— Да, в восемь, — ответил он, делая вид, что просто сидел и ждал, когда она придёт.

Метрдотель появился вновь с двумя большими меню и вручил их посетителям.

— Могу порекомендовать копчёную лососину и бифштекс, — сказал он без тени улыбки.

— Боюсь, для меня это было бы слишком, — сказала Сьюзан. — Но ты на меня не смотри, Скотт.

— Нет, не один президент Клинтон сидит на диете. Меня бы вполне устроили консоме с фирменным салатом. — Скотт посмотрел на Сьюзан, пока она изучала меню, пристроив очки на кончике носа. Её темно-синий костюм уступил место розовому платью длиной ниже колена, которое делало её фигуру ещё изящнее. Светлые волосы теперь были распущены и свободно падали на плечи, а губы, впервые на его памяти, были подведены помадой. Она подняла глаза и улыбнулась.

— Я возьму крабовые лепёшки, — сказала она мэтру.

— Что сказал президент? — спросил Скотт так, словно они все ещё были на брифинге в госдепартаменте.

— Не много. — Она понизила голос. — Отметил лишь, что станет для иракцев мишенью номер один, если начнётся охота на Саддама.

— Реакция простого смертного, — заметил Скотт.

— Давай не будем о политике, — сказала Сьюзан. — Поговорим о более интересных вещах. Почему ты считаешь, что Чицери не оценили, а Беллини переоценили? — поинтересовалась она, и Скотту стало ясно, что его личное дело тоже, очевидно, побывало у неё в руках.

— Так вот почему ты пришла! Из любви к искусству.

Следующий час они говорили о Чицери, Беллини, Караваджо, Флоренции и Венеции, пока возле них не появился метрдотель.

Он порекомендовал шоколадное суфле на десерт и выразил на лице разочарование, когда услышал их дружный отказ.

За кофе Скотт рассказывал гостье о своей жизни в Йеле, и Сьюзан призналась, что временами жалеет о своём отказе пойти преподавать в Стэнфорде.

— Твоя эрудиция сделала бы честь любому из университетов.

— Но только не Йельскому, профессор Брэдли, — сказала она и сложила свою салфетку. Скотт улыбнулся. — Спасибо за приятный вечер, — добавила она, когда метрдотель принёс счёт.

Скотт быстро подписал его, надеясь, что она не видит и что бухгалтерия ЦРУ не станет выяснять, почему он ужинал втроём.

Когда Сьюзан зашла в туалет, Скотт посмотрел на часы. Десять двадцать пять. Последний самолёт улетел почти час назад. Он прошёл к стойке регистрации и спросил, может ли он остаться ещё на одну ночь. Дежурный за стойкой нажал несколько клавиш на компьютере, разобрался с результатами и сказал:

— Да, все в порядке, профессор Брэдли. Континентальный завтрак в семь и «Вашингтон пост», как обычно?

— Да, спасибо, — сказал он, когда Сьюзан оказалась рядом.

Она взяла его под руку, и они направились к стоянке такси на подъездной дорожке, выложенной булыжником. Швейцар открыл заднюю дверцу первого такси, и Скотт ещё раз поцеловал Сьюзан в щеку.

— Надеюсь на скорую встречу.

— Это будет зависеть от госсекретаря, — сказала Сьюзан с усмешкой, садясь на заднее сиденье такси. Дверца за ней закрылась, и такси скрылось на Массачусетс-авеню.

Скотт глубоко вдохнул вашингтонского воздуха и решил, что после двух ужинов ему не вредно прогуляться вокруг квартала. В голове у него постоянно возникали то Саддам, то Сьюзан, и он чувствовал, что оба они остаются для него загадкой.

Через двадцать минут он вернулся в «Риц-Карлтон», но, прежде чем подняться в номер, зашёл в ресторан и вручил метрдотелю двадцатидолларовую купюру.

— Благодарю вас, сэр. Надеюсь, вам понравились оба ужина.

— Если вам когда-нибудь понадобится дневная работа, — сказал Скотт, — я знаю одно место в Виргинии, где вы могли бы озолотиться с вашими талантами. — Метрдотель поклонился. Скотт вышел из ресторана, поднялся на лифте на пятый этаж и пошёл по коридору в номер 505.

Вынув ключ из замка и толкнув дверь, Скотт удивился, что оставил свет включённым. Он снял пиджак и прошёл в спальню. Увиденное там заставило его застыть на месте с округлившимися глазами. В кровати сидела Сьюзан в довольно прозрачном неглиже и читала, пристроив очки на кончике носа, его заметки о сегодняшней встрече. Она посмотрела на него и обезоруживающе улыбнулась:

— Госсекретарь велел мне выяснить о тебе как можно больше до нашей следующей с ним встречи.

— Когда ваша следующая встреча?

— Завтра утром, ровно в девять.

Глава VIII

Баттон Гуиннетт заставил его попотеть. Буквы у него были тонкие и мелкие, а «Г» валилось вперёд. Только через несколько часов Долларовый Билл решился перенести подпись на два оставшихся листа пергамента. За прошедшие дни он перепробовал пятьдесят шесть разных чернил и дюжину перьев с разным нажимом, прежде чем удовлетворился Льюисом Моррисом, Абрахамом Кларком, Ричардом Стоктоном и Цезарем Родни. Но шедевром среди них был, конечно, Джон Хэнкок, у которого ему удалось воспроизвести не только размер, оттенок чернил и нажим пера, а даже настроение.

Ирландец выполнил две копии Декларации независимости сорок восемь дней спустя после того, как Анжело поставил ему «Гиннесс» в баре Сан-Франциско.

— Одна является совершенной копией, — сказал он Анжело, — а в другой есть небольшая ошибка. Когда Уильяма Дж. Стоуна попросили сделать копию в 1820 году, он работал над ней в течение трех лет, — сказал Долларовый Билл. — И что более важно, он делал это с благословения конгресса.

— Ты скажешь мне, в чем разница между окончательной копией и оригиналом?

— Нет, скажу только, что Уильям Дж. Стоун — тот, кто указал мне правильное направление.

— Что же дальше? — спросил Анжело.

— Терпение, — ответил мастер, — потому как наш пирог ещё должен подойти.

Анжело наблюдал, как Билл осторожно переносит оба пергамента и кладёт на стол в центре комнаты, где у него установлены ксеноновые лампы с водяным охлаждением.

— Они дают свет аналогичный дневному, только гораздо большей интенсивности, — объяснил он и щёлкнул выключателем. В комнате стало светло, как в телевизионной студии. — Если я правильно рассчитал, — сказал Билл, — за тридцать часов они сделают то же самое, что природа сделала с оригиналом за двести лет. — Он усмехнулся. — Вполне достаточно времени, чтобы напиться.

— Ещё не время, — сказал Анжело и заколебался. — У господина Кавалли ещё одна просьба.

— И что же это за просьба? — спросил Билл со своим мягким ирландским акцентом.

Он выслушал последнюю прихоть господина Кавалли с большим интересом и сказал:

— За это мне должны заплатить вдвойне.

— Господин Кавалли согласен заплатить тебе ещё десять тысяч, — сказал Анжело.

Долларовый Билл посмотрел на копии, пожал плечами и кивнул, соглашаясь.

* * *

Через тридцать шесть часов председатель и исполнительный директор «Мастерства» сели на рейсовый самолёт в Вашингтон.

Они должны были оценить две вещи, прежде чем вернуться в Нью-Йорк. Если оценка в обоих случаях будет положительной, тогда они смогут собрать совещание ответственных исполнителей, которые будут руководить выполнением контракта.

Если же они улетят неудовлетворёнными, Кавалли вернётся на Уолл-стрит и сделает два телефонных звонка. Один — господину Аль-Обайди, чтобы объяснить, почему невозможно выполнить его просьбу, и второй — их связнику в Ливане, чтобы сообщить, что они не могут иметь дело с человеком, который потребовал перевести десять процентов суммы на его имя в швейцарский банк. Кавалли даже представит номер счета, который они открыли на имя Аль-Обайди в Женеве, переложив, таким образом, вину за невыполнение сделки с семьи Кавалли на заместителя посла Ирака.

Когда двое мужчин вышли из главного терминала, их уже поджидал автомобиль, чтобы доставить в Вашингтон. Проехав через мост на 14-й улице, они проследовали на восток по Конститьюшн-авеню и были высажены возле Национальной галереи, которую ни один из них никогда ещё не посещал.

Оказавшись в восточном крыле, они расположились на маленькой скамье у стены под огромным мобилем Колдера[16] и стали ждать.

Вначале послышались хлопки. Взглянув, чтобы посмотреть, что там за суматоха, они увидели, как кучки туристов быстро отступают в сторону, стараясь освободить проход.

Когда они увидели его, отец и сын Кавалли непроизвольно вскочили на ноги. Группа телохранителей, двоих из которых Антонио узнал, прокладывала в толпе дорогу человеку, непрерывно пожимающему руки людям, стоявшим по бокам живого коридора.

Председатель и исполнительный директор сделали несколько шагов вперёд, чтобы лучше видеть происходящее. Зрелище было замечательное: широкая улыбка, поступь и шаг, даже тот же наклон головы. Когда он остановился напротив них, чтобы потрепать по голове маленького мальчика, они чуть было сами не поверили в реальность увиденного.

Перед входом в здание телохранители направили своего подопечного к третьему из шести стоявших здесь лимузинов и быстро увезли его прочь под протяжное завывание сирен, которое вскоре затихло вдали.

— Это двухминутное упражнение обошлось нам в сто тысяч долларов, — сказал Тони, когда они направились к выходу. В дверях мимо них пролетел маленький мальчик с истошным криком: «Я только что видел президента! Я только что видел президента!»

— Это стоило того, — сказал отец. — Теперь нам осталось только узнать, оправдал ли свою репутацию Долларовый Билл.



Ханну срочно пригласили к телефону и вызвали на совещание в посольство. До завершения курса оставалось ещё четыре месяца. Она предположила худшее.

На зачётах, которые устраивались каждую пятницу, Ханна неизменно получала более высокие оценки, чем пятеро других стажёров, находившихся в Лондоне. Черта с два она смолчит, если под самый конец обучения ей заявят о профнепригодности.

Внеплановый приём у так называемого советника по культурным вопросам, а на самом деле у полковника Краца, возглавлявшего резидентуру МОССАДа в Лондоне, был назначен на шесть часов вечера.

На занятиях утром Ханна никак не могла сосредоточиться на Священном Писании пророка Магомеда, а во второй половине дня ей ещё труднее пришлось с британской оккупацией и мандатом в Ираке в период 1917-1932 годов. Поэтому она была рада покинуть занятия в пять часов, чтобы избежать новых заданий.

Посольство Израиля последние два месяца было запретной территорией для стажёров без специального приглашения. Если тебя вызывали туда, то только для того, чтобы вручить билет домой и сказать, что ты больше не нужен. «До свидания. — И иногда как награда: — Благодарим вас». Двое из стажёров уже отбыли по этому маршруту за последние месяцы.

Ханна видела посольство лишь мельком, когда её провозили мимо в первый день пребывания в Лондоне. Она даже не знала точно его адрес. Открыв путеводитель, она обнаружила, что посольство находится на Грин-Палас в Кенсингтоне, несколько поодаль от проезжей части.

Ханна вышла из метро на станции «Кенсингтон» без нескольких минут шесть, прошла по широкой мостовой на Грин-Палас, а по ней — аж до самого филиппинского посольства, чтобы, вернувшись назад, оказаться у израильской миссии в точно назначенное время. Она улыбнулась полицейскому и поднялась по ступеням крыльца.

Ханна назвала себя дежурному и объяснила, что у неё назначена встреча с советником по культурным вопросам.

— Первый этаж. Как только подниметесь по лестнице, прямо перед вами будет зелёная дверь. Вам туда.

По широкой лестнице Ханна поднималась медленно, стараясь собраться с мыслями. Когда она постучала в дверь, на неё вновь навалилось мрачное предчувствие. Дверь немедленно распахнулась настежь.

— Рад встрече с вами, Ханна, — сказал молодой мужчина, которого она никогда не видела. — Моя фамилия Крац. Извините за срочный вызов, но у нас возникла трудность. Садитесь, пожалуйста, — добавил он, указывая на мягкое кресло по другую сторону большого стола. «Не из тех, кто любит пространные вступления», — было её первое заключение.

Ханна сидела в напряжённой позе и смотрела на человека напротив, который казался ей слишком молодым для советника по культурным вопросам, пока она не припомнила подлинной причины для его назначения в Лондон. У Краца было приятное открытое лицо, и, если бы не преждевременная лысина впереди, его можно было назвать симпатичным.

Положив руки на стол, он смотрел на Ханну внимательным взглядом, от которого ей все больше становилось не по себе.

Ханна сжала кулаки. Если её собрались отправить домой, она не будет молчать и выскажет все, что у неё было приготовлено и отрепетировано.

Советник продолжал молчать, словно не знал, как ему выразить то, что нужно было сказать. «Скорей бы уж он выкладывал», — подумала Ханна. Это было похуже, чем ждать результата экзамена, когда заведомо знаешь, что провалил его.

— Как вы обосновались у Рабинов? — поинтересовался Крац.

— Очень хорошо, благодарю вас, — ответила Ханна, не вдаваясь в подробности, чтобы не оттягивать разговор о подлинной причине её вызова.

— Учёба продвигается нормально?

Ханна кивнула и пожала плечами.

— Вы хотите вернуться в Израиль? — спросил Крац.

— Только если получу работу, ради которой стоит возвращаться, — ответила Ханна и спохватилась, что теряет бдительность.

— Что ж, не исключено, что вам не придётся возвращаться в Израиль, — сказал Крац, ни на секунду не отводивший от неё взгляда.

Ханна слегка подалась вперёд.

— По крайней мере в ближайшем будущем, — добавил Крац. — Пожалуй, мне следует пояснить. Хотя до конца учёбы у вас ещё четыре с лишним месяца, — он раскрыл лежавшую перед ним папку, — вы скорее всего добьётесь на заключительных экзаменах более высоких результатов, чем любой из пяти остальных агентов, как считает ваш преподаватель.

Ханна отметила, что это был первый случай, когда её причисляли к агентам.

— У нас уже было решено допустить вас к выпускным экзаменам, — сказал Крац, предвосхищая её вопрос. — Но, как часто случается в нашей профессии, возникла возможность, которую надо срочно использовать. Для этого нам нужен человек с такой подготовкой, как у вас.

Ханна шевельнулась в кресле.

— Но я думала, что меня готовят, чтобы послать в Багдад.

— Вы правильно думали, и в своё время вы окажетесь там, а сейчас мы собираемся забросить вас на территорию другого противника. Нет лучшего способа, чтобы проверить, как поведёшь себя в условиях реальной опасности.

— И куда вы хотите направить меня? — спросила Ханна, едва сдерживая свою радость.

— В Париж.

— В Париж? — не поверила она.

— Да. Мы получили информацию о том, что глава представительства иракских интересов запросил правительство прислать ему вторую секретаря-машинистку. Девушка выбрана и вылетит из Багдада в Париж через десять дней. Если вы согласны занять её место, она никогда не доберётся до аэропорта Шарль де Голль.

— Но они раскроют меня в первые же минуты.

— Маловероятно, — сказал Крац, достав из ящика стола папку и перелистав несколько страниц. — Девушка, о которой идёт речь, закончила школу в Патни, а затем изучала английский язык в Даремском университете, делая то и другое на средства иракского правительства. Она хотела остаться в Англии, но была вынуждена вернуться в Багдад, когда два года назад студентам аннулировали визы.

— А её семья…

— Отец погиб во время войны с Ираном, а мать переехала к своей сестре под Карбалу.

— Братья и сестры?

— Брат в республиканской гвардии, сестёр нет. Все это вы найдёте в досье. У вас будет несколько дней, чтобы изучить её биографию, прежде чем принимать решение. Тель-Авив убеждён, что есть все шансы, чтобы забросить вас вместо неё. Ваше хорошее знание Парижа тут как нельзя кстати. Мы продержим вас там месяца три, самое большее — шесть.

— А потом?

— Назад в Израиль для окончательной подготовки к Багдаду. Кстати, если вы примете это предложение, мы не будем использовать вас как разведчицу. У нас уже есть агент в Париже. Мы просто хотим, чтобы вы вросли в обстановку — привыкли жить с арабами и думать, как они. Вы не должны делать никаких записей или даже пометок. Все придётся держать в памяти, чтобы потом отчитаться, когда вас выведут из игры. Никогда не забывайте, что ваше основное предназначение гораздо важнее для Государства Израиль, чем это задание. — Он первый раз улыбнулся. — Наверное, вам понадобится несколько дней, чтобы обдумать это.

— Нет, спасибо, — сказала Ханна. На этот раз беспокойство отразилось на лице Краца. — Я рада принять это предложение, но не все так просто.

— В чем дело? — спросил Крац.

— Я не умею печатать, а на арабском — и говорить нечего.

Крац рассмеялся:

— Тогда нам придётся устроить вам ускоренный курс обучения. Вам надо поскорее покинуть Рабинов и к завтрашнему вечеру перебраться в посольство. Рабины не будут задавать вам вопросы, а вы отвечать на них. А пока изучите вот это. — Он передал ей папку с надписью: «Карима Саиб», выведенной на обложке крупными буквами. — Через десять дней вы должны знать её содержание наизусть. Сведения, которые останутся в вашей памяти, могут сохранить вам жизнь.

Крац встал из-за стола и обошёл его, чтобы проводить Ханну до двери.

— И ещё один момент, — сказал он, уже открывая дверь. — Полагаю, это ваш. — И он вручил ей маленький потрёпанный чемоданчик.



В машине по дороге в Джорджтаун Кавалли-сын объяснил отцу, что в сотне метров от галереи сирены будут выключены и лимузины один за другим покинут кавалькаду и затеряются в обычном утреннем движении.

— А актёр?

— Без парика и в тёмных очках Ллойд Адамс не привлечёт никакого внимания. Сегодня днём он отправится назад в Нью-Йорк на «Метролайнере».

— Умно.

— После смены номерных знаков шесть лимузинов вернутся в Сити через пару дней со своими нью-йоркскими номерами.

— Ты сработал весьма профессионально, — сказал отец.

— Да, но это всего лишь генеральная репетиция одной-единственной сцены. Через месяц мы планируем разыграть спектакль в трех действиях на глазах у всего Вашингтона.

— Постарайся не забывать, что нам платят сто миллионов за наши труды, — напомнил ему старик.

— Плод наших стараний будет стоить этих денег, — сказал Кавалли-сын, когда за окнами машины показался отель «Фор сизонс». Шофёр свернул влево на боковую улицу и остановился возле старого деревянного дома необычной постройки. На невысоком крыльце перед небольшими чугунными воротами их ждал Анжело. Председатель и исполнительный директор вышли из машины и молча последовали за Анжело вниз по ступеням.

Дверь внизу была уже открыта. Когда они вошли, Анжело представил им Билла Орейли. Билл повёл их по коридору в своё помещение. Дверь в него он отмыкал с таким видом, словно она вела в пещеру Аладдина. Помедлив на пороге, Билл включил свет и провёл своих посетителей в центр комнаты, где в ожидании их инспекции находились два манускрипта.

Пояснив посетителям, что только один из них является совершенной копией оригинала, Билл дал каждому по лупе и отступил назад в ожидании их заключения. Тони с отцом, не знавшие, с чего начать, в течение нескольких минут молча разглядывали оба документа. Тони не спеша изучал первый абзац: «Когда в ходе истории человечества…», а его отец заворожённо смотрел на подписи Френсиса Лайтфута Ли и Картера Бракстона, которым их коллеги из Виргинии совсем не оставили места в конце рукописи, чтобы поставить свои имена.

Через некоторое время отец Тони выпрямился во весь свой рост, повернулся к маленькому ирландцу и отдал ему лупу со словами:

— Маэстро, могу только сказать, что Уильям Дж. Стоун был бы горд знакомством с вами.

Долларовый Билл поклонился, принимая наивысшую похвалу для фальшивомонетчика.

— Но какая из них идеальная копия и какая с ошибкой? — спросил Кавалли-отец.

— А-а, именно Уильям Дж. Стоун и надоумил меня, как решить эту маленькую головоломку.

Семейство Кавалли терпеливо ждало, когда Долларовый Билл продолжит своё объяснение.

— Видите ли, когда Тимоти Мэтлок оформлял документ на бумаге в 1776 году, он сделал три ошибки. Две из них ему удалось исправить путём обычной вставки. — Долларовый Билл указал на слово «представителей», в котором отсутствовали буквы «в» и «и», а затем на слово «только», пропущенное несколькими строками ниже. Оба исправления были сделаны с использованием значка. — Но, — продолжал Долларовый Билл, — господин Мэтлок допустил также одну орфографическую ошибку, которую не исправил.

Глава IX

Ханна приземлилась в аэропорту Бейрута в ночь перед вылетом в Париж. Никто из МОССАДа не сопровождал нового агента, чтобы не скомпрометировать его. Любой израильтянин, обнаруженный в Ливане, автоматически подлежал немедленному аресту.

Прошло больше часа, прежде чем Ханна появилась после таможенного досмотра с британским паспортом, ручной кладью и несколькими ливанскими фунтами в руках. Двадцать минут спустя она сняла номер в отеле «Хилтон» при аэропорте, сказав регистратору, что проведёт всего одну ночь, и сразу же расплатилась ливанскими фунтами. Поднявшись в свой номер на девятом этаже, она этим вечером уже не рискнула выходить из него.

Ей позвонили всего один раз, в 7.20. На вопрос Краца она ответила просто «да», и связь прекратилась.

В 10.40 Ханна легла в постель, но спала лишь урывками, время от времени включая телевизор, где показывали бесконечные вестерны, дублированные на арабский. На следующее утро она поднялась без десяти семь, съела плитку шоколада, которую нашла в крошечном холодильнике, почистила зубы и приняла холодный душ.

Достав из ручного багажа и одевшись в то, что, согласно досье, предпочитала носить Карима, Ханна присела на край кровати и посмотрела в зеркало. Ей не понравилось то, что она в нем увидела. По настоянию Краца она обрезала волосы, чтобы сделать их такими же, как на единственном и нечётком снимке мисс Саиб, которым они располагали. Она также должна была носить очки в металлической оправе, даже если стекла в них ничего не увеличивали. За неделю она так и не привыкла к ним и часто забывала надевать или теряла их вообще.

В 3.19 ей позвонили второй раз и сообщили, что самолёт вылетел из Аммана с «грузом» на борту.

Когда через некоторое время в коридоре раздались голоса утренних уборщиков, Ханна открыла дверь и, быстро перевернув табличку на её ручке той стороной, на которой было написано «Не беспокоить», стала с нетерпением ждать следующего звонка, которым ей должны были сообщить либо: «Ваш багаж утерян», что означало команду возвращаться в Лондон, потому что девушку не удалось похитить, либо: «Ваш багаж найден», что означало успешное похищение. Во втором случае она должна немедленно покинуть номер, добраться на гостиничном микроавтобусе до аэропорта и пройти в книжный магазин на первом этаже, где будет находиться до тех пор, пока на неё не выйдет курьер, который оставит ей небольшой пакет с паспортом Саиб, где уже будет заменена фотография, а также с авиационным билетом на имя Саиб и личными вещами, которые были найдены у неё.

После чего Ханна должна как можно быстрее сесть в самолёт до Парижа, имея при себе лишь одно место ручного багажа, прибывшего с ней из Лондона. По прибытии в аэропорт Шарль де Голль ей надлежало взять с карусели багаж Каримы Саиб и прибыть на автостоянку VIP. Там её встретит шофёр иракского посла, который доставит её в посольство Иордании, где в настоящее время находится представительство иракских интересов, поскольку посольство Ирака в Париже официально закрыто. С этого момента Ханна будет действовать по собственному усмотрению, неукоснительно выполняя указания руководства представительства и помня, что в отличие от евреек арабские женщины всегда занимают подчинённое положение по отношению к мужчинам. Ей запрещаются какие бы то ни было контакты с посольством Израиля или попытки выяснить личность агента МОССАДа в Париже. Если возникнет такая необходимость, он сам выйдет на неё.

— Как мне быть с одеждой, если та, что будет изъята у Саиб, не подойдёт мне? — спросила она у Краца во время инструктажа. — Как известно, я выше её.

— Вы должны взять с собой все необходимое на первые несколько дней, — сказал он, — а затем купить в Париже то, что вам понадобится для шестимесячного пребывания во Франции. На эти цели вам выделяется две тысячи французских франков.

— Вы, наверное, уже давно не делали покупки в Париже, — сказала она. — Этого хватит разве что на пару джинсов с майками.

В ответ Крац хоть и неохотно, но добавил ей ещё пять тысяч франков.

В 9.27 зазвонил телефон.



Когда Тони Кавалли и его отец вошли в зал для заседаний совета директоров, они заняли пустовавшие кресла по концам стола, как подобает председателю и исполнительному директору солидной фирмы.

Кавалли всегда использовал отделанный дубом зал в подвале отцовского дома на 75-й улице для таких заседаний. Никто из присутствующих не верил, что они собрались на обычное заседание правления. Им было известно, что здесь не будет ни повестки, ни протокола.

Как на сотнях других заседаний по всей Америке в это утро, на столе перед каждым из шести членов правления находились блокнот, карандаш и стакан воды. Но на этом заседании перед каждым из членов правления лежали ещё два длинных конверта — один тонкий и один пухлый, — ничем не выдающие своего содержания.

Глаза Тони пробежались по лицам сидевших за столом. Всех их объединяли две вещи: они поднялись на самый верх в своих профессиях и не стеснялись нарушить закон. Двое отсидели в тюрьме, тогда как трое других миновали этой участи только благодаря тому, что смогли позволить себе лучших адвокатов. Шестой сам был адвокатом.

— Господа, — начал Кавалли, — я пригласил вас, чтобы обсудить деловое предложение, которое можно охарактеризовать как несколько необычное. — Он выдержал паузу, прежде чем продолжить. — Одна заинтересованная сторона обратилась к нам с просьбой украсть Декларацию независимости из Национального архива.

Тони пришлось переждать немедленно поднявшийся гвалт, пока собравшиеся соревновались друг с другом в остроумии:

— Просто скрутить в трубочку и унести.

— Подкупить всех служащих без исключения.

— Поджечь Белый дом. Это отвлечёт их внимание.

— Согласиться и сказать, что выиграли её на викторине.

Тони дал им возможность исчерпать свои остроты и продолжал:

— Моя реакция была точно такой же вначале, — признался он. — Но я надеюсь, вы дадите мне возможность изложить суть дела.

Они быстро затихли и, хотя на их лицах явно просматривался скептицизм, стали ловить каждое слово из того, что говорил Тони:

— За последние недели мы с отцом разработали проект плана кражи Декларации независимости. Теперь мы готовы поделиться им с вами, поскольку, как я должен признать, дальнейшее продвижение этого проекта вперёд невозможно без профессиональных способностей каждого из сидящих за этим столом. Но прежде мне бы хотелось, чтобы вы увидели Декларацию независимости собственными глазами. — Тони нажал кнопку под столом, и двери за его спиной распахнулись. Дворецкий внёс в зал стеклянную рамку, в которой находилась рукопись, и положил её в центре стола. Шестеро скептиков склонились над ней. Прошло некоторое время, прежде чем они заговорили.

— Дело рук Орейли, смею предположить, — проговорил адвокат Фрэнк Пьемонт, восхищённо разглядывая мелкие подписи под текстом. — Однажды он пытался расплатиться со мной поддельными купюрами, и я бы взял, если бы не знал, с кем имею дело.

Тони кивнул и, дав им ещё какое-то время на изучение Рукописи, сказал:

— Итак, позвольте мне несколько перефразировать ранее сделанное заявление. Наша цель не столько в том, чтобы украсть Декларацию независимости, сколько в том, чтобы подменить оригинал на эту копию.

Губы двоих из бывших скептиков растянулись в улыбке.

— Теперь я расскажу о проделанной подготовительной работе и затратах, которые мы уже понесли с отцом. При этом скажу, что мы пошли на них только потому, что в случае успеха выгоды от этого предприятия намного перевесят риск оказаться пойманными. Если вы распечатаете тонкие конверты, лежащие перед вами, вам станет понятнее, что я имею в виду. В каждом конверте вы найдёте лист бумаги, на котором указана сумма, которую вы получите, если решите войти в команду ответственных исполнителей.

Пока шестеро гостей раскрывали тонкие конверты, Тони продолжал:

— Для тех, кто считает, что указанная сумма не оправдывает риск, настал момент покинуть заседание. При этом я полагаю, что те из нас, кто останется, могут быть уверены в вашей осмотрительности, поскольку, как вы сами понимаете, наши жизни будут в ваших руках.

— А их в наших, — в первый раз проговорил председатель.

За столом разразился нервный смех, пока каждый из шести присутствовавших разглядывал неподписанный чек.

— Это сумма, — сказал Тони, — которую вы получите в случае нашей неудачи. В случае успеха она будет утроена.

— Как и срок тюремного заключения, в случае, если попадёмся, — впервые высказался Бруно Морелли.

— Итак, господа, — сказал Тони, игнорируя его замечание, — если вы присоединяетесь к команде ответственных исполнителей, вы получаете по десять процентов от этой суммы в виде аванса, когда будете уходить отсюда этим вечером, а оставшуюся часть — в течение семи дней после выполнения контракта. Деньги будут переведены в любой банк мира по вашему выбору. Прежде чем вы примете решение, я хотел бы показать вам ещё кое-что. — Тони опять нажал кнопку под столом, и на этот раз двери сработали в дальнем конце зала. Открывшееся зрелище заставило двоих из гостей вскочить на ноги, одного задохнуться от неожиданности, а остальных просто вытаращить глаза от удивления.

— Господа, я счастлив видеть вас у себя. Я хотел бы заверить всех вас в своей приверженности этому проекту, и я надеюсь, вы войдёте в состав команды его ответственных исполнителей. Я вынужден покинуть вас, господа, — сказал вышедший из дверей человек с озаркским акцентом, распространённым лишь в глухих районах Арканзаса, но ставшим хорошо знакомым американцам в последние месяцы, — чтобы дать вам возможность изучить более детально предложение господина Кавалли. Вы можете не сомневаться, что я сделаю все, что смогу, чтобы помочь изменениям, в которых нуждается эта страна. Ну а сейчас у меня одна или две срочные встречи. Уверен, что вы поймёте. — Актёр улыбнулся и, крепко пожав каждому руку на прощание, вышел из зала заседаний правления.

Как только за ним закрылась дверь, присутствующие не удержались и захлопали в ладоши. На лице Тони появилась довольная улыбка.

— Господа, мы с отцом оставим вас на минутку, чтобы вы смогли обдумать ваше решение.

Председатель и исполнительный директор встали и вышли из зала, не сказав больше ни слова.

— Какого ты мнения? — спросил Тони, наливая отцу виски с водой в своём кабинете.

— Много воды, — ответил отец. — У меня такое ощущение, что мы проторчим здесь до ночи.

— Но они клюнут в конечном итоге?

— Не уверен, — ответил старик. — Пока ты делал своё сообщение, я наблюдал за их лицами и ясно видел, что они не сомневаются в том, что ты проделал большую работу. Рукопись и представление Ллойда Адамса тоже произвели на них впечатление, но никто, кроме Бруно и Фрэнка, никак не выразил своего отношения к этому делу.

— Давай начнём с Фрэнка, — сказал Тони.

— Фрэнк из тех, кто сегодня может сказать одно, а завтра другое, но он слишком любит денежки, чтобы отказаться от такого заманчивого предложения.

— Ты так думаешь? — спросил Тони.

— Дело тут не только в деньгах, — ответил отец. — Фрэнку не надо присутствовать на месте событий, не так ли? Так что он получит свою долю в любом случае. Из адвоката никогда не выйдет хороший командир. Они слишком привыкли к тому, что им платят независимо от победы или поражения.

— Если так, то проблемой для нас может оказаться Ал Калабрезе. Ему есть что терять.

— Как нашему профсоюзному лидеру, ему, несомненно, придётся весь день находиться в центре событий, но я подозреваю, он не устоит перед соблазном получить такой куш.

— А как насчёт Бруно? Если… — Исполнительный директор осёкся на полуслове, поскольку дверь распахнулась и в кабинет вошёл Ал Калабрезе. — Речь как раз идёт о тебе, Ал.

— И не совсем лестная, как я полагаю.

— Ну, это зависит от… — сказал Тони.

— От того, согласен ли я участвовать в этом деле?

— Или не согласен, — заметил председатель.

— Я согласен на все сто — вот мой ответ, — сказал Ал улыбаясь. — Так что будет лучше, если вы представите нам абсолютно надёжный план. — Он повернулся к Тони. — Потому как я не хочу до конца жизни возглавлять список тех, кого разыскивает полиция.

— А другие? — спросил председатель в тот момент, когда мимо них прошмыгнул, даже не попрощавшись, Бруно Морелли.

Глава X

Ханна порывисто схватила трубку зазвонившего телефона.

— Это регистратура, мадам. Мы хотели узнать, выпишетесь ли вы сегодня до полудня или останетесь ещё на ночь?

— Нет, спасибо, — сказала Ханна. — Я в любом случае выпишусь сегодня до двенадцати.

Через две минуты телефон зазвонил опять. Это был полковник Крац:

— С кем вы только что разговаривали?

— Администратор интересовался, когда я буду выписываться.

— Понятно, — сказал Крац. — Ваш багаж найден, — только и добавил он.

Ханна положила трубку и встала. Приготовившись к своему первому реальному испытанию и ощутив приток адреналина в крови, она взяла свою дорожную сумку и, выйдя из номера, переменила табличку на «Прошу произвести уборку».

В фойе ей пришлось подождать всего несколько минут, пока микроавтобус вернётся из аэропорта и заберёт её в обратную сторону. Проделав в одиночестве недолгий путь до зоны вылета, Ханна, следуя инструкциям, отправилась прямо в книжный магазин, где принялась разглядывать обложки, поражаясь обилию американских и английских авторов, вызывавших интерес у ливанцев.

— Вы не знаете, где я могу обменять деньги, мисс?

Ханна обернулась и обнаружила рядом с собой улыбающегося священника, чей арабский звучал с лёгким среднеатлантическим акцентом. Ханна извинилась и ответила по-арабски, что не знает, где находится пункт обмена валют, посоветовала обратиться с этим вопросом к девушке за стойкой.

Вернувшись к своим занятиям, она обнаружила рядом с собой ещё одного человека. Он снял с полки экземпляр «Удобного парня», оставив вместо него небольшой пакет. «Желаю удачи», — шепнул он и исчез, прежде чем она успела разглядеть его. Ханна взяла с полки пакет и, медленным шагом выйдя из магазина, отправилась на поиски стойки, за которой производилась регистрация вылетающих в Париж. Ею оказалась стойка с самой длинной очередью.

Когда настал её черёд, Ханна попросила место для некурящих.

Девушка за стойкой проверила её билет и принялась выстукивать что-то на своём электронном терминале. Затем удивлённо спросила:

— Вас не устраивает ваше прежнее место, мисс Саиб?

— Нет, все в порядке, — сказала Ханна, проклиная себя за такую элементарную ошибку. — Извините за доставленное беспокойство.

— Посадка на рейс будет производиться у выхода № 17 через пятнадцать минут, — добавила девушка с улыбкой.

Человек, делавший вид, что читает недавно купленный роман Викрама Сета, смотрел, как взлетает самолёт на Париж.

Удовлетворённый тем, что выполнил полученные указания, он прошёл к ближайшей телефонной будке и позвонил сначала в Париж, а затем полковнику Крацу, чтобы подтвердить, что «птичка вылетела».

Мужчина в одежде священника тоже наблюдал, как мисс Саиб садилась в самолёт, и тоже позвонил по телефону, но не в Париж и не в Лондон, а Декстеру Хатчинзу в Лэнгли, что в штате Виргиния.



Кавалли и его отец вернулись в зал и вновь заняли свои места по концам стола. Одно кресло пустовало.

— Тем хуже для Бруно, — сказал председатель, проводя языком по губам. — Придётся подыскать ему замену.

Кавалли раскрыл одну из шести папок, лежавших перед ним. На ней стояло название «Транспорт». Копию её он передал Алу Калабрезе.

— Начнём с президентского кортежа, Ал. Мне понадобится не меньше четырех лимузинов, шестеро копов на мотоциклах, две или три штабные машины, два фургона с камерами наблюдения и антитеррористическая группа в чёрном «шевроле-сабербан» — все способные пройти самый придирчивый осмотр. Мне нужен также ещё один фургон, что возит обычно смену стервятников из журналистской братии Белого дома. Не забывай, кортеж будет находиться под гораздо более пристальным вниманием, чем на прошлой неделе, когда сирены понадобились нам только в самом конце, да и то на несколько секунд. В толпе всегда найдётся тип, который либо работает, либо когда-то работал в Белом доме. Элементарные ошибки чаще всего подмечают дети, которые потом рассказывают родителям.

Ал Калабрезе раскрыл папку и увидел десятки фотографий президентского кортежа, снятого по пути из Белого дома в Капитолий. К фотографиям прилагалось столько же листов текста.

— Сколько тебе понадобится времени, чтобы иметь все на своих местах? — спросил Кавалли.

— Три недели, может, четыре. На складе у меня есть пара монстров, способных пройти самый придирчивый осмотр, а также бронированный лимузин, который правительство частенько арендует у меня, когда в столицу наезжают главы мелких государств. Если мне не изменяет память, последний герб, который нам пришлось малевать на его дверце, был уругвайский, но бедный уругваец так и не доехал до президента — все ограничилось лишь двадцатиминутной встречей с Уорреном Кристофером.

— Ну а теперь самая трудная часть, Ал. Мне нужен мотоциклетный эскорт из шести полицейских в соответствующей форме одежды.

— Это может занять больше времени, — помолчав, сказал Ал.

— У нас нет лишнего времени. Месяц — это самое большое, чем мы можем располагать.

— Тут не так все просто, Тони. Я же не могу поместить объявление в «Вашингтон пост» о том, что мне требуются полицейские.

— Можешь, Ал. Сейчас ты поймёшь почему. Многие из вас, наверное, недоумевают, почему мы удостоены присутствием Джонни Скациаторе — человека, выдвинутого на «Оскара» за его постановку «Честного адвоката». — Кавалли не стал добавлять, что с тех пор, как полиция обнаружила Джонни в постели с двенадцатилетней девочкой, киностудии больше не осаждали его с приглашениями.

— Я сам начинаю недоумевать, — признался Джонни. Исполнительный директор усмехнулся:

— Дело в том, что без вас мы не сможем осуществить свой план. Вы будете режиссёром всей этой операции.

— Вы собираетесь украсть Декларацию независимости и одновременно сделать из этого фильм? — не поверил Джонни.

Кавалли подождал, пока утихнет взрыв смеха за столом.

— Не совсем так. Весь Вашингтон в этот день должен поверить, что вы снимаете фильм, но не о том, как мы крадём Декларацию, а о посещении президентом конгресса. О том, зачем он заезжает в Национальный архив по пути в Капитолий, публике знать не обязательно.

— Я окончательно запутался, — сказал Фрэнк Пьемонт, адвокат команды. — Не могли бы вы чуть помедленнее?

— Конечно, Фрэнк, поскольку теперь наступает твоя очередь. Мне нужно иметь разрешение муниципалитета на то, что бы перекрыть движение по маршруту между Белым домом и конгрессом на один час в один из выбранных мной дней последней недели мая. Выходи с этим вопросом прямо на муниципальный отдел кинематографии и телевещания.

— А на каком основании? — спросил Пьемонт.

— На том, что выдающийся режиссёр Джонни Скациаторе хочет снять президента Соединённых Штатов, направляющегося в сенат для выступления на совместной сессии конгресса. — На лице у Пьемонта мелькнуло сомнение. — Клинту Иствуду удалось сделать это в прошлом году, почему тебе не удастся в этом?

— Тогда вам придётся отстегнуть двести пятьдесят тысяч долларов ордену полицейского братства — ложа № 1, — предположил Пьемонт. — Да и мэр, вероятно, захочет столько же на свою перевыборную кампанию.

— Можешь подкупить любого известного тебе чиновника в муниципалитете, — продолжал Тони. — И я также хочу, чтобы весь состав городской полиции, находящийся у нас на оплате, был поднят на ноги в этот день. При этом им нужно будет знать лишь то, что мы снимаем фильм о новом президенте.

— Вы представляете себе, во что может обойтись проведение такой операции? — спросил Джонни Скациаторе.

— Судя по бюджету твоего последнего фильма и той прибыли, что мы получили от вложенных в него денег, я бы сказал, что представляю, — ответил Тони. — И кстати, Ал, — добавил он, вновь обращаясь к бывалому боссу профсоюза водителей грузовиков, — в апреле из окружного управления полиции увольняются шестьдесят копов. Ты можешь нанять из них сколько тебе нужно. Скажи им, что это массовка, и заплати вдвойне.

Ал Калабрезе сделал ещё одну пометку в своём блокноте.

— Теперь ключ к успеху нашей операции, — продолжал Тони, — это полквартала от угла 7-й улицы и Пенсильвания-авеню до служебного входа в Национальный архив. — Он развернул в центре стола подробную карту Вашингтона и провёл пальцем по Конститьюшн-авеню. — Как только они покинут тебя, Джонни, дело примет реальный оборот.

— Но как мы войдём и выйдем из архива?

— Это не твоя забота, Джонни. Твои функции заканчиваются, как только шестеро мотоциклистов президентского эскорта свернут на 7-ю улицу. С этого момента начинает действовать Джино.

Джино Сартори, в прошлом морской пехотинец, а теперь успешно заправляющий в Вест-Сайде борьбой одного рэкета с другим, до сих пор сидел молча. Его адвокат много раз говорил ему: «Не раскрывай рта, пока я не скажу тебе об этом». Адвоката рядом не было, поэтому он хранил молчание.

— Ты обеспечишь мне тяжёлую бригаду. Мне нужны восемь агентов секретной службы в качестве антитеррористической группы, профессионально подготовленные и с хорошим образованием. Я планирую пробыть в здании всего двадцать минут, но каждую секунду из этого времени нам придётся соображать на ходу. Дебби будет выступать в своей прежней роли секретаря, а Анжело в морской форме будет нести маленький чёрный чемоданчик. Я буду при президенте в качестве его помощника, а Долларовый Билл — в качестве его врача.

Отец Тони поднял глаза и нахмурился:

— Ты собираешься находиться внутри, когда будет производиться подмена документа?

— Да, — твёрдо ответил Тони. — Я единственный, кто знает все детали плана, и я отнюдь не собираюсь наблюдать за его ходом с обочины мостовой.

— Вопрос, — сказал Джино. — Допустим, я смогу предоставить человек двадцать нужных вам людей, тогда возникает вопрос: должны ли мы, добравшись до Национального архива, просто открыть двери, пригласить вас внутрь, а затем передать Декларацию независимости?

— Что-то вроде того, — ответил Кавалли. — Отец учил меня, что успех любого дела всегда определяется его подготовкой. Поэтому у меня есть для вас ещё один сюрприз. — Он вновь безраздельно завладел их вниманием. — У нас есть свой собственный специальный помощник президента в Белом доме. Его зовут Рекс Баттеруорт. Он откомандирован в распоряжение президента из министерства торговли на полгода и возвращается на своё прежнее место, как только у выдвиженца Клинтона закончится контракт в Литл-Роке и появится возможность войти в администрацию президента. Это ещё одна причина, по которой мы вынуждены назначить проведение операции на май.

— Удобно, — заметил Фрэнк.

— Не совсем, — сказал Кавалли. — Президенту, оказывается, можно иметь одновременно сорок шесть специальных помощников, и, когда Клинтону понадобился помощник по торговле, Баттеруорт изъявил желание стать им. В прошлом он устроил нам несколько зарубежных контрактов, но это будет самая крупная услуга из всех, что он оказал нам. Очевидно, что она станет его последним заданием.

— Ему можно доверять? — спросил Фрэнк.

— Он пятнадцать лет у нас на оплате, а его третья жена обходится ему недёшево.

— Покажите мне такую, которая обходится дёшево, — сказал Ал.

— Баттеруорту позарез нужна крупная сумма, чтобы выпутаться из неприятностей, вот и весь разговор. Теперь перейдём к вам, господин Висенте, и к вашему опыту крупнейшего организатора туристического бизнеса в Манхэттене.

— Это законная часть моего бизнеса, — сказал пожилой мужчина, сидевший справа от председателя, как и подобало его старинному другу.

— И не подходит для того, что у меня на уме, — заметил Тони. — Как только мы заполучим Декларацию, нам понадобится подержать её несколько дней подальше от глаз, а затем переправить за границу.

— Если никто не будет знать о её изъятии, а мне будет заранее известно, куда её переправить, это не составит труда.

— У вас будет неделя, — сказал Тони.

— Я бы предпочёл две, — поднял брови Висенте.

— Нет, Ник, у тебя будет неделя, — повторил исполнительный директор.

— Ты можешь намекнуть, на какое расстояние её придётся переправлять? — спросил Висенте, листая папку, которую он получил от Тони.

— На несколько тысяч миль. Тебя прежде всего касается то, что она пойдёт наложенным платежом. Так что если ты завалишь доставку, никто из нас не получит ни цента.

— Это понятно. И все же мне надо знать, как она будет перевозиться. Должна ли Декларация все время находиться между двумя стёклами?

— Я ещё не знаю сам, — ответил Кавалли, — но надеюсь, что её можно будет свернуть в рулон и поместить во что-то вроде тубуса. Его надо будет изготовить специально.

— Для этого в моей папке лежит несколько чистых листов бумаги? — спросил Ник.

— Да, — ответил Тони. — Только это не бумага, а листы пергамента, каждый размером 29 3/4 на 24 1/4 дюйма, что точно соответствует размеру Декларации.

— Так что мне остаётся только надеяться, что её не будет искать каждый таможенник и патруль береговой охраны?

— Я хочу, чтобы ты исходил из того, что её будет искать весь мир, — ответил Кавалли. — Тебе не стали бы платить такие деньги за то, что можно устроить одним звонком в «Федерал экспресс».

— Я знал, что ты скажешь что-нибудь подобное, — ответил Ник. — И все же я имел такие же проблемы, когда тебе был нужен украденный Вермеер из Рассборо, однако ирландская таможня до сих пор не может понять, как я вывез картину из страны.

Кавалли улыбнулся.

— Итак, каждый из нас знает теперь, что от него требуется. В дальнейшем мы будем собираться не меньше двух раз в неделю: каждое воскресенье — в три часа и каждый четверг — в шесть, с тем чтобы убедиться, что никто из нас не отстал от графика. Стоит выбиться одному, как остановятся все. — Тони посмотрел на присутствующих — они в знак согласия кивали головами.