и императору. Они решили горячо молиться и ждать, когда боги изменят свою волю, а пока поклясться перед алтарем в том, что посвятят жизнь общему делу: все вернулись в молельню, сожгли перед алтарем бумагу с текстом клятвы, бросили пепел в воду из священного источника и один за другим выпили ее.
Слово «Союз» в названии «Союз возмездия» употреблялось в отношении сельских общин Кумамото, местных организаций, в которых воспитывался самурайский дух, такие, например, как «Союз Цубои», «Союз Ямасаки», «Союз Кёмати».
Патриотов, последователей Оэна называли «Союзом возмездия» не только поэтому. Когда в 7-м году Мэйдзи[27] в префектуральном управлении устраивался экзамен на право занимать должности священнослужителей, члены этой партии, словно сговорившись, на письменном экзамене отвечали: «Когда людские души исправятся и будет процветать монархия, то, как во времена давнего монгольского нашествия, придет возмездие — поднимется вдруг божественный ветер и выметет чужеземцев», и чиновник-экзаменатор в изумлении окрестил их «Союзом возмездия», отсюда и пошло.
Среди патриотов и молодежь, вроде Цугуо Томинаги, Томоо Ногути, Вахэя Ииды, Сабуро Томинаги, Микао Касимы, даже в быту своим поведением выражали дух партии: ненавидели грязь, страдали от новшеств.
Томоо Ногути, узнав, что телеграф попал в Японию из Западной Европы, решительно отказывался проходить под телеграфными проводами. (Кстати, телеграф появился в Японии в 6-м году Мэйдзи.)
Постоянно посещая гробницу князя Сэйсё, Ногути делал большой крюк, чтобы не проходить под проводами, а если уж не было обходного пути, то раскрывал белый веер и прикрывал им голову. Обычно он держал в рукаве соль: встретив буддийского монаха, человека в европейском платье или похоронную процессию, рассыпал соль, совершая очищение, в этом сказывалось влияние, которое оказывало на молодежь произведение «Драгоценный шнур» Ацутанэ, которое, по слухам, любил читать даже Масахико Фукуока, среди партийных вождей более всех не терпевший книг.
Или Сабуро Томинага: когда он продал право на дополнительное жалованье, деньги за это он получил в управлении префектуры Сирокава в бумажных ассигнациях, и Сабуро, которому не доводилось прежде касаться пальцами бумажных денег, созданных по образу грязных европейских, нес их, зажав палочками для еды.
Учитель Оэн любил грубоватость молодых людей. Многие из них не были столь уж утонченными: восхищаясь луной над полями у реки Сиракавы, они думали, что луна этой ночи — последняя из лун, которую они видят в этом мире, любуясь цветущей сакурой — считали, что это последняя в их жизни сакура. И читали друг другу строчки стихов патриота из Мито Итигоро Хасуды «Держа меч и глядя на луну, я каждый раз думаю: когда-нибудь она взойдет и над моим мертвым телом». По учению Оэна, в царстве теней нет жизни и смерти, а в этом мире жизнь и смерть возникли по воле первой божественной пары бога Идзанаги и богини Идзанами. Однако человек — дитя богов, а потому, если он не будет грешить душой и телом, примет богов и старую мораль, будет честным, чистым, праведным, то, перейдя границу смерти и разрушения тела, он сможет подняться на небо и стать богом. Наставник Оэн возглашал «След парящей в небе белой птицы, невидимый, остается в этом мире».
В феврале 7-го года Мэйдзи случился мятеж в Саге — партия сторонников вторжения в Корею взялась за оружие. Солдат из гарнизона Кумамото тоже послали на усмирение, в крепости на какое-то время осталось около двухсот человек. Отагуро полагал, что такой случай нельзя упускать.
В душе Отагуро уже созрел план того, как полностью изменить вредную политику власти. Конкретно этот план предполагал создание добровольческой армии для очищения императорского двора и установления монархии, начинать же следовало с атаки гарнизона в Кумамото, потом собрать в крепости сторонников, снестись с единомышленниками в других районах и большой армией двинуться на столицу. Первым шагом было нападение на гарнизон. Заговорщики должны были использовать редкий момент — отсутствие солдат.
И тогда Отагуро во второй раз путем гадания пытался выяснить божественную волю.
Отагуро, как и прежде, после нескольких дней поста, явился к алтарю и, поводя священным шестом, напрягая все силы, совершил действо.
На этот раз не было раскаленной летним солнцем тьмы. В главном храме тело охватывал холод ранней весны. Наступил рассвет: с заднего двора донесся крик петуха. Крик, огненной молнией разорвавший утренний сумрак. Душераздирающий крик. Он напоминал кровь, хлынувшую из разодранного горла ночного мрака.
Хирата Ацутанэ очень много писал об осквернении смертью, по поводу же осквернения кровью он ограничился несколькими замечаниями, связанными с потерей крови. Боги примут кипение чистой крови, той, которая очистит императорский двор. Молитва Отагуро была расцвечена сиянием карающих мечей и видениями летящей во все стороны крови. Что-то чистое, честное, справедливое синей полосой далекого моря утвердилось в тех, кто платил своей кровью.
Пламя лампад, горевших на алтаре, колебалось от залетавшего со свистом утреннего ветра. Дуновение воздуха, поднятое священным шестом, которым поводил Отагуро, почти задуло язычки. Боги смотрели испытующе. Смертным было недоступно, чем боги мерят их поступки. Что выпадет, чем закончится гадание — ведомо только богам.
Отагуро снял бумажный шарик, прилипший к священной полоске, развернул его и прочитал у огня: «Не дозволено»…
Патриотам из «Союза возмездия» не были чужды чувства или юмор. Молодые люди жаждали принять смерть, но их повседневная жизнь была такой же, как и у обычных людей их возраста.
Харухико Нумадзава был необычайно силен физически: знал разные виды борьбы; как-то он толок во дворе рис в ступе, и хлынул ливень, так он сгреб ступу и пестик, втащил их в дом и продолжал свое занятие.
Хиронобу Саруватари обожал свою двухлетнюю дочь Умэко, — вернувшись как-то вечером под хмельком, он положил рядом со спящей девочкой бутылочку для сакэ и прошептал: «арбуз, арбуз»; сонная Умэко, которая очень любила арбузы, погладила бутылочку. Жена Саруватари — Кадзуко со смехом заметила: «Всегда говорите, что нельзя обманывать даже детей, а сами…», так Саруватари, раскаявшись, бросился не в сезон искать арбуз, купил и принес Умэко.
Кисоу Онимару, большой любитель выпить, когда-то вместе с Хиконари Каваками провел за государственное преступление год в тюрьме, в передачи ему клали мороженый соевый творог тофу, залитый сакэ. В новый год он просил передать побольше, и когда надзиратель сказал, что от деревянной коробки слишком уж шибает сакэ, ответил ему, что мороженый тофу варят в сакэ.
Еситаро Тасиро был почтительным сыном: врач рекомендовал его отцу есть говядину, и Тасиро каждый день отправлялся на скотобойню в Камикавару покупать отцу мясо, к которому члены «Союза возмездия» питали наибольшее отвращение, как к чему-то скверному. Однако в лето восстания, когда отец решил его женить и, не посоветовавшись, уже подыскал невесту, Ёситаро со слезами на глазах отказался. Ведь в душе он уже решил умереть.
Томоо Ногути был по природе честным человеком, литературу не жаловал, но зато был настоящим воином, особенно преуспел в стрельбе на скаку из лука: каждый год весной и осенью на смотрах военных искусств, проводимых в дворце владетельного князя, он попадал в цель сто раз из ста, ни разу не промахнувшись.
И еще он всегда держал обещание: как-то в разговоре его собеседник посетовал, что не приобрел редьки и остался без солений, так в ту же ночь Ногути стучал в ворота его дома, притащив вместе с младшим братом кадку литров на семьдесят с маринованной редькой.
Летом 7-го года Мэйдзи советник губернатора префектуры Сирокава — Нагасукэ Ясуока — назначил синтоистскими священниками в большие и малые храмы префектуры деятелей «Союза возмездия».
В императорский храм Сингая к главному жрецу Томоо Отагуро младшими священниками были назначены Томоо Ногути и Вахэй Иида, в храм Нисикиямы — главным жрецом Харуката Кая, а младшими священнослужителями Ясухиса Киба, Дзюкки Ура и Тадацугу Кодама. Таким образом, товарищи по союзу оказались на службе в пятнадцати храмах, подлинное благочестие новых священнослужителей в повседневной жизни добавляло веры людям в тех краях, и вместе с тем храмы в каждой местности становились штаб-квартирой или отдельным гарнизоном движения.
Никто из членов «Союза возмездия» не похоронил прежних стремлений, почитание земных и небесных богов их волновало прежде всего как государственная проблема, и чем дальше шло время, тем больше их возмущала политическая ситуация, столь далекая от того мира, куда, как это проповедовал Оэн, должны будут вернуться древние боги.
В 9-м году Мэйдзи[28] был нанесен сокрушительный удар по их забрезжившим было надеждам. Вышел указ о прекращении ношения оружия, опубликованный 18 марта, а за ним последовал указ, предписывающий носить короткую стрижку, который направили местным властям. Советник губернатора Ясуока это тщательно исполнил.
Отагуро, чтобы как-то приглушить негодование молодежи, объяснял, что если нельзя носить меч на поясе, то его можно будет носить в мешке, но не мог утихомирить возмущенных. Молодые люди явились к Отагуро и потребовали ответа, когда же им будет позволено отдать жизнь за правое дело.
Если их лишат мечей, у них не останется оружия, чтобы защитить почитаемых ими богов. Союз упорно претендовал на роль новой армии богов. Преданность богам выражают богослужениями, защищают богов верным старинным мечом. Если их лишат мечей, то японские боги, на которых новое правительство смотрит свысока, станут идолами бессильной веры темной толпы.
С недавнего времени юноши начали чувствовать, что боги, о которых их учитель Оэн говорил как о чем-то близком, боги, которые зажгли огонь в их сердцах, с каждым месяцем, годом низводятся с прежних высот, сталкиваются с тяжелым временем. Явственно наблюдалась тенденция превратить этих богов, умаленных, приниженных, потускневших, воспринимаемых в христианских странах как атрибуты темной веры, а потому ослабляющих идеал единства религиозной и светской власти, в бессильных божков, оставить их жить в реках или ветре, подобно мушке-поденке, живущей в тростнике.
И теперь меч должен был разделить участь богов. Страна уже не может положиться на защиту воина, который носит за поясом отблеск бессмертия своей отчизны. Созданная по проекту Аритомо Ямагаты армия перестала быть армией, в которой есть место старому самурайскому сословию и в которую человек идет добровольно, чтобы защищать страну; она отдалилась от традиций, стала по европейскому образцу профессиональной, соединившей разрушение сословной системы с системой призыва. Японский меч заменили саблей, теперь он потеряет свою душу, ему уготована судьбой быть просто украшением, может быть, произведением искусства.
В это время Харуката Кая оставил должность главного жреца храма в Нисикияме и направил властям префектуры пространный, содержащий не одну тысячу знаков доклад о ношении меча, который следовало передать в правительство. Это была классическая поэма, воспевавшая японский меч, текст, написанный кровью сердца.
«Доклад императору по поводу опубликования указа, запрещающего ношение меча»
Ваш нижайший поданный Харуката осмеливается нарушить августейшее спокойствие по поводу указа, направленного в марте сего года государственным советом всем членам совета старейшин. Указ сей последовал за номером 38 и запрещает ношение меча во всех случаях, кроме как предписанных парадной военной формой или формой полицейских чинов. На земле народа и богов, в совсем особой стране, что создал блистательный император Дзимму, презрев чувства тех, кто движим любовью к отечеству, сей орган в нетерпении 21 апреля послал указ властям Кумамото, где всем службам разъяснения были даны незамедлительно. Об этом говорили тихо, но мнения разошлись, в местных управлениях обсуждали долго и трудно, и наконец 7 июня до нас довели текст данного указа; его формулировки нарушают приличия, принятые в цивилизованном обществе, или сделаны небрежно; мои доводы и обращения не приняты, я же, после знакомства и изучения сего указа, движимый любовью и преданностью, в этот напряженный момент отваживаюсь почтительно изложить свое скромное мнение».
Это вступление переполняли с трудом сдерживаемые гнев и горечь, бесконечные любовь и преданность.
«Позволю себе заметить, что ношение меча страны императора Дзимму — обычай, присущий Японии с глубокой древности — века богов, меч сыграл огромную роль в деле защиты государства, становления и процветания императорской власти, почитания небесных и земных богов, избавления от чар, усмирения междоусобиц; меч в высоком смысле слова сохраняет спокойствие в стране, а в обычном смысле — оружие самозащиты; с этим обязаны считаться те, на ком лежит ответственность за воспитание в людях уважения к богам и любви к отчизне, воинская доблесть немыслима в человеке, у которого отнимут меч».
Подобным образом Харуката, ссылаясь на авторитеты, показывал, какое значение придавалось мечу в истории Японии со времен древних хроник «Кодзики» и «Нихонсёки» и как меч способствовал укреплению японского духа; пользуясь случаем, он толковал причину того, отчего именно ношение меча, безотносительно принадлежности к сословию — воины, земледельцы, ремесленники, торговцы, — отвечает законам божественных правителей.
«Однако по городу ходят слухи, что после выхода указа, запрещающего ношения меча, один из высших армейских чинов подал доклад императору, в котором было сказано следующее: то, что в армии есть люди, которые носят иностранное/чужеземное оружие, касается исключительно армии; говорили, что министр после долгих размышлений решительно отказался от слов армейского чина; те, кто давал рекомендации, знают о ложности ходячих слухов, армейский начальник же рассчитывает на доброту и суровость, снисходительность и строгость могущественного императора — потомка богов, он считает, что те, кто находится на военной службе, расправят крылья, другими словами, в стране, где меч предоставляют по временному указу, усилится военная мощь армии, умножится число планов, выработанных на правительственных совещаниях, немедленному осуществлению этого препятствуют политики, и я намерен способствовать расцвету национального престижа, который подавит и отбросит все, что нам мешает…
…Глядя вокруг, чувствуешь, что национальный престиж страны императора Дзимму неизбежно продолжает падать, раз уж так бесполезны те, кто, отдав государству все душевные силы, желают, чтобы это оценили, — они бессмысленно тратят время, сейчас действительно для благородных людей настал момент, когда нужно приложить все свои мощные, недюжинные старания…
…Сделать всем понятной великую справедливость императорского указа об отмене системы кланов и упразднении старого административного деления, утвердить свои моральные обязательства, защитить народ и прекратить противостояние в стране; ведь саморазрушение страны ведет к разрушению личности, презрение к себе вызовет впоследствии презрение к людям».
Кая, которому губернатор необоснованно отказал в представлении его доклада императору, восполнил это словами и выражениями и, составив своего рода петицию, был полон решимости отправиться в столицу, подать ее в совет старейшин и там же совершить харакири. Следовательно, в своих настроениях он был далек от того, чтобы присоединиться к восставшему войску.
С другой стороны, Отагуро, сдерживая пылкую молодежь, которая подступала к нему со своим: «Если уж у воина отобрали меч, ему незачем жить. Когда нам будет позволено умереть?», собрал в Сингае семерых штабных руководителей «Союза» — Морикуни Томи-нагу, Масахико Фукуоку, Кагэки Абэ, Унсиро Исихару, Сётаро Огату, Дзюро Фуруту, Котаро Кобаяси и предложил в создавшейся ситуации следующий план: нужно решительно возглавить единомышленников, которые есть у них в ближних и отдаленных местах, первыми поднять войну за правое дело, вырезать в первую очередь крупных местных чиновников — гражданских и военных и захватить крепость в Кума-мото. Все полностью полагались на Отагуро и в третий раз обратились к богам за предсказанием.
Была глубокая ночь начала лета — мая 9-го года Мэйдзи, когда Отагуро тайно собрал людей в храме.
Совершив обряд очищения, он вошел в святилище.
Семеро его спутников, преклонив колена у первого храма, ждали решения богов.
Из главного храма донеслись хлопки — Отагуро призывал богов.
Руки у худого Отагуро были большими, и хлопки получались сильными; он захватывал в ладони, напоминающие грубо вырезанные в доске углубления, воздух, сжимал его и словно ощущал исходившую оттуда энергию.
Поэтому Томинага, услышав эти звуки, сравнил очищенные постом и омовением хлопки с эхом, отзывающимся глубоко в горах и долинах.
В эту ночь, темную ночь накануне дождя, хлопки раздавались особенно громко, передавая страстную мольбу и чистую веру, представлялись стуком в небесную дверь.
Затем последовала молитва. Глубокой ночью Отагуро своим звучным голосом словно отворял небеса, чудилось, будто на востоке светлеет. Прямой линией виделась из отдаленного первого храма спина в белой одежде, и голос казался мечом, разрубающим зло.
«…Так слышал, начинаю с императоров, потомков богини Аматэрасу, во всех странах поднебесья, коль есть грехи, я очищаю, изгоняю их, подобно тому, как ветер разгоняет облака в небе, освобождает нос и корму корабля, стоящего в гавани, и выталкивает его на равнину моря; подобно тому, как острый серп расчищает густые заросли…»
Семеро, затаив дыхание, пристально следили из первого храма за ритуалом. Если и сегодня боги не согласятся, они навсегда упустят шанс изменить порядок в стране.
Молитва закончилась, и наступила тишина. Покрытую высокой шапкой голову Отагуро поглотил мрак — он молился, распростершись на полу.
Храм, в котором ждали его спутники, примыкал к полю: запах молодой травы, росшей вокруг храма, запах удобрений, аромат цветущих деревьев, смешиваясь, тяжело висели в воздухе, их разносил слабый ветерок. Фонарей не было, поэтому не слышно было шуршания крылышек слетавшихся на свет мошек.
Неожиданно взорвалась тьма под крышей, раздался вскрик, словно прыгнула кваква.
Семеро переглянулись. Этот вскрик мог кого угодно привести в трепет.
Вскоре горящую в храме лампаду заслонила тень поднявшегося с пола Отагуро, и в звуке шагов, направлявшихся в их сторону, ожидавшие почувствовали счастливое предзнаменование.
Отагуро возвестил, что боги одобрили их план. Теперь их союз, их партия становились армией богов уже по-настоящему.
Отагуро разослал соратников по разным местам в стране: он решил тайно связаться с единомышленниками или найти потенциальных сторонников в Цукуго и Янагаве, Фукуоке, Минамитоми и Такэде, Цурусаки, Симабаре, а также Саге и Нагасу, до семнадцатого числа поститься, совершать общие молитвы и просить богов изъявить свою волю по поводу даты выступления и устройства армии.
Боги сразу возвестили дату — «8 числа девятого лунного месяца, в час, когда луна зайдет за край горы», о том, как организовать войско, тоже спрашивали богов.
Было решено разделить всю армию на три отряда, а первый отряд на пять групп: первая группа под предводительством Кадзуки Такацу атакует резиденцию командующего гарнизоном в Кумамото генерал-майора Масааки Танэды, вторая, возглавляемая Унсиро Исихарой, уничтожает семью начальника штаба гарнизона подполковника артиллерии Сигэнори Такаси-мы, третья — ею руководит Кагэдзуми Накагаки — нападет на дом командира третьего пехотного полка подполковника Томодзанэ Ёкуры, четвертая группа, во главе которой стоит Ёситоки Ёсимура, вторгается в резиденцию постоянного губернатора Кумамото Нагасукэ Ясуоки, пятая — ее поведет Дзюнки Ура — вырежет семью Ёсинобу Отагуро — главы местного совета. Эти тридцать с небольшим человек и составили первый отряд. План предполагал, что группа, одолев противника, подает сигнал огнем и соединяется с отрядом.
Следующий отряд — под предводительством То-моо Отагуро и Харукаты Каи — должен был стать главной силой, ему будут оказывать всяческую поддержку, прежде всего Кэнго Уэно и старейшина Кюдзабуро Сайто, из руководства — Кагэки Абэ, Сётаро Огата, Кисоу Онимару, Дзюро Фурута, Котаро Кобаяси, Ёситаро Тасиро, а также Гоитиро Цуруда и другие славные воины, этот отряд атакует шестой артиллерийский полк. В отряде было семьдесят человек.
Третьим отрядом поручили командовать штабным Морикуни Томинаге и Масахико Фукуоке, которым следовало использовать поддержку и опыт старейшины Масамото Айкё, а также Цунэби Уэно, Гэнго Сибутани, Томоо Ногути, отряд нападет на тринадцатый пехотный полк. Всего в отряде набралось более семидесяти человек.
Проблема состояла в том, что Харуката Кая все еще не соглашался примкнуть к восстанию.
По натуре он был человеком необычайного мужества с обостренным чувством справедливости, лицо его так и дышало искренностью. Он слагал стихи и обладал явным талантом писателя, искусно владел мечом. Его участие в готовящемся восстании существенно влияло на моральное состояние в партии, поэтому все члены руководства, начиная с Томинаги, настойчиво пытались объяснить ему это, и когда он наконец объявил, что присоединится к выступлению, если на то последует божественное соизволение, до выступления оставалось каких-нибудь три дня.
Кая уже оставил должность священника, поэтому обратиться к богам с вопросом, как поступить самому Кае, поручили Дзюнки Уре. В храме, вознесшемся ввысь на плато горы Нисикияма, откуда открывался вид на горы Кинбо на западе и Асо — на востоке, Ура сосредоточенно приступил к гаданию. Божья воля выразилась в выборе «Иди». Кстати, раньше, по поводу намерений Кая явиться с письменным докладом императору в совет старейшин и покончить там с собой, боги отвечали «не дозволено».
Кае трудно было занять определенную позицию именно потому, что он был убежден — боги, разумея много лучше, чем лично он, посылая его на эту безрассудную, с ничтожными шансами на успех битву, очевидно, готовят ему, раскинув там чистое, без единой морщинки белое полотно, некое торжество. И он без всяких колебаний принял божью волю.
Как же партия заговорщиков готовилась к борьбе?
Главным делом для них были ежедневные и еженощные молитвы о помощи, обращенные к небу. В храмах тех мест, где жили заговорщики, соратники были заняты ежедневными молитвами.
В гарнизоне, который им предстояло атаковать, было две тысячи солдат, а выступить собиралось менее двухсот человек. Старейшина Кэнго Уэно предлагал запастись огнестрельным оружием, но его товарищи наотрез отказались пользоваться грязным оружием чужеземцев, и на вооружении у них были исключительно длинные мечи и копья с широким наконечником.
Но все-таки, чтобы поджечь казармы, они тайно изготовили несколько сот зажигательных бомб. Бомбы были сделаны из двух склеенных пиал, наполненных смесью пороха и гравия, с прикрепленным к ним шнуром, который следовало поджечь. Для этой же цели Масамото Айкё тайно закупил большое количество керосина.
А как у партии обстояло дело с обмундированием? Среди заговорщиков были люди, закованные в шлем и воинские доспехи, были одетые в кольчужный набрюшник и высокую шапку, но большинство носило обычную одежду с короткими штанами и два меча на поясе; у всех были белые налобные повязки и белые шнуры, чтобы подвязывать рукава, на плече прикреплен белый лоскут с иероглифом «победить».
Но куда важнее оружия, важнее стягов был символ веры — копье, который нес Томоо Отагуро. Отправляющийся на битву Отагуро нес за спиной священное копье бога войны из храма Фудзисаки Хатимангу — это был незримый предводитель восставших. Их тайный вождь. Это было как завещание Учителя.
Когда в молодые годы наставник Оэн получил известие об американских кораблях, вошедших в залив Урага, и, пылая негодованием, отправился в экспедицию на восток, он нес этот самый символ веры.
Дом старейшины Масамото Айкё, выбранный для общего сбора партии заговорщиков в ночь восстания, находился позади храма Фудзисаки Хатимангу, защищенного аллеей высоких лавров на террасе с западной стороны у второй линии укреплений старой крепости, и вплотную примыкал к расположению гарнизона Кумамото. Чтобы толпа в двести человек, да к тому же полностью вооруженных, не бросалась в глаза, заговорщики стали в сумерки собираться небольшими группами в разных местах, а потом уже под покровом ночи по двое, по пятеро пробирались к месту общего сбора.
Отсюда в свете луны 8 дня девятого лунного месяца был виден силуэт крепости, заслонявшей вечернее небо. В центре возвышалась облитая лунным светом главная башня, справа скромно примостилась малая башня, влево тянулись большой зал и ровная линия внутренних помещений, а дальше круто взмыла вверх тень башни в Уто. Вправо от центра на конце неровной линии строений немного выдавались трехъярусная вышка и башня любования луной, в лучах ночного светила влажно блестела черепица. Отделенные рвом от башни любования луной казармы артиллерийского полка, которые должен был атаковать второй отряд, спали на плацу, где росли деревья сакуры.
Луна зашла.
Раньше других выступил первый отряд: он должен атаковать резиденцию командующего. Только что пробило одиннадцать. Небо было усыпано звездами, трава на плато Фудзисаки облита росой. Следом в направлении казарм артиллеристов отправились Отагуро и Кая со вторым отрядом, и тут же в направлении казарм пехотного полка выступил третий отряд.
Семьдесят человек из второго отряда — главной ударной силы, — поднявшись на холм, сразу разделились на две группы и приготовились ворваться на территорию казарм через восточные и северные ворота, И те, и другие ворота были заперты.
У восточных ворот Вахэй Иида и Ёситаро Тасиро отважно полезли на стену. Молодые, оба искусные фехтовальщики, они с криком «Первый пошел!» спрыгнули во двор и закололи солдат, несших караул. Следом ограду преодолели Котаро Кобаяси и Тададзиро Ватанабэ, но Тасиро уже нашел в расположенной поблизости кухне пестик, выбил им болты и распахнул створки ворот. Отряд лавиной хлынул во двор.
Канго Хаями повалил часового, стоявшего у первого здания, и связал его. Он собирался использовать часового как проводника по территории.
В тот же час пали и северные ворота: части отряда соединились, и восставшие с ликующими криками кинулись на штурм казарм.
Спавшие глубоким сном солдаты были разбужены воинственными криками и насмерть перепугались, увидав пляшущие в темноте обнаженные мечи. В панике они пытались укрыться в разных уголках казарм. Дежуривший в эту ночь штабной офицер — младший лейтенант Кэйити Сакатани — выскочил из комнаты, располагавшейся на втором этаже, и попытался саблей отразить занесенный над ним меч, однако был ранен и бежал через заднюю дверь.
Укрывшись в тени деревьев, он наблюдал за событиями. Лишившись командира, солдаты и унтер-офицеры пытались бежать, они и не помышляли о сопротивлении. Тут из восточной казармы поднялись языки пламени, повалили клубы черного дыма, из окон стали выпрыгивать солдаты и, преследуемые грозного вида повстанцами, рассыпались по двору. Видя все это, молодой офицер лишь скрежетал зубами.
Казармы подожгли, плеснув керосина и бросив зажигательную бомбу, Вахэй Иида и Котаро Кобаяси — восточное здание, а Кацутаро Комэмура — западное. Спичек, чтобы запалить шнур, у них не было, и они спрашивали у товарищей: «Фосфора нет? Фосфора нет?» «Фосфор» — так они называли спички.
Младший лейтенант Сакатани, избегая мест, освещенных разгорающимся огнем, побежал в гарнизонный госпиталь и быстро перебинтовал рану на правой руке. Вернувшись назад, он пытался взять в свои руки командование, ругая на чем свет стоит попадавшихся ему на глаза солдат и унтеров, но те были в такой панике, что не слушали приказов. Когда же несколько человек, немного придя в себя, двинулись было за лейтенантом, подскочил, заметив это движение, Кюдзабуро Сайто, мастерски владевший копьем.
Сакатани, зажав в раненой руке саблю, пытался отразить удар, но тут же повалился на землю, пронзенный грозным оружием Сайто, всё, что он успел, — вскрикнуть с досадой. Это был первый из убитых офицеров правительственных войск.
В это время Ёситоки Ёсимура с четвертой группой первого отряда тяжело ранил губернатора Ясуоку, но не довел дело до конца — оставил губернаторскую резиденцию и бросился через мост в крепость, где разгорался огонь и слышались боевые крики. Навстречу ему попался преследовавший врага Кагэки Абэ, и Есимура узнал, что при атаке в группе был убит семнадцатилетний Мотоёси Айкё. Так был открыт счет потерям «Союза возмездия».
В артиллерийских казармах не было винтовок. Не успевшие спастись бегством солдаты или сгорели, или были зарублены движущимися в грозном танце мечами: землю устилали трупы. Кисоу Онимару, без устали работающий мечом, увидав Ёсимуру, расплылся в улыбке и, глядя, как отражается в обагренном кровью мече пламя, охватившее казармы и ярким светом озарившее все вокруг, ликующе прокричал: «Вот вам и сила гарнизонных войск!» Огонь выхватил из мрака его фигуру, залитую вражеской кровью. Онимару снова бросился преследовать противника. Артиллерийские казармы были полностью уничтожены, уже через час здесь победа мятежников стала очевидной.
Когда Отагуро и Кая выступили со своим отрядом, они уже по дороге, у второй линии укреплений увидели, что и над казармами пехоты небо освещено полыхающим внизу пожаром.
Кая понял, что бой там в самом разгаре, крикнул: «Идем на помощь!», и все согласились. Огонь над павшими артиллерийскими казармами, крепость, черным силуэтом выступавшая на фоне ярко-алого неба, горящие квартал Ямадзаки и деревня Мотояма — языки пламени, поднимавшиеся со всех четырех сторон, говорили об ожесточенной битве, которую вели его соратники; ему казалось, что он видит в этом огне фигуры, размахивающие обнаженными мечами, фигуры своих товарищей, долгие годы хранивших верность друг другу. Ради этого дня они сносили нестерпимое и тайно точили мечи. У Отагуро в груди билась отчаянная радость: «Мы сделали это, сделали!» — шептал он.
А Морикуни Томинага, Масамото Айкё, Масахико Фукуока, Хитоси Араки и еще семьдесят человек из третьего отряда выступили с территории храма фудзисаки одновременно с главными силами — отрядом, ведомым Отагуро и Каем. Объект их атаки — третий пехотный полк — дислоцировался в восточной части второй линии укреплений, храм же находился на ее западном конце. Силы противника составляли около двух тысяч человек.
Западные ворота в казармах пехотного полка тоже были крепко заперты, поэтому двадцатилетний Харухико Нумадзава взобрался на стену и с криком «Первый пошел!» спрыгнул внутрь, за ним последовали еще несколько молодых повстанцев. Стоявший на страже у ворот солдат бросился было во двор подать сигнал тревоги, но был зарублен до того, как успел извлечь звук из горна.
Хитоси Араки запасся веревочной лестницей. Забросив ее на стену, он приготовился взобраться вверх, но по ней уже карабкались несколько человек, и веревка, не выдержав тяжести, оборвалась. Верный слуга Араки, Кюсити подставил плечи, несколько бойцов, один за другим, с его плеч одолели преграду и изнутри распахнули створки ворот. Отряд с воинственными криками бросился в атаку.
Масахико Фукуока, орудуя деревянным молотом, вышибал двери в казармах, а другие бросали внутрь зажигательные бомбы: огонь мгновенно охватил помещения первой, второй и третьей рот. По тогдашнему уставу в мирное время солдатам боеприпасы не выдавались, поэтому из оружия у них оказались только сабли и штыки винтовок.
Ни младшие командиры, ни солдаты не владели приемами, с помощью которых можно было бы противостоять воинственным крикам, языкам пламени, клубам черного дыма. Майор из штаба, несший в эту ночь дежурство по полку, был зарублен до того, как успел поднять солдат в контратаку, тела убитых, в одних рубашках или полностью обнаженные, валялись повсюду. Младшего лейтенанта Коно, оставшегося в одиночестве и ожесточенно отбивавшегося саблей, закололи вместе с двумя спешившими ему на помощь унтер-офицерами.
И именно в этот момент третья группа из первого отряда, которая, атакуя резиденцию подполковника Ёкуры, дала самому подполковнику скрыться, вступила на поле боя через ворота второй линии укреплений и соединилась с третьим отрядом — это еще больше подняло боевой дух атакующих.
Однако пехотинцев было значительно больше, чем прежде артиллеристов. Орудуя мечом, можно одолеть не так уж много врагов. В разных уголках казарм метались в панике подвергшиеся внезапной атаке солдаты, но для того, чтобы полностью повергнуть врага, требовалось время. Солдаты успеют прийти в себя, стряхнут оцепенение, осознают свое положение. Прием с зажигательными бомбами, напугавшими вражеский лагерь, теперь работал против восставших. Когда разгоревшееся пламя ярко, как днем, осветило все вокруг, сразу сделалось очевидным, что нападавших всего небольшая кучка.
Осознав это, один из младших офицеров прокричал команду и скомандовал солдатам занять оборону, став спина к спине к ощетинившись штыками. В ответ старейшина Масамото Айкё стал орудовать своим излюбленным оружием, к нему, вооруженные копьями, присоединились еще человек десять. Солдаты почти сразу же разбежались.