— Зовите как хотите. Я могу попробовать частично блокировать чаровую решетку печатей, сделав выброс узконаправленным.
— И структурированным? Брешь-флейта?! Исход маны из точки наименьшего сопротивления? Гениально, сударь!
— Было бы гениально. Если бы я раньше хоть раз проделывал такой фокус…
— Придется импровизировать. Готовых решений нет.
— Господа, сколько мне еще?..
— Терпите, милочка, терпите. Вы сами почувствуете, когда все закончится. Ага, фаза изгнания в разгаре… ускоряю до максимума… Проклятье, будь мы в Чурихе, в моей лаборатории…
— Ой-ей-ей! Мамочки! А-у-у-у-у-у!..
— Анри, у вас в роду хомолюпусов не было?
— Что? Ах, вы шутите! Шутите, барон, шутите еще, прошу вас! Мне так легче.
— Прошу прощения за дурацкую остроту, но я очень испугался за вас…
— Нет, правда, легче…
— Есть пенетрация. Хассур инитаре нисус! орг\'хам мори…
— Н-не бей, дяденька! Я больше не б-буду!..
— Это диббук! Диббук на свободе! Шестая печать… проклятье, я не успеваю…
— Больно!.. больно-о-о!..
— Держитесь, Анри!
— Держись, Мария!.. я сейчас…
— Хендрика, обожди!.. еще рано…
— Я больше не б-буду!.. не буду я… не буду…
***
Хищник-рассвет вцепился в ослабевшую ночь, как птенец грифона — в черного барана. Отливая перламутром, острый клюв рвал добычу; клочья блеклой тьмы летели во все стороны, текла кровь, впитываясь в землю, не успевая потемнеть и свернуться в распадках. Царским пурпуром пылало озеро, а грифон ярился за Титикурамбой, поднимаясь в небо, безжалостный и ненасытный. Криптомерии шептались с белоствольными соснами, осуждая вызывающую роскошь щеголих: златых лиственниц. Мох у подножия деревьев сверкал каплями росы. Из гнезд, похожих на кошельки, плаксиво мяукали иволги, подражая весеннему хору котов. Иволгам было чего бояться: их гнездовья суеверные люди часто подвергали разорению, считая, что подлая птица каждое утро пьет по три капли крови у вампиров. Упыри для этого якобы перед рассветом являлись к дереву, дабы иволги, редко спускающиеся на землю, могли рискнуть и насладиться.
Чепуха, конечно, но дурак верит, а птица плачет.
Над иволгами в кустах звонко хихикали завирушки, тряся охристыми хохолками. Сплетницы и насмешницы, завирушки представляли, как в кадавральню по утрам уныло тащится процессия сонных вампиров, радуя пернатых кровопийц, — и клевали багряные ягоды дружинника с особым намеком.
— Не извольте беспокоиться преждевременно, сударыня!..
— А я вам еще раз повторяю, сударь: если вы явились сюда снести нам вторую башню из трех, то я уполномочена заявить…
— Оставьте башни в покое, сударыня!
— …категорический протест! И это вы, уж пожалуйста, оставьте наши башни в покое…
Скальные пики над озером, подсвеченные на манер розовых бутонов, отражались в воде зыбкими, едва уловимыми тенями. Кусачий ветерок, вспомнив, что на дворе осень, а стало быть, скоро начнутся долгие дожди, бегал по склонам взапуски с шорохом пробудившихся кустов. Врываться в кадавральню он опасался: дрейгурам на рассветную прохладу плюнуть и растереть, а озябший некромант — человек недобрый, может и в склянку запереть. Шлепнет печать, бросит в озеро — сиди в склянке, бултыхайся, пока случайный рыбак не вытащит тебя неводом или прилив не разобьет стеклянную темницу о камень…
Деловитый полоз шуршал в траве, ища местечко потеплее.
— Позвольте мне пройти, сударыня! Иначе я буду вынужден…
— Применить силу? К даме? Разумеется, чего еще ждать от боевого мага трона! — элефант в посудной лавке и тот деликатней…
— Сударыня, если бы я не так спешил, я бы с удовольствием опроверг ваше предубеждение! К сожалению…
— А уж я как сожалею, сударь! Мы ни разу не встречались с вами в обстановке, более располагающей…
Анри спустилась от домика по дорожке, посыпанной белым песком, ориентируясь на звук скандала. Идти ей пришлось недолго: у парадного входа в кадавральню Наама Шавази, Сестра-Могильщица, препиралась с могучим атлетом в одной набедренной повязке, отчего атлет слегка походил на свежего дрейгура. За спиной Просперо Кольрауна мерцал средних размеров смерч: блиц-дромос не спешил захлопнуться, преодолевая сопротивление взбаламученного астрала. Все-таки Кольраун был большим мастером — самой вигилле ни за что не удалось бы держать «створки» портала открытыми при таких возмущениях сфер.
— Генриэтта! — обрадовался боевой маг. — Как кстати! Скажите этому прелестному церберу…
— Что вы здесь делаете, Просперо?
— Ну вот, и вы мне не рады, — радость сменилась искренним огорчением. — Интересно, почему мне редко бывают рады? Постойте, постойте…
Анри послушно остановилась: игнорировать Кольрауна было рискованно.
— С вами, значит, все в порядке?
— Со мной все в порядке, — кивнула вигилла.
— А у меня с тобой прервалась связь, — боевой маг трона присел на врытый в землю чурбан, экономя силы. Похоже, он устал, сражаясь со штормом в Вышних Эмпиреях. Иначе Просперо никогда не перешел бы с Анри на «ты» при посторонних. — Я проснулся, лежу, думаю: что же должно произойти, чтобы нарушить фасцинативную связь между людьми нашей квалификации? Думал-думал, ничего не надумал, открыл блиц-дромос и пошел тебя спасать…
— А вы не хотите спасти меня? — предложила Наама Шавази, приспуская с левого плеча бретельку ночной сорочки. Пеньюар, накинутый поверх сорочки, обзора ничуть не портил, делая зрелище вдвое пикантней. — Или нас обеих? Думаю, мы обе с удовольствием спасемся в вашей компании…
— Я над этим подумаю, — серьезно ответил Просперо. — Хотя, сударыня, вам будет затруднительно выбрать достойного спасителя.
— Почему?
— Внизу, у озера, из бригадного визитатора высаживается эскадрон конных пращников. У Месропа — я имею в виду председателя Тихого Трибунала — зачесался нос. Анри, ты же помнишь: он подсадил барону «сударика-комарика»… Я говорил Кликуше, что справлюсь один, а он уперся, и ни в какую: конница, мол, решает все! Сударыня цербер, там есть один корнет — очень привлекательный мальчик…
— Всего один корнет? — возмутилась Сестра-Могильщица.
— Простите, ради Вечного Странника! Разумеется, не один. Среди пращников имеются бравые офицеры в достаточном количестве… Пойдемте, Анри, я хочу видеть нашего барона.
Опередив вигиллу, Наама подхватила боевого мага под руку, словно не она минуту назад стеной преграждала ему путь, и увлекла в глубь кадавральни. Торс Кольрауна, впопыхах поднятого с постели, лоснился от пота; раздувая ноздри, красавица-некромантка вдыхала запах идущего рядом мужчины, напоминая волчицу. Неторопливо идя позади, вигилла искренне сочувствовала атлету с его привычкой беречь каждую крупицу телесной мощи… Потом она вспомнила сплетни о любовных извращениях боевого мага — ночь бесед о пустяках, а под утро собеседнице в память подсаживается целый выводок ложных амуралий — и заодно посочувствовала Сестре-Могильщице. Хотя, при ее квалификации… гиблое это дело: дурить голову Номочке…
От озера доносились звуки трубы, ржание коней и неясные команды.
У веранды знакомого домика барон — невыспавшийся, с синяками под глазами — препирался с председателем Тихого Трибунала. Месроп выглядел не лучше: толстяк страдал одышкой, пыхтел во время разговора, но темперамент его по-прежнему был на высоте.
— Конни, хватит врать! Говорю тебе: ты наверняка дернул себя за мочку левого уха!
— Ничего я не дергал!
— А я говорю, дергал!
— Слушай, Кликуша! Я пока еще в трезвом уме и здравой памяти! И помню, за что себя дергаю и когда!
— А почему у меня зачесался нос?!
— Откуда я знаю? К выпивке, наверное!
— Перед рассветом? Конни, мы же условились: если беда, ты дергаешь ухо, у меня чешется нос, я поднимаю эскадрон и спешу на выручку…
Молоденький корнет мялся поодаль, стараясь не попадаться барону на глаза.
Вокруг спорщиков в траве, окружавшей веранду, ползали на карачках гроссмейстер Эфраим и профос Тэрц. Бок о бок с Эфраимом трудился лобастый пес Марии Форзац: са-пэй вынюхивал пропажу. Колченогий пульпидор из-за лубка не мог принять участие в ползании и очень страдал, поминутно интересуясь:
— Ну как? Нашли?!
Гросс отрицательно мотал головой, и поиски продолжались.
— Что ищем? — деловито спросил Просперо Кольраун.
— Медальон! Мой медальон!
Рене Кугут безошибочно угадал в боевом маге человека, на чьи вопросы стоит отвечать. Он вздохнул, украдкой вытер предательскую слезинку и поправился:
— Наш медальон. Он исчез…
Наконец гроссмейстер прекратил рыться в траве, махнул профосу — мол, заканчивай! — и уселся прямо на землю, скрестив ноги. Собака улеглась возле некроманта, проявляя удивительную приязнь к чужому человеку. Лю даже лизнул руку старца темно-фиолетовым языком и зажмурился, когда гросс погладил его по спине.
— Ваше чернокнижие! — позвала Анри. — Я так понимаю, при родах вы находились в вашем достойном отце?
Вигилле не хотелось думать, как посторонние воспримут ее слова.
Кивнув, гросс продолжил гладить собаку.
— Ага, значит, вы — в отце, я — в матушке сударя Кольрауна… Просперо, не обращайте внимания, это строго между нами!.. Сударь Тэрц — в советнике Беркадоре, барон — в своем благородном предке, Рене — в герцоге, мистрис Форзац — в Хендрике Землич…
Широко разведя руками, Анри подвела итог:
— Ваше чернокнижие, а кто же тогда был в вас? Я имею в виду, в юном Эфраиме? Неужели никто?
Гроссмейстер медленно опустил взгляд и уставился на собаку, словно впервые обнаружил ее рядом с собой.
— Овал Небес! — прошептал Эфраим Клофелинг, глава Совета Высших некромантов Чуриха. — А я всю жизнь теряюсь в догадках: почему я внезапно избрал некромантуру…
Пес зевнул и задремал, опустив голову на колено старцу.
SPATIUM XXIII. «СЕРАЯ» АРИЯ ГЕРЦОГА ГУБЕРТА из ТРАГЕДИИ «ЗАРЯ» ТОМАСА БИННОРИ, БАРДА — ИЗГНАННИКА
Положи меня, как печать на руку,
Положи меня, как тавро на сердце,
Положи меня, как сухарь в дорогу,
Как грозу на дол, как года на старца.
Положи меня — я уже не встану,
Я навеки здесь, я весь был и вышел,
Облака над кручей от счастья стонут,
Родники под кручей журчат: «Мы — ваши!»
Родники журчат, а вода все слаще,
Облака летят без пути, без ветра,
Если я зову, а меня не слышно -
Положи меня песней безответной…
EPILOGUS
— Ваш лошак, сударыня, сегодня ночью опять приставал к моей кобыле! С гнусными, замечу, домогательствами. Мне жаловался конюх той клиентеллы, где мы останавливались.
— Скажите вашей кобыле, сударь, что она засиделась в девах. Мой Гиббус, конечно, мелок в сравнении с этой вороной дылдой, но жених хоть куда! Завидный жених, с хорошей родословной…
— На кого вы намекаете, сударыня?!
— В смысле?
— В смысле мелкого, но родовитого жениха?
— Полно, сударь! Вам даже в полете шмеля чудятся намеки…
— Не увиливайте, сударыня! Если ваш лошак не дает проходу моей кобыле и вдобавок оскорбляет действием честного конюха, исполняющего свой долг, — это не повод сразу переходить на личности! Хотел бы заметить…
— Нет, это я хочу заметить, что некая светлость третью неделю проходу не дает одной добропорядочной кобыле! — то есть, разумеется, вигилле. Светлость ржет и бьет копытом… А эти дуэли! Кто просил вас вызывать молодого графа де Палена?
— Вы шептались с ним на балу у д\'Артьенов!
— Я составляла ему блиц-прогноз на удачную женитьбу!
— Во время менуэта?! Кокетничая и подмигивая?! Ха! Тысяча инкубов! Я счастлив, что в литтернском отделении Приказа нашлись сабли-болтушки! Опозоренный шестнадцать раз против трех, смазливый щенок живо смылся из города…
— Сударь, вы ревнуете?
— Я? Ни капельки! И твердо намерен вернуться к нашим лошакам… я имею в виду: к вашему лошаку и моей кобыле…
Поездка в Литтерн, на воды, безусловно, удалась. Барон был счастлив, хотя не признался бы в этом на суде под присягой. Скажи ему кто-нибудь, что беседы Конрада с Анри, если слушать со стороны, напоминают вечную перебранку законных супругов — фон Шмуц лишь рассмеялся бы в ответ. Лично барон от таких разговоров получал удовольствие, сравнимое разве что с приобретением флакона редких духов «Сатьянапал Деви», единственного в партии кумхарских благовоний. Иногда он жалел, что в молодости отдавал предпочтение службе, в ущерб забавам сердца, но всякий раз приходил к выводу, что зрелость чувствует острей и наслаждается без спешки, присущей желторотикам.
Он даже предложил Анри выйти за него замуж, но вигилла отказалась. Ей в бароне не нравилось все; ну, почти все. На следующий день, завтракая гренками и вареньем из лепестков роз, Генриэтта Куколь задумчиво сказала, что, возможно, титул баронессы фон Шмуц — достаточная компенсация за ряд личных неудобств. Но тут выяснилось, что барон ночью передумал и решил навсегда остаться холостяком. Завтрак прервался, и Анри три часа с половиной демонстрировала вредному квизу преимущества семейной жизни; потом они поехали к источнику, где барон согласился, что кое-кто все-таки нуждается в опытной и, главное, предусмотрительной баронессе — если Анри согласится осчастливить…
Анри не согласилась, и дело пошло на новый круг.
Временами Конрад думал, что, если однажды они совпадут во мнениях на супружество и все закончится венчальным алтарем в храме Добряка Сусуна, это будет куда скучнее бесконечных ссор и примирений. А Генриэтта утверждала, что ссориться и мириться после сочетания законным браком стократ увлекательней. Короче, тема неизменно находила отклик в двух чутких сердцах.
Получить отпуск обоим удалось лишь поздней весной, и то благодаря покровительству Кольрауна, а также высочайшему вмешательству: его величество Эдвард II подписал указ о награждении барона орденом «Темной Брани» 1-й степени, с лентами и бантами, а в конце указа вставил краткий, не полагающийся по форме, но очень убедительный постскриптум. Ознакомясь с королевским постскриптумом, желчный прокуратор Цимбал проел барону всю плешь, жалуясь на подлость и неблагодарность отдельных обер-квизиторов, но отпуск дал. Каким образом Анри добилась от председателя «двух Т» аналогичной милости, осталось загадкой, только в Литтерн они уехали вдвоем. Знаменитые местные источники, чья вода благотворно влияла на печень и прочие телесные жилы, оказались выше всяческих похвал. Добавим, что печень барона по вечерам изрядно страдала от сухого литтернского хереса, дивного в сочетании с острым сыром «Жильдерец», обросшим густой синей бородой плесени, а прочие телесные жилы Конрада ночью подвергались чрезмерному утомлению.
Утром, значит, были воды, а дальше — как получится.
Там же, в Литтерне, в обществе экзальтированных поклонниц, обнаружился и прославленный бард-изгнанник Томас Биннори. Печень барда, согласно рекомендациям медикусов, нуждалась в целительных водах много больше печени квизитора. Потягивая шипучую влагу, Томас на часок-другой разгонял табун любительниц поэзии, чтобы от души поговорить с «приятными людьми в нашем лице», как любил шутить Биннори в хорошем расположении духа. К творчеству барда Конрад был равнодушен, предпочитая бульварных трубадуров, но ему доставляло удовольствие видеть раскрасневшуюся Анри, возбужденно спорящую с томным поэтом о преимуществах ассонансной рифмы над консонантной. Ради этого он соглашался терпеть назойливый интерес барда к «Делу о сгинувших квесторах»: Томас терзал барона, понуждая вновь и вновь возвращаться к закрытому делу, вспоминая мелочи и детали.
Не получалось отговориться даже тайной следствия: история обрела широкий резонанс, о ней сплетничали на всех углах Реттии — а многочисленным участникам «базара за семью печатями», как выразился Месроп Сэркис, рты не заткнешь.
Избегая лишних подробностей, могущих скомпрометировать высокопоставленных особ, барон удовлетворял любопытство барда. Сам же бард чиркал перышком в записной книжке и уверял Анри, что по возвращении непременно перепишет трагедию «Заря», добавив массу чудесных арий и речитативов.
— Барон, вы прошли мимо златых копей! — восклицал Томас по сто раз на дню. — Дивная, восхитительная тема! Вот скажите: сколько страниц занял ваш отчет о деле? Можете не отвечать, я и сам знаю: много для квизитора, мало для искусства! А я напишу шесть баллад, по числу квесторов, поэму «Губерт и Хендрика» в пяти частях, с прологом и эпилогом, батальную сагу «О доме Ривердейлов», оду «Крепундия», авантюрьетту «Путешествие из Реттии в Чурих» с массой продолжений, лирическую драму «Барон в поход собрался»…
— Зачем так много? — смеялась Анри. Бард не разделил ее веселья.
— Затем, что у меня намечается капитальный ремонт дома. А стерва Франческа, моя бывшая жена, по суду отбирает десятину с каждого гонорара, включая подарки его величества. И потом, я хочу обновить гардероб. А крошка Лизетт — она такая требовательная… Как прикажете выкручиваться, сударыня? Нет, вы спасли меня, честное слово, спасли: эпический цикл «Сто лет одиночества», сериал «Горбатый рыцарь»…
— Ваши саги не будут иметь успеха, Томас, — сказал барон. — В этой истории не было ни единой любовной сцены. А нынешняя публика слишком требовательна: на чистых баталиях и интригах успех не построишь.
— Ах, барон! — комично развел руками бард. — Во многом вы правы. Но мой талант позволяет видеть дальше скучной правды жизни. Поверьте, недостатка в любовных сценах не возникнет…
И Томас Биннори подмигнул смутившейся вигилле.
В конце отдыха барона настигла депеша. К счастью, не служебная, а личное послание — из канцелярии Ордена Зари. К закрытому делу о квесторах депеша отношения не имела. Конрада фон Шмуца, рассыпаясь в любезностях, убедительно просили быть в столице через пять дней — дабы почтить своим присутствием открытие детского приюта, учрежденного Орденом. Барон имел честь оказаться в совете попечителей оного приюта. Хоть бы номинально затребовали согласия, идеалисты драные! Увы, отказаться Конрад не мог: детский приют — дело благородное, а в депеше ясно указывалось, что прокуратор Цимбал, старый лис, — тоже в числе попечителей…
Послание сходного содержания, доставленное шустрым почтовым гением, получила и Анри.
***
— Так что извольте доложить: приехали, господа хорошие!
— Не «извольте», а «позвольте», — не замедлил поправить агитатора дотошный Конрад.
Перебравшись из седла в карету, а из Литтерна — в Реттию, он обрел часть былого педантизма.
— Извиняюсь, сударь, мы в университетах не сиживали. Мы больше на козлах, с кнутом. Позвольте к оплате полбинара и три мона… Что, опять не то сказал? — искренне расстроился кучер, узрев скепсис на лице дворянина и улыбку на губах дамы, которой тот подавал руку, помогая выйти из кареты.
Утешив агитатора звонким полновесным бинаром, фон Шмуц мгновенно забыл о кучере с его словесной путаницей. Потому что испытал сильное потрясение, усиленное кошмарным чувством deja vu. Нет, здание приюта было незнакомо барону. Трехэтажный, в стиле «modern antique», дом: низкие ступени ведут к портику с витыми колоннами, предваряющему вход; высокая дверь с ручками из литой бронзы; фасад с ажурными окнами украшен лепниной; два пузатых балкончика, широкий фронтон, двускатная крыша…
Зато на фронтоне имелась до боли знакомая надпись:
ПРИЮТ ГЕРОЕВ
Соответственно, левая половина здания сияла снежной белизной малабарского мрамора, а правая подавляла непроглядной чернотой дангопейского базальта. Решетка ограды, выкрашенная в те же два проклятых цвета, черно-белые плитки дорожки, ведущей к дому…
Хорошо хоть траву и деревца молодого парка покрасить не додумались!
Рядом тихо охнула Анри. Было от чего: по дорожке к почетным гостям спешил Амадей Вольфганг Трепчик-младший собственной персоной! Физиономия отельера лучилась счастьем высшей пробы.
— Ваша светлость! Госпожа вигилла! Рад, сердечно рад видеть вас в добром здравии! Просим, просим, все только вас и ждут…
— Трепчик, — не выдержал барон, — помилосердствуйте! Вы-то как здесь оказались?!
— Ах, ваша светлость! Я всегда говорил: несмотря на служебную строгость, вы — человек тонкой души! Вам я как отцу родному… Понимаете, в жизни моей случились многие, и весьма радостные перемены! Во-первых, я развелся с Виолеттой…
«Поздравляю!» — едва не вырвалось у Конрада.
— …и женился на Ганечке! Ну, вы должны помнить! — повариха, я с ней еще… хе-хе, дело молодое… Кстати, в отеле мне сделали полный ремонт за счет орденской канцелярии. Спасибо сударю Тэрцу; ах, какой стряпчий, таких поискать!
— Это верно, — кивнул барон. — Таких днем с огнем…
— А потом мне предложили должность управляющего. Здесь, в приюте.
— Сударь Тэрц выхлопотал для вас должность управляющего? — картинно удивилась Генриэтта, шествуя по дорожке под руку с бароном вслед за семенящим Трепчиком.
— Нет, конечно! Запрос поступил из канцелярии Ордена. Мол, убытки возместили, чин-чинарем, а теперь хотели бы воспользоваться вашей деловой сметкой. Я подумал и согласился. Дело благородное: детишкам уход требуется, ласка… Жалованье положили хорошее, грех Вечного Странника гневить…
— А отель? Продали? Закрыли?!
— Отель я на Ганечку оставил. Она у меня умница: немая, а любому языкатому прохвосту сто очков форы даст. И гости радуются, что немая; особенно те, кто меня знавал… вот, прошу в холл, и дальше по лестнице, в залу совета…
К душевному облегчению новоявленных попечителей, «Приют» оказался черно-бел только снаружи. Дверь мягко закрылась за спинами, отсекая двуцветное наваждение, — и на вошедших в залу хлынула волна красок, звуков и ароматов. Бордовый плюш мягких кресел, шандалы со множеством свечей из воска, окрашенного причудливо и броско; пастельно-кремовая тонировка стенных шпалер наводила на мысли расслабленные и меланхоличные. В облаке духов и благовоний отчетливо сквозила струйка хорошего мускателя. Мелодичный звон хрусталя бокалов, приглушенный хор голосов, томный шелест платьев… Потолок залы украшала мозаика: море в барашках пены, человек в лохмотьях, стоя на берегу крохотного островка с пальмой-одиночкой, радостно машет руками, а к островку спешит гордый фрегат на всех парусах, наполненных ветром и подсвеченных розовато-золотистым солнцем.
На вид островитянину-анахорету было лет сорок, и в приютские дети он по возрасту давно не годился.
Но аллегория впечатляла.
— Скоро начнется церемония открытия, — Трепчик еле сдерживал внутреннее ликование, словно его назначили не управляющим, а небесным покровителем приюта. — Не желаете ли бокал вина? Сладостей? Литтернской водички?
— Водички не надо, — барон с задумчивым видом дегустатора втянул носом воздух, на миг воздел очи горе. — Кажется, черный мускатель из Бадандена. И еще… м-м… кто-то пьет розовый эмурийский мускат. Семь лет выдержки.
— О-о, ваша светлость! Ваш нос — достояние отчизны!
— Что скажет Тихий Трибунал? — обернулся Конрад к вигилле.
— Тихий Трибунал интересуется: мускат и мускатель — это не одно и то же?
Барон стал похож на девственницу, которой предложили в обнаженном виде проехаться верхом улицами Реттии. И не ради спасения родины, а за смешные деньги.
— Генриэтта, ты позоришь меня при посторонних! Мускат — вино ликерное, зрелое, с тонами розы, меда и цитрона! А в мускателе есть примесь винограда иных сортов, он на треть кислее, и аромат слабей… Но, замечу, букет мускатов при длительной выдержке ухудшается; что же до мускателей…
— Тихий Трибунал, — перебила Анри вдохновленного оратора, — прост и доступен. Тихий Трибунал говорит «да» мускателю.
Не в силах спорить с очевидным, барон сокрушенно развел руками.
— Значит, мускатель для дамы, и стаканчик рома…
— Двенадцатилетний золотой «Претиозо»! — просиял Трепчик. — Носом не похвалюсь, но память, знаете ли, еще зубастая! Эй, Гастон…
Вскоре, с бокалами в руках, они проследовали к центру залы.
— …Номочка, прекрати есть глазами капитана Штернблада! Он может тебя неправильно понять…
— Ах, Андреа, мне так нравится, когда ты ревнуешь!
— А мне не нравится…
— Скажи, дорогой, а ты мог бы сглазить капитана раньше, чем он отрежет тебе что-нибудь? Нет, не проверяй, я просто так, в теории…
Они чудесно смотрелись рядом: мужественный широкоплечий Мускулюс, чье телосложение как нельзя лучше подходило к фамилии, и статная полногрудая красавица Наама: синие озера глаз, пушистые ресницы, щеки слегка сбрызнуты веснушками — и русая коса до пояса. Малефик ради праздника изменил своей вечной куртке — лазоревый с золотым шитьем кафтан Андреа прекрасно гармонировал с сильно декольтированным платьем некромантки, расшитым по лифу мелким жемчугом.
— Добрый день, господин барон!
— Анри, вы неотразимы!
— Сударыня Шавази! Говорят, вы перебрались из Чуриха в Реттию?
— О да! Между прочим, благодаря Андреа и вам, сударыня Куколь.
— Мне?
— Наше краткое сотрудничество в лабораториях Чуриха принесло плоды куда более значительные, чем можно было подумать. Узкая специализация вредит прогрессу Высокой Науки: на стыках областей лежит столько нового! Принципиально иные подходы, неожиданные ракурсы, побочные эффекты… Короче, ректорат Универмага пригласил меня и Фросю — ну конечно, гроссмейстера Эфраима! — в столицу, прочесть курс лекций по структуральной дрейгурации. А трое профессоров, в том числе и приват-демонолог Матиас Кручек, по обмену уехали в Чурих. Перспективы открываются такие, что…
Глаза Номочки пылали, на щеках проступил очаровательный румянец.
— Его чернокнижие в Реттии?
— Его чернокнижие стоит у окна и пьет шестой кубок вина подряд!
— Простите, мы вас ненадолго покинем…
— Разумеется!
Эфраим Клофелинг был не один. Облачен в длинную мантию академика, гроссмейстер азартно размахивал полным кубком (вино при этом оставалось без движения, словно замерзло до состояния льда), что-то рассказывая Фернану Тэрцу. Рядом с профосом стояла Мария Форзац. Барон с вигиллой с трудом узнали ее: после снятия печатей и исчезновения диббука мистрис Форзац сильно изменилась. Лицо дамы заметно ожило, движения стали свободней, в них возникла плавность; Мария похорошела и, казалось, скинула с плеч десяток лет.
«Груз с души свалился, — думала Анри, глядя на улыбающуюся мистрис. — В прямом смысле слова. Интересно, как она себя чувствует без диббука? Вольной? Или, наоборот, утратившей часть личности? Хотелось бы знать…»
Чего-то не хватало троице у окна.
Ах да, собаки.
— …именно вас, друг мой! Разумеется, не вас лично, а Надзор Семерых в целом. Вы никогда не задумывались, почему характер действий и методы Надзора не меняются в течение веков? Не всем эти методы кажутся правильными, многие считают, что деятельность ордена-невидимки препятствует развитию ряда отраслей Высокой Науки; есть обиженные, есть противники… Пора бы задуматься, тоньше подойти к решению отдельных вопросов. В капитул приходят новые люди, со своими взглядами, идеями, болью, страхами… И тем не менее все остается по-прежнему. В чем причина?
Гроссмейстер сделал многозначительную паузу, отхлебнул глоток вина. Барон с вигиллой остановились в трех шагах, не решаясь прервать монолог его чернокнижия. Слова Эфраима предназначались не им, но гросс вещал в полный голос, слышать его мог любой желающий — что, похоже, ничуть не волновало великого некроманта.
— А я вам отвечу! В именах. В традиционных именах, чужих номенах, принадлежавших отцам-основателям Надзора, которые всякий раз принимают на себя новые члены капитула. Это не проходит бесследно: имя накладывает отпечаток. Нет, вожди Надзора не пересаживают имена в полном объеме судьбоносных вибраций, но частично, в основе… Если можно трансплантировать имя — почему нельзя сделать подобную операцию с другими спутниками личности? С духом? С тенью? Вот я и говорю: номенклатурная традиция Надзора Семерых подтолкнула Чурих…
С пронзительной торжественностью взвыли трубы. В дальнем конце залы, на маленьком подиуме, объявился квартет герольдов Ордена Зари. Как и следовало ожидать, двое — в млечно-белом, двое — в угольно-черном облачении. Звуки труб вторично огласили залу, герольды замерли, и на подиуме возник важный, как ликтор-новобранец, старичок. Внешностью он отдаленно смахивал на графа Ле Бреттэн. «Флаг-канцлер Ордена», — шепнули за спиной. Одет флаг-канцлер был просто, без украшений. Только знаток, каким являлся фон Шмуц, мог по достоинству оценить и безукоризненно сшитый черный камзол, и панталоны белого атласа. Небось на одних портных разориться можно…
В руках старичок держал устрашающих размеров свиток.
— Дамы и господа! — Бас у флаг-канцлера оказался зычный, командорский, заполнив всю залу целиком. — От имени Ордена Зари рад приветствовать вас…
Официальных речей Конрад не любил, а потому перенес внимание на стаканчик с ромом. В результате канцлерский спич благополучно прошел мимо ушей барона; лишь время от времени долетали отдельные пассажи. В частности, выяснилось: кроме Конрада с Анри, прокуратора Цимбала и председателя Сэркиса, в совете попечителей приюта состоят также гроссмейстер Клофелинг, лейб-малефик Мускулюс (сам из приютских, малефик в момент оглашения прослезился), капитан Штернблад…
— …и Кош Малой, депутат-мажоритарий от общины хомолюпусов Глухой Пущи!
«Теперь за судьбу приюта можно не беспокоиться, — решил барон. — „Два Т“, Бдительный Приказ, Лейб-малефициум, высшая некромантура, королевская гвардия и рыжий дурак-оборотень. Ну-ка, кто желает обидеть бедных сироток?»
— …малолетних чад, найденных при загадочных или героических обстоятельствах… магическими символами, артефактами либо загадочными родимыми пятнами, ниспосланными свыше…
Бас флаг-канцлера ширился и креп.
— …косвенными воплощениями Чистых Начал… заявки на усыновление и воспитание рассматриваются в порядке… рыцари Ордена Зари имеют преимущество… учредить регулярный високосный квест по местам проживания бывших питомцев «Приюта героев», с целью выяснения их дальнейшей судьбы…
Барон уж совсем было задремал, прислонясь к стене и сохраняя на лице выражение внимательного интереса, когда добрая вигилла ткнула его светлость под ребра острым локотком. Конрад не дернулся, не пролил остатки рома и никак не оценил вслух вульгарность чьих-то манер: сказалось благородство души. Он всего лишь открыл глаза и покосился на спутницу.
Анри слушала речь старичка, ловя каждое слово.
— …представить совету попечителей нашу первую воспитанницу! Бедное дитя обнаружили рыцари Вечерней Зари: на рассвете пятнадцатого листвянчика прошлого года, в Майорате, во дворе Цитадели. Как ребенок попал туда, остается загадкой, вполне достаточной, чтобы во имя этого заложить основы благотворительного приюта. При девочке имелся медальон…
Дрема слетела с барона осенней листвой под порывом ветра. Он начал пробираться ближе к подиуму, ловко лавируя между гостями. Анри следовала за ним. Едва они оказались в первом ряду, как флаг-канцлер отошел в сторону, пропуская двух пышных нянек, брюнетку и блондинку, несущих колыбель с ребенком. Нянек сопровождали два рыцаря, черный и белый, в неподъемных парадных доспехах и с огромными мечами наголо.
— Благословенно дитя, символ возрождения Ордена, источник нового смысла…
Девочка. Примерно шестимесячная, со здоровым румянцем на пухлых щечках. Вертит в ручке игрушку — раскрытый медальон. Не черный и не белый; скорее перламутровый. Конраду почудилось, что он видит на крышке медальона, с внутренней стороны, портрет смеющейся женщины. Нет, вряд ли. Такое не разглядеть отсюда. У плеча тихо вздохнула Анри. Словно подражая девочке, вигилла держала в руке коннекс-пудреницу, раскрыв служебный артефакт и обратив зеркальце на подиум под особым углом.
В зеркальце был флаг-канцлер, няньки, рыцари, колыбель, медальон… Все, кроме девочки. Первая воспитанница «Приюта героев» родилась шалуньей: она не хотела отражаться в артефакте Тихого Трибунала, где отражались даже коренные инферналы. Интересно, если составить на дитя гороскоп? — точное время рождения известно, место известно…
— …экс-Аспид Рене Кугут подал заявку на удочерение. Заявка рассматривается с учетом заслуг рыцаря…
— Столько нелепых случайностей, чтобы на свет появился один-единственный ребенок? — шепнул барон, склонясь к уху вигиллы.
— Думаешь, ты появился на свет как-то иначе? — в ответ спросила Анри. — Я уж не говорю о твоих будущих наследниках…
Странное дело: в эту минуту Конрад испытал душевный подъем. Наверное, подумал он, баллада в итоге все-таки завершится свадьбой. Но, конечно, не сейчас. И не завтра, потому что завтра, с утра, обер-квизитор планировал зайти в «Иридхар Чиллал».
Возможно, очень скоро на маникюр не останется свободного времени.
Барон не был ясновидцем, но интуиция его редко подводила.
Статьи и интервью
«ВЕЧНОЕ ВЧЕРА — НЕ ЛУЧШЕЕ МЕСТО ДЛЯ ЖИЗНИ…» (интервью с Г. Л. Олди для «Книжник-ревю»)
Вопрос: На творческом вечере в киевском Доме кино много говорили о «смерти НФ». Ваше мнение об отечественной фантастике — в какой стадии она находится: всплеск новых идей, спад, загнивание жанра, что-либо еще?
— Начнем с того, что мы считаем фантастику не жанром, а методом. Методом восприятия и отражения действительности. Метод — способ постройки здания, но не само здание; набор действий и приемов, но не результат. В таком подходе мы не одиноки. Например, еще Вальтер Скотт в 1827 году в своей статье «О методах отображения сверхъестественного в литературе», изданной в журнале «Форейн куотерли ревю», писал следующее: «Итак, мы в общих чертах проследили разные методы воспроизведения чудесного и сверхъестественного в художественной литературе; однако приверженность немцев к таинственному открыла им еще один литературный метод, который едва ли мог бы появиться в какой-либо другой стране или на другом языке. Этот метод можно было бы определить как фантастический, ибо здесь безудержная фантазия пользуется самой дикой и необузданной свободой и любые сочетания, как бы ни были они смешны или ужасны, испытываются и применяются без зазрения совести». Как мы видим, сэр Вальтер, опережая наших критически настроенных эстетов-современников, фантастику не особо любил и не очень воспринимал. Правда, в качестве объекта критики он выбрал Э.-Т.-А. Гофмана, спокойно полагая последнего — фантастом. Точно так же критик Ф. Шаль, современник Бальзака, назвал роман «Шагреневая кожа» — «фантастикой нового времени». Сейчас Гофмана и Бальзака фантастами не считают, точно так же, как отказывают в принадлежности к фантастическому цеху Булгакову и Гоголю, Свифту и Грину… Но фантастический метод продолжает успешно обогащаться новыми способами реализации авторов. Это «турбореализм» Лазарчука и Рыбакова, «криптоистория» Валентинова, «М-реализм» Дяченко, «философский боевик» Олди — и дальше: «космическая опера», «альтернативная история», фантастика социальная, психологическая, юмористическая… Короче говоря, Ноев ковчег. Без отчетливого преимущества какой-то из сторон. Как, собственно, и принято в литературе. Поэтому, говоря о современной фантастике, можно только порадоваться разнообразию форм, способов и приемов.
Если обратиться к номинациям литературных премий в этой области, мы увидим, что только дебютантов, выступивших с дебютной авторской книгой, каждый год набирается до сотни. Оставим в стороне споры о качестве: вкусы — дело сугубо личное. Давайте наконец осознаем: сто человек каждый год впервые берут в руки свою книгу, тысячи читателей каждый год знакомятся с сотней новых имен, получая великое право — выбирать. У авторов известных, зарекомендовавших себя в читательской среде, также регулярно выходят книги, издательства открывают все новые и новые серии, вспоминая такие полузабытые имена, как Савченко, Гансовский, Варшавский… Значит, на ниве книгоиздания тоже все в порядке — авторы востребованы, издатели работают, читатель может найти интересующие его книги. Вы можете сказать, презрительно хмыкнув: низкопробное чтиво всегда находило спрос! Но в фантастике ситуация обстоит так же, как везде, — малая доля шедевров, большая доля просто хороших текстов, вал развлекательной литературы… Ну и что? А где иначе?! Мы такого места в искусстве не знаем.
Короче, чем громче фантастику хоронят — тем больше поводов быть спокойным за ее здоровье. Вот такой себе критерий.
Вопрос: Чем работа над фантастическим произведением, по-вашему, отличается от работы над романом реалистическим? Нужны ли какие-то особые композиционные решения, чтобы ввести читателя в «дивный новый мир»? Вообще, насколько присутствует в вашем творчестве доля теории? (То есть, садясь писать, вы решаете: вот здесь нужно дать пове ствование от третьего лица, а здесь монолог, потому что того требует общая идея, композиция и т.п.?)
— Ничем не отличается. Чем отличается по приемам и методам приготовление борща от супа-харчо? Плов от кулеша? Художник-маринист от баталиста? И почему обязательно «новый мир»? — действие может происходить здесь, сегодня и сейчас, а может быть отнесено на сотни лет вперед или назад, автор способен придумать Средиземье или планету Дюна, но только слепой не заметит, что во всех случаях речь идет о нас с вами. Просто угол зрения смещен, просто акценты расставлены по-иному. Странное дело: когда волк объясняет ягненку, из каких соображений должен его слопать, читатель (критик, филолог) мигом проводит параллель с собой любимым и своим бытием, — а если я говорю про Одиссея, которого силой оторвали от семьи и погнали на ненужную Одиссею войну, то мало кому хватает фантазии и здравого смысла, чтоб увидеть: девятнадцатилетние Одиссеи из спецназа до сих пор вынуждены покидать Пенелоп и новорожденных Телемахов, чтобы отправляться на зачистку южного берега Скамандра. Нет, говорят, сказка. Миф. У нас так не бывает: Троя, циклоп…
Правда, во время работы мы используем скорее принципы театральной постановки, нежели из области литературоведения. Экспозиция, завязка, развитие действия, предкульминация, кульминация, развязка. Событие — поступок, явление или факт, меняющий психологические мотивации героев. Мизансцена: камерная, массовая… Освещение. Декорации. Авансцена. Темпоритм. Интонации, жест. И так далее. Привычка…
Вопрос: Не секрет, что во многих ваших произведениях присутствуют «вторые, третьи и…надцатые» смысловые пласты. Считаете ли вы, что для полного понимания всего того, что вы вкладываете в книги, читатель должен прочитать некоторое количество «специальной литературы» или первоисточников? Что вас больше радует: то, что читатель отыскивает то, что вы вкладывали в книгу, или если находит что-нибудь свое, но согласующееся с книгой.
— Не надо читателю заранее готовиться к книге, читая «первоисточники». Все-таки художественная литература — штука демократическая. И если ребенок не увидит в «Курочке Рябе» сакральность мироздания, где малое может стать великим, а мышка способна сыграть роль Брахмы, разбив Великое Яйцо, — то хотя бы просто будет этот ребенок сопереживать терзаниям деда и бабки, а также увлеченно следить за сюжетом: «Бить или не бить — вот в чем вопрос!» Другое дело, что полезно находиться «внутри» культуры, обладать определенным багажом эрудиции и интеллекта, разбираться в знаковых аллюзиях. Ведь даже для того, чтобы догнать уходящий автобус, совсем не вредно обладать определенной физической подготовкой, — иначе есть риск запыхаться, споткнуться и в конце концов остаться на дороге. Как, читая «Графа Монте-Кристо», совсем не вредно однажды понять, что Монте-Кристо — это Гора Христова, иначе Голгофа, на которой восстал из мертвых Эдмон Дантес, обладатель богатств земных и знаток языков человеческих, преданный прокуратором Вильфором, умывшим руки, и близкими друзьями, восстал не к прощению, а к мести, которая сожгла его дотла… А вдруг авантюрно-приключенческий роман приобретет дополнительный смысл?
Вопрос: Вы одни из тех авторов, кто наиболее тактично и уважительно относится к читателям. И все-таки, какие качества в читателях более всего раздражают вас — а какие радуют?
— Радуют искренность, открытость, способность к диалогу (с книгой, не с нами!), эмоциональность, помноженная на интеллект, умение принять игру, внимательность и сопереживание.
Раздражает небрежность, торопливость, хамство, нежелание думать и чувствовать, самоуверенность и потребительское отношение к книге. Кажется, Лабрюйер сказал: «Книга — зеркало. Если в него заглянет баран, трудно надеяться, что наружу выглянет ангел».
Вопрос: Многие читатели в гостевой книге вашего сайта сетуют: Олди изменились, вот бы они написали что-нибудь в духе своих ранних вещей… Что вы сами думаете по поводу творчества писателя Генри Лайона Олди: какие существенные изменения в подходе к стилистике, к темам, к идеям произошли за более чем десять лет вашего соавторства?
— Автор не может, как кажется нам, внятно оценить собственные изменения. Глядя в зеркало, мы по-прежнему видим себя, не замечая морщин и лысины. Пусть это оценивают критики и литературоведы. Вкратце же: полагаем, что действие внутреннее, т. е. изменение характера, психологии героя нам стало интереснее действия внешнего. Начали больше дорабатывать собственный текст, отчего стали «медленнее» писать. Усилился интерес к мелочам, подробностям, частностям. Об остальном не нам судить. А сетования… Да, это тема для разговора — опасная, болезненная и своеобразная.
Живет себе скромный автор. Повезло в жизни — есть у автора читатель, выходят у автора книги. А жизнь коротка, хочется попробовать и то, и другое, и третье: роман, рассказ и пьесу, фэнтези, мейнстрим и хоррор, «прозрачную» прозу и «поток сознания», сказку и быль… Автор пробует. Ему, автору, иначе плохо: он меняется, а все застывшее — мертво. И вот приходит к автору уважаемый друг Читатель. И поклонник «Бездны Голодных глаз» в середине девяностых сетует, что надо было автору писать что-нибудь вроде «Сумерки мира возвращаются», в рамках прошлой стилистики, а никак не «Путь Меча» или «Герой должен быть один». А потом, в конце девяностых, огорчается уважаемый друг Читатель (на самом деле уважаемый!!! Без малейшей иронии…), что вместо «Путь Меча против Мессии дисков» автор зачем-то написал «Нам здесь жить», «Черный Баламут» или «Я возьму сам». Зато уже в начале XXI века…
Мы меняемся. С каждым днем. Мы хотим пробовать, ошибаться, находить, делать и видеть, что это получается, а это — нет, и надо пробовать заново. Тогда мы чувствуем, что живем. Мы хотим всякий раз начинать заново, а не «доить тему». Да, прекрасно знаем, что у «Пути Меча-2» исходный тираж будет много выше любой новой, неожиданной книги — хотя бы потому, что сейчас время сериалов.
Не загоняйте нас дважды и трижды в одну и ту же реку.
Даже из самых лучших побуждений — не надо.
Вечное Вчера — не самое лучшее место для жизни.
ЧУМА НА ВАШУ МАГИЮ, ИЛИ КОД Г. А. ОЛДИ
Одним из главных качеств, отличающих настоящего писателя от простого литературного ремесленника, является его способность к самообновлению. Умение вовремя понять, что настал момент, когда необходимо что-то срочно менять, что-то перестраивать в своей творческой манере, искать новые темы, средства выражения, сюжетные коллизии. Иначе — застой, стагнация, неизбежный бег по кругу. Однако здесь таится и определенного рода опасность для автора, решившегося на экспериментаторство. Его попросту могут не понять и не принять читатели, привыкшие к определенного уровня текстам, поставляемым их любимцем. Видя на обложке знакомое имя, они вправе ожидать от книги чего-то такого, что кочует у этого писателя из романа в роман, из повести в повесть. А тут вдруг встречают нечто неожиданное и непонятное. Это заставляет насторожиться, но пока особо не тревожит. Со всяким, дескать, случается. И на старуху бывает проруха. Но затем попадается еще один такой же «непонятный» текст, подписанный славным и громким именем. И еще…
«Да что же это такое?! — восклицает раздосадованный Читатель. — Не иначе как выписался, иссяк наш достопочтенный!»
Примерно по такому сценарию развиваются последние несколько лет отношения харьковского дуэта писателей-фантастов Г. Л. Олди (Дмитрия Громова и Олега Ладыженского) с читательской аудиторией. Одна за другой выходят «странные» книги, которые плохо стыкуются с тем, что выходило из-под пера соавторов до этого. Началось все, пожалуй, с романа «Орден Святого Бестселлера». За ним последовали «Шутиха» и «Песни Петера Сьлядека». Три книги подряд, каждая из которых вызывала самую неоднозначную реакцию. Доходило до того, что один и тот же уважаемый критик написал на одну и ту же книгу целых три (!) рецензии, высказав три противоречащих друг другу мнения. Ну, уж если профессионалы впали в соблазн, то что тогда говорить о простых читателях? И понеслись по фэндому и Интернету суждения в том духе, что «исписались, почтеннейшие». Сказать стало нечего, так взялись изгаляться над несчастной публикой, меча бисер учености и плетя словеса так тяжко, что порой приходится по пять-шесть раз перечитывать одну и ту же фразу, чтобы дойти до смысла. И зачем все это? И для кого написано? Для высоколобых интеллектуалов?! А где тема, идея, захватывающий сюжет, экшн, фантастические миры и т. д. и т. п.?
И как резюме: «Верните нам старых, любимых и привычных Олди!!»
«Старых и любимых»? Интересно, что понятие «старые», или «ранние», применительно к творчеству Г. Л. Олди постоянно претерпевает коррективы. Временные границы то и дело сдвигаются. Если прежде под «ранними» Олди, безусловно, подразумевался период написания цикла «Бездна Голодных глаз», то впоследствии к этим произведениям потихоньку стали перекочевывать то «Путь Меча», то «Герой должен быть один», то «Черный Баламут». Затем «пограничным» произведением был объявлен роман «Рубеж», уже одним своим названием как бы намекавший на некий пройденный этап. Однако вслед за ним последовало еще несколько текстов, по своим художественным особенностям кое в чем совпадающих с теми, которые были созданы в «ранний» период. Так, «Одиссей, сын Лаэрта» явно перекликался с «Героем», а «Богадельня» — с рядом повестей из «Бездны». Да и тот же «Орден Святого Бестселлера», из-за которого столько копий сломано, несомненно, генетически связан с ранними сочинениями соавторов. А вот в плане «привычности» проблемы и впрямь имеются, хотя и здесь не без оговорок.
Еще в «Бездне Голодных глаз» Олди много внимания уделяли изысканиям в области стилистики, пытались выработать свою индивидуальную манеру повествования. Отсюда и смелые постмодернистские эксперименты с языком, интертекстуальные игры. Впоследствии их стиль стал более, если так можно выразиться, спокойным, ровным. (Кстати, уже тогда стали раздаваться первые упреки в том, что соавторы утратили оригинальность и самобытность!) Конечно, стилистические поиски продолжились, но уже в более-менее привычном, традиционном русле. При этом фантастам всегда удавалось поразить читателя какой-нибудь забавной, удивительной находкой. Особенно это справедливо в отношении историко-мифологических романов Олди. «Черный Баламут», «Мессия очищает диск», «Нопэрапон», книги «ахейского» и «кабирского» циклов — это настоящий подвиг во славу сравнительного языкознания. Авторский дуэт выдал на-гора массу малоизвестной или полузабытой информации, значительно обогатив лексикон читающей публики.
И все же на определенном этапе что-то «забуксовало». Кризис ли среднего возраста сказался, авторское ли нежелание двигаться накатанной и популярной колеей, или еще что, но Олди сделали очередной резкий зигзаг, решительно изменив творческую манеру. По сути, это был возврат к поре проб и опытов эпохи «Бездны», но на совершенно новом стилистическом и композиционном уровне. Начав с парадоксального «Ордена Святого Бестселлера», фантасты вдогонку сотворили «Шутиху». «Шутиха» поразила читательскую аудиторию непривычностью, «неудобностью» языка. Намеренно усложненный, излишне метафоричный стиль раздражал тех, кто, взращенный и взлелеянный массовой литературой, не привык подолгу задумываться над текстом. Нужно было определенным образом настроиться на волну романа, чтобы, войдя с ним в созвучие, разгадать код, заложенный в текст Г. Л. Олди. Многим это оказалось не по зубам. И тогда они поступили, как та лисица из басни Эзопа, которая решила полакомиться виноградом. Конечно, ведь намного легче объявить виноград незрелым, чем признаться в собственной несостоятельности.
Тут Олди бы и задуматься, ибо не секрет, что нынче, в эпоху рынка, заказывает музыку тот, кто платит. То есть читатель, голосующий своим кошельком за право писателя издаваться и переиздаваться. В сугубом противостоянии автора и публики кроется немалая опасность для первого. Так можно и куска хлеба с маслом лишиться. Издатель и книготорговец попросту могут вычеркнуть смутьяна из своих святцев. Даже если он весьма и весьма авторитетная фигура. Подобные казусы, к счастью, пока не часты, но, увы, случаются.
Олди же не унялись, выпустив в свет «Шмагию», открывшую цикл произведений, написанных в ключе псевдофэнтези. Тот же метафоричный стиль, снова филологические игры и изыски.
Вызов читателю, призыв к разгадке кода.
А код, несомненно, заложен. «Шмагия» — роман-загадка, книга-головоломка. И не только потому, что это детектив, где герою-инвестигатору предстоит расплести хитроумный клубок преступлений. Но еще и оттого, что читатель то и дело натыкается на хорошо замаскированные автором капканы и ловушки. Ну, хотя бы уже само название — оно настраивает на нечто легкое, несерьезное, популярную и любимую нынче юмористическую фантастику. Однако уже со второй страницы (не с первой, нет) становится понятным, что легкомысленно смеяться здесь вряд ли удастся. Жуткий колдовской обряд, леденящее кровь преступление, густо замешанное на черной магии. Затем, перевернув еще страницу-другую, мы оказываемся втянутыми в душевные страдания главного героя, Андреа Мускулюса, по поводу того, удастся ли ему до срока уберечь от порчи троицу лилльских девственниц. Девственницы? Читатель в предвкушении клубнички начинает пошленько похихикивать и глотать слюну… Но тут на него выливается ушат ледяной воды в виде пространных и малопонятных формул и заклинаний. Понятное дело, все-таки фэнтези. Как тут без чародейства да волшебства?
Ладно, приготовимся к сеансу магии с последующим разоблачением. Тем более что роман и впрямь весь какой-то «театральный». Словно в партере сидишь да на сцену смотришь, ожидая, чем тебя сейчас актеры потешат.
Страница, другая… Помилуйте, да разве же это магия?! Кудесники все время твердят о какой-то «высокой науке». Но еще из школьного курса истории хорошо известно, что магия никакая не наука, а обыкновенное шарлатанство. И вообще нет ее в природе. Так что не нужно заумных сентенций. Фокусы, фокусы подавайте! Да позрелищнее, чтоб волосы становились дыбом, а сердце бешено билось от восторга. Не внемлют авторы. Как ни в чем не бывало продолжают разговоры, сыпля цитатами из научных сочинений, споря о концепции Фортуната Цвяха, теории Матиаса Кручека… Кто из них прав, кто ошибается. Словно на защиту диссертации угодили. В самый раз вслед за одним из персонажей романа воскликнуть: «Чума на вашу магию!» А ведь все верно. Так оно и есть. За маской фэнтези, в сущности, кроется ее величество Научная Фантастика. Магия в мире, описываемом Олди, рассчитывается по точным формулам. Не приведи Бог хоть на йоту отступить от веками проверенного рецепта. Есть специальные научно-исследовательские и учебные заведения, где изучаются проблемы магии и волшебства, где обучаются высокому искусству чародейства. Учебники, монографии, диссертаты, непременная в науке латынь, терминология, опыты, эксперименты. Важная научная проблема, связанная с появлением так называемого «слома» — синдрома ложной маны. Все как в обычном «производственном» романе.
Такая себе «Открытая книга» или «Понедельник начинается в субботу», где действие перенесено из современности на рубеж XVIII-XIX веков.
А может быть, это очередной историко-мифологический роман? В духе «Богадельни». Богоискательство пополам с богостроительством. Положим, насчет исторического можно и согласиться. Несомненна временная отнесенность действия «Шмагии». Описана провинция эпохи Просвещения. Судя по всему, условная Пруссия или какое-нибудь австро-германское княжество. Для французов персонажам не хватает изящества, остроумия и вольнодумства. Для россиян уж больно закомплексованы, да и имена не те. Явно не итальянцы, ибо не столь любвеобильны и поэтичны. А вот с богоискательством проблематично. «Привычных» в нашем понимании богов в романе нет. Если и можно говорить о некоем культе, так он здесь один. Все тот же. Вместо божества в этом мире возведена в абсолют магия. Ей поклоняются, к ней стремятся, ее изучают. Она дает силу, власть, положение в обществе, забвение от мирской суеты и неурядиц. Неудивительно, что синдром ложной маны становится настоящей трагедией для сломанных. Но все же и тут заложен некий код. А так ли больные сломом безнадежны в магическом отношении? Какая из двух магий является подлинной? Высокая наука или та, которая дает душе забвение, погружает ее в иллюзию, спасая от серости и рутины бытия?
Однозначного ответа, как всегда у Олди, нет. Каждый волен выбрать тот вариант, что его больше устраивает.
В финале, неожиданно благостном и счастливом для всех персонажей «Шмагии», был сделан намек на то, что продолжение романа — прямое или косвенное, как всегда предпочитали делать Громов с Ладыженским, — воспоследует. И оно не замедлило появиться. Перед нами «Приют героев».
Не сомневаемся, что многие поклонники творчества Г.Л. Олди, прочитав книгу, вздохнут с облегчением: «Наконец-то одумались! Давно пора!» Действительно, по сравнению с несколькими предшествующими «Приюту» «трудными» сочинениями, новый роман выглядит частичным возвращением на круги своя. Стиль его в значительной мере облегчен, хотя и здесь не обошлось без тяжелых синтаксических конструкций, усиленных метафорами и иными тропами. Однако их не так много. Они как бы растворяются в общей ткани повествования и служат для дополнительной характеристики отдельных персонажей. А в целом «Приют героев» легкая, увлекательная книга, написанная в авантюрно-приключенческом жанре. В ней есть погони, схватки, дуэли, столь необходимые для романа «шпаги и плаща». Плюс еще элементы детектива и любовно-сентиментального романа. То есть все то, без чего, по мнению читающей публики, ну никак не может обойтись «настоящая литература».
Что же это? Реверансы перед читателями из-за боязни потерять аудиторию? Или очередная провокация хитроумного сэра Генри Лайона, заложившего в «Приют героев» еще какой-нибудь код? Подите-ка, судари мои читатели, разберитесь. А мы, мол, посмотрим да похлопаем в ладоши, ежели разгадаете все, как надо. Ну, а не постигнете — не велика беда. Повеселитесь вместе с нами. Вполне в духе Олди. И в полном соответствии с той эпохой, куда переносят нас соавторы.
Вновь Европа конца XVIII — начала XIX веков. Но на сей раз не провинция, а столица. Ключом бьет жизнь, двор развлекается, молодые офицеры волочатся за хорошенькими дамами и бьются на дуэлях из-за пары пустых слов. Агенты спецслужб не дремлют, бдительно охраняя спокойствие государя и подданных, блюдя интересы державы, которые, как известно, превыше личных. Идеальное просвещенное государство. Сытое и ленивое, точь-в-точь как современная объединенная Европа. Случаются войны, но какие-то ненастоящие, пустяковые, не перерастающие в глобальные катаклизмы. А чтобы думающее, активное юношество не закисло совсем от безделья (не приведи Бог, до социальной революции додумается!), для него изобретена некая игра, квест. Пойди туда, знаю куда, принеси то, знаю что. Сначала одна группа (предположим, белые) победит и установит свои порядки в экстерриториальной резервации. Затем Фортуна дарует победу другим (пускай будут черными). И так до бесконечности. Чет-нечет, пан-пропал, черное-белое.
А все вместе — РАВНОВЕСИЕ.
Но однажды эта стабильность была грубо нарушена. Некто зловредный уничтожил целый отряд молодежи, приступивший к очередному квесту. Небывалое, неслыханное преступление, грозящее расшатыванием основ. Естественно, что к делу подключаются самые могущественные охранные структуры государства, а контроль над следствием осуществляет лично монарх. Такова завязка романа, после которой сюжет начинает развиваться в традициях классического английского детектива. Замкнутое помещение — гостиница «Приют героев», давшая своим названием заголовок роману. Кстати, уже здесь, на наш взгляд, присутствуют элементы кодировки. Если «ранние» Олди постулировали идею, что «герой должен быть один», то теперь они вроде бы утверждают обратное. Уже не герой, а герои, да еще собранные в приюте. И само это слово многозначное. То ли героям предлагается передохнуть после трудов праведных, то ли обозначено место, где этих самых героев разводят, словно в питомнике.
То ли тот приют, который — богадельня.
Вскоре происходит своеобразная рокировка. Место квесторов, талантливых юношей и девушек, таинственно сгинувших в прологе, занимают их ближайшие родственники, люди пожилые, к квестам на первый взгляд не приспособленные, но решившие во что бы то ни стало довести расследование до конца и отомстить преступникам. Конана-варвара и Рыжую Соню заменили Конан-дедушка и Сонька-бабушка. Снова загадка. Так кто же подлинные герои? Те ли, кто только собирался совершить поход за Пупом Земли, или эти, новоявленные квесторы?
Некоторые ключи к разгадке соавторы дают в так называемых спатиумах. Это изобретение Олди вызывало читательское смущение уже в «Шмагии». Зачем понадобилось писателям каждую главу заканчивать непонятным придатком, где разъясняется то, что было сказано выше? Неужели нельзя было поместить то же самое в саму главу? А ведь спатиумы, если задуматься, значительно расширяют пространственно-временные рамки произведения, превращая повесть в самый настоящий роман. Сам сюжет и «Шмагии», и «Приюта для героев» умещается практически в неделю-другую, а события происходят на ограниченном участке суши. Посредством спатиумов мы переносимся на сотни и даже тысячи лет назад, пересекаем границы, заглядываем в альковы прекрасных дам и лаборатории магов.
Как, снова магия?! Да как же без нее.
«Приют героев» можно с уверенностью отнести к разряду «магических» детективов. Сами Олди уже отдали дань этой разновидности фантастической литературы в романе «Маг в Законе». В том же художественном пространстве находятся сочинения Макса Фрая, трилогия Юрия Бурносова «Числа и Знаки», роман Марины и Сергея Дяченко «Магам можно все». Уже с первых следственных мероприятий сыщику, обер-квизитору Бдительного Приказа Конраду фон Шмуцу, становится очевидным тот факт, что в преступлении замешаны сильные магические силы. Причем относящиеся к разряду черного, запрещенного колдовства. Кодовые знаки рассыпаны буквально на самых видных местах, словно преступник задался целью нарочно натолкнуть следователя на одну-единственную версию.
Читатель может в очередной раз споткнуться, на сей раз подивившись несуразной фигуре, избранной фантастами на роль главного героя. Женственный мужчина, щеголь, недомерок, замкнутый и раздражительный, с массой самых разных комплексов. Таким предстает перед нами Конрад фон Шмуц в начале романа. Люди, знакомые со странностями века Просвещения, сразу же вспомнят о кавалере д\'Ионе. И ошибутся. «Быть можно дельным человеком и думать о красе ногтей», — говаривал А. С. Пушкин, как будто бы имея в виду господина обер-квизитора, буквально помешанного на маникюре и хорошей завивке парика. А то, что барон человек дела, становится понятным уже со второго взгляда. Так что наружность обманчива, посмеиваются Олди. Имя главного героя — еще одно кодовое слово, понятное только русскоязычному читателю. Оно невольно ассоциируется со смертью: Конрад — Кондрат, «кондрашка хватит». Это тоже не случайно, потому как фон Шмуц мало того, что расследует убийства, он еще и постепенно проникает в царство смерти — таинственный научно-исследовательский институт, где маги заняты проблемами некромантии, оживления мертвецов.
Вот уж занятие так занятие. В свое время за подобные эксперименты был наказан любимый сын могущественного бога эллинов Аполлона, Асклепий, вздумавший потягаться с самим Аидом. А в Чурихе все ученые поголовно заняты тем, чтобы смертию смерть попрать. Таким образом, они бросают вызов небесам, божественному промыслу. Иные бы и спохватились, убоявшись гнева господня — или Вечного Странника с Нижней Мамой, как принято говорить в здешнем мире. Но не таковы гроссмейстер Эфраим Клофелинг и магистр Наама Шавази. Для них воскрешение из мертвых — это никакое не чудо божье, а простой научный опыт. «Приют героев», особенно во второй половине, перерастает из детектива все в тот же «производственный» роман. Однако если в «Шмагии» речь шла о теоретизировании, слабо подкрепленном практическими опытами, то здесь обратная сторона медали. Опыт следует за опытом, а уже за ними воздвигаются теоретические бастионы. Некроманты Чуриха буквально одержимы манией, страстью научного поиска. И для них не стоит проблема нравственности их занятий. Высокая наука не должна, по их мнению, знать черного и белого цветов, иметь границ дозволенного. Понятия «можно» и «нельзя» вообще должны быть изгнаны из лексикона ученых. Ничто не слишком, как было написано на знамени века Просвещения. Но так ли это?
Ничего не напоминает, дорогой сударь читатель?
А если оглядеться по сторонам?
Конрад фон Шмуц и его подруга, вигилла Тихого Трибунала Генриэтта Куколь, совершают свой квест во имя торжества жизни. Лишь под конец романа становится понятным, что именно они и есть подлинные квесторы. Ведь совершенно неожиданно все молодые люди, считавшиеся погибшими, оказываются живы. Преступление было инсценировано. Снова игра, обман, театр, иллюзия. Чума на вашу магию! Не торопитесь, читатель, метать громы и молнии. Разве вам не понравилась поведанная вам сказка? Да, именно сказка о путешествии за живой и мертвой водой. Или лучше за яйцом Кощея Бессмертного. Ведь черно-белый Пуп Земли — Омфалос, в котором явно соединились начала Инь и Ян — это не что иное, как Мировое Яйцо, с которого, как известно, все и началось. И героям необходимо решить: сломать ли иглу, на кончике которой находится смерть, или дать прорасти новой жизни. Вечный покой или Беспокойство?
Естественно, Олди голосуют в пользу Жизни.
Снова светлый финал, нетипичный для «прежних» Олди. Неужели фантасты пошли на примиренческие позиции, надели розовые очки? Да нет, вряд ли. Ведь в дилогии много достаточно острых моментов, говорящих о том, что бойцовские качества дуэта не пропали. Вероятно, писателей стала просто раздражать ситуация в литературе, когда «чернуха» и безысходность стали нормой. Олег Ладыженский на «Звездном Мосту-2005» иронизировал, читая вслух свой рецепт бестселлера:
Урони героя на пол,
Оторви герою лапу,
Умори героя папу,
Сунь ежа герою в шляпу…
Отказ от мрачных финалов — это тоже своего рода позиция.
Многозначность кода, заложенного в название книги, таки правильно была нами прочитана. Приют оказался именно тем, чего мы и ожидали. Питомником для воспитания юных дарований. Потому что прошло время одиночек, и героев должно быть много.
Время такое.
Игорь ЧЕРНЫЙ