– Проблема не так проста, как кажется…

– Да или нет, мистер Парфит?

– Да, я выступаю против вашей кандидатуры, – внезапно выдавил из себя Питер Парфит.

– И это при том, что в прошлую пятницу вы сказали мне, что не намерены выставлять свою кандидатуру?

– Я хотел бы пояснить свою позицию, а то вы слишком много на себя взяли. Это пока не ваш зал заседаний.

– Конечно, мистер Парфит.

Пока заседание шло именно так, как планировал Уильям. Его речь была тщательно подготовлена и предложена вниманию присутствующих, а Питер Парфит оказался в невыгодном положении, потерял инициативу, да ещё и публично был назван лжецом.

– Джентльмены, – начал Парфит, и было видно, что он пытается подобрать слова. – Видите ли…

Теперь внимание всех собравшихся переключилось с Уильяма на Парфита. Уильям воспользовался этим, чтобы немного расслабиться и присмотреться к лицам других директоров.

– После ужина с мистером Каином несколько директоров обратились ко мне в частном порядке, и я понял, что обязан принять во внимание их мнение и выставить свою кандидатуру. Я никогда не действовал против воли мистера Чарльза Лестера, которым всегда восхищался и которого всегда уважал. Естественно, я бы проинформировал мистера Каина о своём намерении перед началом намеченного на завтра заседания совета, но, должен признаться, сегодняшнее мероприятие застало меня врасплох. – Он глубоко вздохнул и продолжил: – Я работаю в банке двадцать два года, из них шесть – вице-председателем совета директоров. Поэтому мне кажется, что я имею право считаться кандидатом на пост председателя. Я буду рад приветствовать мистера Каина в качестве члена совета директоров, но больше не могу поддерживать его выдвижение. Я надеюсь, мои коллеги по совету сочтут возможным поддержать того, кто проработал в банке более двадцати лет, а не незнакомца, появившегося на сцене в результате причуды старого человека, расстроенного смертью единственного сына. Благодарю вас, джентльмены.

Парфит сел.

Его выступление в данных обстоятельствах произвело впечатление на Уильяма. Но у Парфита не было преимущества в виде советов мистера Коэна относительно последнего слова в споре. Уильям снова поднялся.

– Джентльмены, мистер Парфит подчеркнул, что вы незнакомы со мной лично. В этой связи хочу, чтобы никто не сомневался в том, кто я такой. Как я уже говорил, я – внук и сын банкиров, был банкиром всю свою жизнь, и нечестно с моей стороны – притворяться, что мне не хочется работать в качестве следующего председателя совета директоров банка Лестера. С другой стороны, если вы – после всего, что слышали сегодня, – решите поддержать кандидатуру мистера Парфита, то так тому и быть. Я вернусь в Бостон и буду и дальше работать в своём банке. Более того, я сделаю публичное заявление о том, что не хочу быть председателем совета директоров банка Лестера, и таким образом обеспечу вам защиту от любых обвинений в невыполнении завещания Чарльза Лестера.

Однако я не вижу для себя никакой возможности работать в качестве одного из директоров банка под началом мистера Парфита. Хочу быть предельно откровенным с вами по этому поводу. Я пришёл к вам, джентльмены, обладая большим недостатком: я – по выражению мистера Парфита, – незнакомец. Однако у меня есть и преимущество: меня поддерживает человек, который сегодня не может присутствовать здесь. Человек, которого вы все уважали и любили, человек, который не был склонен к причудам или скоропалительным решениям. Поэтому предлагаю совету не терять попусту своё драгоценное время, обсуждая кандидатуры будущего председателя. Если у кого-то есть сомнения в том, что я смогу управлять этим банком, путь он голосует за Парфита. Сам я участия в голосовании принимать не буду и полагаю, что мистер Парфит поступит так же.

– Вы и не можете голосовать, – злобно сказал Питер Парфит. – Вы пока не член совета директоров. А я – да, и я буду голосовать.

– Что ж, так тому и быть, мистер Парфит. Никто не скажет, что вас лишили возможности завоевать лишний голос.

Уильям подождал, пока его слова произведут должный эффект, и, заметив, что его собирается перебить один из незнакомых ему директоров, продолжил:

– Я прошу мистера Роджерса, как секретаря совета, провести процедуру избрания, а вы, джентльмены, заполнив бюллетени, верните их ему.

Роджерс, заметно нервничая, вручил бюллетень каждому директору. Когда все вписали имя своего кандидата, бюллетени вернулись к секретарю.

– Возможно, в данных обстоятельствах будет благоразумно, мистер Роджерс, чтобы голоса зачитывались вслух, чтобы не допустить случайной ошибки, которая сделает необходимым повторное голосование.

– Конечно, мистер Каин.

– Вы согласны, мистер Парфит?

Питер Парфит кивнул головой, не поднимая глаз.

– Благодарю вас. Благоволите зачитать голоса членов совета директоров, мистер Роджерс.

Секретарь компании открыл первый бюллетень.

– Парфит.

Затем второй.

– Парфит, – повторил он.

Теперь игра вышла из-под контроля Уильяма. Годы томительного ожидания награды, о которой он говорил Чарльзу Лестеру много лет тому назад, либо закончатся сейчас его победой, либо пройдут даром.

– Каин. Парфит. Каин.

Три к двум против него. Неужели ему выпадет тот же жребий, что и в соперничестве с Тони Симмонсом?

Каин. Каин. Парфит.

Всего четыре голоса. Парфит, сидящий на другом конце стола, покрылся обильным потом.

– Парфит.

Выражение лица Уильяма оставалось безучастным. Парфит позволил себе улыбку.

Пять голосов против четырёх.

– Каин. Каин. Каин.

Улыбка исчезла.

«Ну, ещё два, мне нужно ещё два голоса», – умолял Уильям почти вслух.

– Парфит. Парфит.

Секретарю компании понадобилось дополнительное время, чтобы развернуть бюллетень, который кто-то сложил несколько раз.

– Каин.

Восемь голосов против семи в пользу Уильяма.

Наконец был вскрыт последний бюллетень. Уильям следил за губами Альфреда Роджерса. Тот поднял глаза на аудиторию. В этот момент он был самым важным человеком в зале.

– Каин.

Парфит уронил голову на ладони.

– Джентльмены, подсчёт голосов показал, что девять директоров проголосовали за мистера Уильяма Каина, а семь – за мистера Питера Парфита. Я объявляю мистера Уильяма Каина законно избранным председателем совета директоров банка Лестера.

Уильям громко выдохнул и встал в очередной раз, чтобы обратиться к директорам.

– Благодарю вас, джентльмены, за то доверие, которое вы мне оказали. Моё назначение на пост следующего председателя совета директоров предусматривалось завещанием Чарльза Лестера, и я рад тому, что вы подтвердили его волю голосованием. Заверяю вас, что все свои способности отдам банку Лестера, но я не смогу сделать это без полной поддержки совета директоров. Прошу мистера Парфита оказать мне любезность… – Питер Парфит с надеждой поднял глаза. -…присоединиться ко мне в кабинете председателя через пару минут. После беседы с мистером Парфитом я хотел бы встретиться с мистером Личем. Надеюсь, завтра я найду возможность встретиться с каждым из вас лично. Следующее заседание совета будет посвящено итогам месяца. На этом данное заседание объявляется закрытым.

Директора, переговариваясь, стали вставать со своих мест. Уильям быстро вышел в коридор, чтобы не отвечать на неотрывный взгляд Питера Парфита. Тэд Лич нагнал его и проводил в кабинет председателя.

– Как же сильно вы рисковали! – воскликнул Лич. – Ведь вы едва победили. Что бы вы делали, если бы проиграли выборы?

– Вернулся бы в Бостон, – беззаботно произнёс Уильям.

Тэд Лич открыл перед Уильямом дверь в кабинет председателя, который остался точно таким же, каким запомнил его Уильям; возможно, этот кабинет просто казался больше в те времена, когда он – ещё приготовишка – сказал Чарльзу Лестеру, что однажды станет управлять этим банком. Уильям посмотрел на портрет знаменитого банкира и подмигнул ему. Затем сел в большое красное кресло за стол из красного дерева. Достал из кармана пиджака небольшую книжечку в кожаном переплёте и положил её перед собой. Раздался стук в дверь. В кабинет вошёл старик, с усилием опиравшийся на чёрную трость с серебряной рукояткой. Тэд Лич оставил их вдвоём.

– Меня зовут Руперт Корк-Смит, – представился вошедший с лёгким английским акцентом.

Уильям встал, чтобы поприветствовать его. Это был старейший член совета директоров. Его седые волосы, длинные бакенбарды и тяжёлая золотая цепь часов свидетельствовали о том, что он целиком принадлежит прошлой эпохе, но его честность стала легендой в банковских кругах. Никому в голову не приходило подписывать с ним контракты: его слово было надёжней подписи. Корк-Смит посмотрел Уильяму прямо в глаза.

– Я голосовал против вас, сэр, и вы, естественно, вправе ожидать, что через час у вас на столе будет лежать заявление с просьбой о моей отставке.

– Прошу вас сесть, сэр, – сказал Уильям учтиво.

– Благодарю вас, сэр.

– По-моему, вы знавали моего деда и отца.

– Имел такое счастье. Ваш дед и я вместе учились в Гарварде, и я с сожалением вспоминаю о безвременной кончине вашего отца…

– И Чарльза Лестера?…

– Он был моим лучшим другом. Меня всё время терзало это условие его завещания. Не секрет, что я ни за что не стал бы голосовать за Питера Парфита, а предпочёл бы Тэда Лича в качестве председателя, но я никогда не воздерживаюсь и потому поддержал кандидата, выступавшего против вас, поскольку не счёл возможным голосовать за кандидата, которого в глаза не видел.

– Восхищаюсь вашей откровенностью, мистер Корк-Смит, но теперь мне надо управлять банком. В данный момент я нуждаюсь в вас и вашем огромном опыте гораздо больше, чем вы во мне, поэтому прошу вас не подавать в отставку.

Старик внимательно посмотрел Уильяму в глаза.

– Я не уверен, что это будет правильно, молодой человек. И потом, я не могу менять свои мнения как перчатки, – сказал Корк-Смит, положив на трость обе руки.

– Дайте мне шесть месяцев, сэр, и если вы останетесь при своём мнении, я не буду возражать.

Они оба замолчали, и затем Корк-Смит сказал:

– Чарльз Лестер был прав: вы – достойный сын своего отца.

– Вы останетесь в банке, сэр?

– Да, молодой человек. Разве вы не знаете, что со старым дураком не может сравниться ни один дурак?

Руперт Корк-Смит с усилием поднялся, опираясь на трость. Уильям хотел было помочь ему, но тот взмахом руки остановил его.

– Желаю удачи, мой мальчик. Можете рассчитывать на любую помощь с моей стороны.

– Благодарю вас, сэр, – сказал Уильям.

Корк-Смит открыл дверь, и Уильям увидел в коридоре Питера Парфита, который ждал его вызова. Пока Руперт Корк-Смит не вышел, двое мужчин хранили молчание.

Первым его нарушил Питер Парфит:

– Что ж, я попытался и проиграл. Человек не может прыгнуть выше головы, – сказал он, смеясь. – Вы о чём-то сожалеете, Билл?

– А здесь сожалеть не о чем. Как вы совершенно справедливо заметили, вы попытались и проиграли, а теперь вам придётся подать в отставку.

– Что мне придётся сделать? – переспросил Парфит.

– Подать в отставку, – повторил Уильям.

– Это довольно жёсткое решение, Билл, не правда ли? В моих действиях не было ничего личного, я просто посчитал, что…

– Я не хочу, чтобы вы работали в нашем банке, мистер Парфит. Вы сегодня же покинете его и никогда не вернётесь.

– А если я скажу, что не уйду? У меня довольно большой процент акций банка, я пользуюсь поддержкой ряда директоров, и вы это знаете. Более того, я могу подать на вас в суд.

– Тогда я порекомендую вам прочитать некоторые статьи устава банка, мистер Парфит. Я всё утро провёл за их изучением.

Уильям взял со стола книжечку в кожаном переплёте и пролистал несколько страниц. Он нашёл нужный параграф, отмеченный ещё утром, и прочитал вслух:

– «Председатель имеет право отстранить от работы любое должностное лицо, которое утратило его доверие». – Уильям поднял голову. – Я утратил доверие к вам, мистер Парфит, и поэтому вы подадите в отставку, с выплатой вам жалованья за два года. С другой стороны, если вы вынудите меня уволить вас, то не получите ничего, кроме своих акций. Выбор за вами.

– Дайте же мне шанс.

– Я давал шанс в прошлую пятницу, а вы солгали и смошенничали. Это не совсем то, что я хотел бы видеть в своём следующем вице-председателе. Вы подадите в отставку или мне вышвырнуть вас вон?

– Чёрт с вами, Каин. Я подаю в отставку.

– Хорошо. Садитесь и пишите заявление.

– Нет, я напишу его завтра утром, когда мне будет удобно. – Парфит пошёл к двери.

– Немедленно! Или я вас увольняю.

Питер Парфит заколебался, а затем опустился на стул, стоявший рядом со столом Уильяма. Уильям подал ему чистый лист бумаги и протянул ручку. Парфит достал свою и начал писать. Когда он закончил, Уильям взял бумагу и внимательно прочитал написанное.

– Всего наилучшего, мистер Парфит.

Питер Парфит ничего не ответил и вышел. Через несколько секунд вошёл Тэд Лич.

– Вы хотели видеть меня, господин председатель?

– Да, – ответил Уильям. – Я назначаю вас единственным вице-председателем банка, ответственным за все направления работы. Мистер Парфит посчитал необходимым подать в отставку.

– О, я с удивлением слышу об этом. Я полагал, что…

Уильям передал ему заявление. Тэд Лич прочитал его и посмотрел на Уильяма.

– Я буду рад принять обязанности единственного вице-председателя. Благодарю за оказанное доверие.

– Хорошо. Я должен буду попросить вас устроить мне встречи с каждым из директоров в ближайшие два дня. Я приступлю к работе завтра в восемь утра.

– Да, мистер Каин.

– Могу я попросить вас передать заявление мистера Парфита об отставке секретарю совета директоров?

– Как вам будет угодно, господин председатель.

– Меня зовут Уильям, не повторяйте ещё одной ошибки Парфита.

Тэд Лич осторожно улыбнулся.

– Увидимся завтра утром, – он поколебался и добавил: – Уильям.

Когда Лич вышел, Уильям сел в кресло Чарльза Лестера и стал крутиться в нём в несвойственном ему пароксизме радости, пока у него не закружилась голова. Затем он выглянул в окно на Уолл-стрит, радуясь толпе и наслаждаясь видом других банков и брокерских контор Нью-Йорка. Теперь он был их частью.

– Кто вы такой? – услышал он женский голос у себя за спиной.

Уильям повернулся в кресле и увидел перед собой немолодую женщину в строгом костюме. Она была явно раздражена.

– Возможно, мне следует адресовать тот же вопрос вам, – заметил Уильям.

– Я – секретарь председателя совета директоров! – решительно произнесла женщина.

– А я, – сказал Уильям, – и есть председатель.



В течение нескольких следующих недель Уильям перевёз свою семью в Нью-Йорк, где они нашли дом на Шестьдесят восьмой улице. Переезд занял больше времени, чем они предполагали. Первые три месяца, пока Уильям сдавал дела в Бостоне и принимался за новые обязанности в Нью-Йорке, он хотел, чтобы в сутках было сорок восемь часов. Тони Симмонс помогал ему как мог, и Уильям начал понимать, почему Алан Ллойд поддержал кандидатуру Симмонса при выборе председателя совета директоров «Каин и Кэббот». Уильям впервые согласился с решением Ллойда.

Жизнь в Нью-Йорке не оставляла Кэтрин свободного времени. Виргиния научилась ползать и залезала в кабинет Уильяма до того, как мать успевала оглянуться, а Ричарду хотелось новую ветровку – такую же, как у всех мальчиков в Нью-Йорке. Как жене председателя совета директоров нью-йоркского банка Кэтрин приходилось всё время устраивать коктейли и ужины, внимательно следя за тем, чтобы директора и важные клиенты всегда получали возможность пошептаться с Уильямом и получить его совет или озвучить собственную точку зрения. Кэтрин управлялась со своими обязанностями с большим изяществом, и Уильям – уже в который раз – возблагодарил отдел ликвидаций банка «Каин и Кэббот» за предоставление такого ценного актива. Когда Кэтрин сообщила Уильяму, что у них будет ещё один ребёнок, тот только развёл руками: «И когда же я нашёл на это время?» Виргинию новость поразила: она никак не могла понять, почему мама становится всё толще и толще, – а Ричард отказался говорить на эту тему.

Через шесть месяцев стычка с Питером Парфитом стала делом далёкого прошлого, и Уильям завоевал неоспоримый авторитет в качестве председателя совета директоров банка Лестера, сделавшись ещё и фигурой, заметной в финансовых кругах Нью-Йорка. Прошло ещё несколько месяцев, и он стал задумываться над тем, в каком направлении ему следует искать свою новую цель. Он достиг главной цели жизни, став председателем совета директоров банка Лестера в возрасте тридцати трёх лет, но, в отличие от Александра Македонского, он знал, что существуют и другие вселенные, которые надо завоёвывать.

Кэтрин родила их третьего ребёнка, вторую девочку, к концу первого года работы Уильяма на посту председателя совета директоров банка Лестера. Назвали её Люси. Уильям учил Виргинию, уже начавшую ходить, качать колыбель Люси, а Ричард, которому было уже почти пять лет и который готовился к поступлению в детский сад при школе Бакли, воспользовался поводом, чтобы попросить для себя новую бейсбольную биту.

В первый год председательства Уильяма прибыли слегка подросли, и он предсказывал значительный их рост на второй год своего управления.

В сентябре 1939 года Гитлер вошёл в Польшу.

Уильям сразу же вспомнил об Авеле Росновском и его новом отеле «Барон» на Парк-авеню, уже ставшем городской достопримечательностью. Ежеквартальные отчёты от Томаса Коэна показывали, что Росновский становится всё сильнее и сильнее, хотя его последние идеи об экспансии в Европу казались несколько запоздавшими. Коэн по-прежнему не находил прямых связей между Генри Осборном и Авелем Росновским, хотя и признавался, что подтвердить или опровергнуть требуемые факты становится всё труднее.

Уильям никогда не думал, что Америка ввяжется в европейскую войну, но, тем не менее, не закрывал лондонское отделение банка Лестера, чтобы ясно показать, на чьей стороне он выступает, и никогда даже не рассматривал возможность продать свои двенадцать тысяч акров в Хемпшире и Линкольншире. Со своей стороны, Тони Симмонс в Бостоне проинформировал Уильяма, что намеревается закрыть лондонский филиал «Каин и Кэббот». Уильям воспользовался этим предлогом и отправился в любимый Бостон на встречу с Тони.

Два председателя встретились в непринуждённой и дружественной обстановке, поскольку у них теперь не было повода видеть друг в друге соперников. Наоборот, каждый использовал эту встречу как площадку для старта новых идей. Как и предполагал Тони, многие важные клиенты покинули банк «Каин и Кэббот», когда Уильям переехал в Нью-Йорк, но Уильям постоянно информировал Тони о каждом клиенте, пожелавшем перевести свои деньги, и никогда никого не поощрял к этому.

Они обедали в ресторане «Локк-Обер», и Тони сразу подтвердил своё намерение закрыть лондонский филиал банка «Каин и Кэббот».

– Первая причина довольно проста, – сказал он. – Я полагаю, что банк будет терять деньги, если мы не сократим расходы и не уйдём из Англии.

– Конечно, какие-то деньги будут потеряны, но это небольшие суммы, – заметил Уильям, – а мы должны поддерживать Англию.

– С чего бы это? – удивился Тони. – Мы банк, а не клуб фанатов Англии.

– А Британия не бейсбольная команда, Тони, это нация, которой мы обязаны всем своим наследием…

– Вам следует заняться политикой, – сказал Тони. – Мне кажется, ваши таланты понапрасну тратятся в банковском деле. Тем не менее, есть и ещё одна, гораздо более важная причина, почему нам следует закрыть филиал. Если Гитлер вторгнется в Британию, как он вторгся в Польшу и Францию, – а я уверен, что его намерения именно таковы, – банк будет захвачен, и мы в Лондоне потеряем всё до цента.

– Если Гитлер дойдёт до того, что ступит ногой на английскую землю, Америка в тот же день объявит ему войну.

– Никогда, – возразил Тони. – Сказал же Рузвельт: «Любая помощь, кроме участия в военных действиях». А самые важные люди Америки поднимут несусветный шум.

– Никогда не слушайте политиков, – сказал Уильям, – особенно таких, как Рузвельт. Когда он говорит «никогда», это означает «не этим утром» или, по крайней мере, «не сегодня». Помните, что всем говорил Вильсон в 1916 году?

– Когда вы собираетесь побороться за место в Сенате? – засмеялся Тони.

– На этот вопрос я могу ответить совершенно точно – никогда.

– Я уважаю вашу точку зрения, Уильям, но хочу уйти из Англии.

– Вы – председатель, – ответил Уильям. – Если совет директоров поддержит вас, можете закрывать лондонский филиал хоть завтра, я никогда не буду использовать своё положение владельца, чтобы противостоять большинству.

– Пока вы не объедините оба банка…

– Тони, я уже говорил вам, что не буду предпринимать никаких попыток в этом направлении, пока вы находитесь на посту председателя. И это обещание я намерен выполнить.

– Но я считаю, что нам следует объединиться.

– Что? – воскликнул Уильям, проливая вино на скатерть и не веря своим ушам. – Боже правый, Тони, вы непредсказуемы!

– Я всегда исходил из интересов банка, Уильям. Задумайтесь на минуту о сложившемся положении. Сегодня как никогда хорошо видно, что Нью-Йорк стал центром финансовой активности в США, а когда Гитлер вторгнется в Англию, этот город станет финансовым центром мира, поэтому «Каин и Кэббот» должен там присутствовать. Кроме того, наше слияние создаст финансовую корпорацию с гораздо большими возможностями, поскольку области нашей деятельности дополняют друг друга. «Каин и Кэббот» активно занимается финансированием судостроения и тяжёлой промышленности, где банк Лестера участвует гораздо меньше. В свою очередь, вы активнее в андеррайтинге [12], где мы почти не работаем. Я уже не говорю, что во многих городах мы содержим дублирующие друг друга конторы, что совершенно излишне.

– Тони, я полностью согласен с тем, что вы говорите, но всё равно хочу остаться в Англии.

– Что лишний раз доказывает мою правоту, Уильям. Лондонский филиал «Каин и Кэббот» будет закрыт, а отделение банка Лестера – останется. И тогда – случись Лондону переживать тяжёлые времена, – это не будет так много значить для нас, поскольку мы объединим наши активы и, следовательно, станем сильнее.

– Но вам не кажется, что в соответствии с ограничениями деятельности коммерческих банков, которые ввёл Рузвельт, мы можем работать только в одном штате, и, значит, слияние будет успешным, только если мы станем проводить все операции из Нью-Йорка, а отделение в Бостоне сделаем филиалом?

– И здесь я вас поддержу, – сказал Тони и добавил: – Вы даже можете обдумать вопрос о превращении банка в коммерческий.

– Нет, Тони, мой отец исходил из предположения, что можно обслуживать либо небольшую группу богачей, либо большое число бедняков, поэтому банк Лестера всегда будет оставаться инвестиционным банком, пока я – председатель совета директоров. Но если мы всё-таки решим объединить банки, не видите ли вы в этом существенных проблем?

– Проблем, которые нельзя было бы преодолеть, если обе стороны проявят добрую волю, – очень немного. Однако вам придётся внимательно обдумать все последствия, поскольку вы потеряете контроль над новым банком, став в нём миноритарным акционером, а это всегда риск подвергнуться враждебному захвату.

– Я пойду на этот риск, если он позволит мне занять пост председателя совета директоров самой крупной финансовой корпорации в Америке.



Уильям вернулся в Нью-Йорк в тот же вечер в хорошем настроении от состоявшегося разговора. Он созвал заседание совета директоров, на котором в общих чертах рассказал о предложении Тони Симмонса. Когда он увидел, что совет в принципе одобряет слияние, то дал указания директорам разработать план в деталях.

Управляющим отделами понадобилось три месяца на то, чтобы подготовить доклад на совете, и все они как один пришли к заключению: слияние продиктовано соображениями здравого смысла, поскольку два банка и в самом деле дополняют друг друга по многим направлениям. Имея конторы на всей территории Америки и филиалы в Европе, они многое могли предложить друг другу. Более того, председатель совета директоров банка Лестера по-прежнему владел пятьюдесятью одним процентом акций «Каин и Кэббот», что превратило слияние в простой брак по расчёту. Некоторые члены совета директоров даже задавались вопросом: почему Уильям не предложил эту идею раньше? Тэд Лич высказал мнение, что Чарльз Лестер именно это имел в виду, когда выдвигал Уильяма в качестве своего преемника.

Чтобы выработать все детали слияния, понадобился почти год переговоров, и то юристам пришлось допоздна засиживаться в своих кабинетах, чтобы в срок закончить всю работу над документами. В результате обмена акциями Уильям оказался самым крупным акционером – с восемью процентами – и был назначен управляющим и председателем совета директоров нового банка. Тони Симмонс остался в Бостоне в качестве вице-председателя, а Тэд Лич – в Нью-Йорке в качестве другого вице-председателя. Новый инвестиционный банк получил название «Лестер, Каин и компания», но его по-прежнему называли банком Лестера.

Уильям решил дать в Нью-Йорке пресс-конференцию, чтобы проинформировать широкие финансовые круги об успешном слиянии, и назначил её на понедельник 8 декабря 1941 года. Пресс-конференцию пришлось отложить, поскольку за день до указанной даты Япония атаковала Пёрл-Харбор.

Подготовленные пресс-релизы были отправлены в газеты, но утром во вторник им – по понятным причинам – было уделено не слишком много места. Но недостаток информации в прессе уже не занимал центральное место в мыслях Уильяма.

Он никак не мог найти подходящий момент и не знал, как сказать жене, что он хочет идти на войну. Когда Кэтрин узнала об этом, она была в ужасе и сразу же попыталась отговорить его.

– Ты думаешь, что можешь сделать что-то такое, чего не могут миллионы других?

– Не знаю, – ответил Уильям. – Только я уверен в одном – я должен сделать то, что в данных обстоятельствах сделали бы мой дед и отец.

– Они, безусловно, выступили бы в защиту интересов банка.

– Нет, – ответил Уильям без раздумий. – Они выступили бы в защиту интересов Америки.

КНИГА ЧЕТВЁРТАЯ



24

Авель прочитал сообщение о создании банка «Лестер, Каин и компания» в разделе финансовых новостей «Чикаго Трибьюн». Основное место в газете было занято анализом возможных последствий японской атаки на Пёрл-Харбор, и он бы даже не заметил короткой заметки, если бы её не сопровождала небольшая, очень старая фотография Уильяма Каина. Настолько старая, что Каин на ней выглядел именно так, как в тот день, когда Авель ездил к нему в Бостон десять лет тому назад. В статье далее говорилось: «Новый банк, возникший в результате слияния нью-йоркского банка Лестера и бостонского «Каин и Кэббот», вполне может стать одним из самых крупных финансовых институтов Америки. Как стало известно нашей газете, акции нового банка находятся в руках примерно двадцати человек, состоящих в родственных или близких дружественных отношениях с той или другой семьёй».

Больше всего Авеля обрадовала именно эта информация: он понял, что у Каина больше нет контрольного пакета. Он перечитал заметку ещё раз. Позиции Уильяма Каина в мире заметно упрочились с тех пор, как они скрестили шпаги, но ведь и Авель не стоял на месте. И ему ещё надо было свести кое-какие счёты с недавно назначенным председателем совета директоров нового банка.

За десять лет состояние группы «Барон» выросло настолько, что Авель вернул своему кредитору все займы и, в соответствии с первоначальным соглашением с ним, обеспечил себе стопроцентное владение компанией в течение оговорённых десяти лет.

Мало того, что он в последнем квартале 1939 года выплатил заём, в 1940 году прибыли группы достигли отметки в пятьсот тысяч долларов. Этот рубеж совпал по времени с открытием двух новых отелей «Барон»: одного – в Вашингтоне, другого – в Сан-Франциско.

Авель за это время стал чуть менее пылким мужем, но отнюдь не менее любящим отцом. Софья, страстно хотевшая второго ребёнка, наконец уговорила его обратиться к врачу. И тогда выяснилось, что Авель страдает олигоспермией [13], возможно, вызванной болезнями и плохим питанием в немецком и русском плену. Флорентина, скорее всего, останется их единственным ребёнком. Авель оставил надежды на рождение сына и осыпал дочь подарками.

Авель Росновский был теперь известен по всей Америке, и даже газеты называли его «Чикагский Барон». К 1941 году прибыли его тринадцати отелей приблизились к миллиону, и новый прирост капитала заставлял его думать о выходе на более широкие просторы.

И тут японцы напали на Пёрл-Харбор.

Авель уже перевёл значительные суммы на счёт Британского Красного Креста, чтобы облегчить участь поляков после ужасного сентября 1939 года, когда нацисты вошли в Польшу, встретились с русскими в Брест-Литовске и ещё раз поделили между собой территорию его родины. Он вёл яростную борьбу в Демократической партии и в прессе, чтобы подтолкнуть нерешительную Америку к войне, пусть даже и в союзе с русскими. Его усилия до сих пор были безрезультатны, но в то декабрьское воскресенье, когда радиостанции по всей стране громогласно сообщали ошеломлённому народу подробности нападения, Авель понял, что теперь Америка обязана вступить в войну. 11 декабря он слушал президента Рузвельта, который говорил, что Германия и Италия объявили войну Соединённым Штатам. Авель очень хотел принять участие в военных действиях, но сначала намеревался объявить свою личную войну и потому позвонил Кертису Фентону в банк «Континентал Траст». За многие годы доверие Авеля к Кертису Фентону сильно выросло, и он продолжал держать Фентона на посту члена совета директоров группы даже после того, как получил полный контроль над нею.

Кертис Фентон ответил тут же, само олицетворение строгости и вежливости манер.

– Какое количество доступной мне наличности лежит на резервном счету группы?

Кертис Фентон вытащил папку, на которой было написано «Счёт №6», и вспомнил дни, когда он мог держать всю отчётность мистера Росновского в одной папке. Фентон просмотрел цифры.

– Почти два миллиона долларов.

– Хорошо, – сказал Авель. – Прошу вас собрать все данные по недавно образованному банку «Лестер, Каин и компания». Узнайте имена всех акционеров, какой процент акций они контролируют, есть ли возможность купить у них эти акции. Всё необходимо сделать так, чтобы об этом не узнал председатель совета директоров банка Каин, а моё имя вообще не должно упоминаться.

У Кертиса Фентона перехватило дыхание, и он ничего не сказал. Как хорошо, что Авель Росновский не видел в этот момент его удивлённого лица! Почему Авель хочет вложить деньги в предприятие, связанное с Уильямом Каином? Фентон тоже читал в «Уолл-стрит Джорнел» сообщение о слиянии двух семейных банков, но из-за Пёрл-Харбора и головной боли жены не придал ему значения. Просьба Росновского оживила его память. Надо будет послать поздравление Уильяму Каину. Фентон поставил карандашную отметку внизу папки с документами группы «Барон», слушая указания Авеля.

– Когда всё выясните, я хочу, чтобы вы доложили мне лично, ничего записывать не надо.

– Да, мистер Росновский.

«Полагаю, что кому-то известно о том, что происходит между этими двумя, – подумал про себя Кертис Фентон. – Но кому, чёрт побери?»

– Я также хотел бы получать от вас квартальные отчёты по каждому официальному оглашению статистики банка Лестера, а также о компаниях, с которыми они связаны.

– Конечно, мистер Росновский.

– Благодарю вас, мистер Фентон. Кстати, группа маркетинговых исследований рекомендует мне открыть ещё один «Барон» – в Монреале.

– А вас не волнует война, мистер Росновский?

– Боже правый, нет! Если немцы доберутся до Монреаля, нам всем придётся закрыться, включая и «Континентал Траст». Впрочем, этих ублюдков побили в прошлый раз, побьют и в этот. Единственная разница состоит в том, что теперь я смогу принять участие лично. До свидания, мистер Фентон.

«Пойму ли я когда-нибудь, что происходит в голове Авеля Росновского?» – подумал Кертис Фентон, кладя трубку на рычаг. В это время Авель Росновский подумал о том, что стоило бы рассказать Кертису Фентону, зачем ему нужны акции банка Лестера, но пришёл к заключению, что чем меньше людей знают о его плане, тем лучше.

Он на время выбросил из головы Уильяма Каина и попросил секретаршу найти Джорджа, который был теперь вице-президентом группы «Барон». Джорж рос вместе с Авелем и являлся его самым доверенным помощником. Сидя в своём кабинете на сорок втором этаже «Барона» в Чикаго, Авель смотрел на озеро Мичиган, но мысли его всё время возвращались к Польше. Удастся ли ему ещё раз увидеть свой замок, который теперь находился на русской территории, в руках Сталина? Сама мысль о том, что немцы или русские оккупировали его великолепный дом, заставляла его…

Течение его мыслей было прервано Джорджем.

– Ты хотел видеть меня, Авель?

Джордж был единственным сотрудником группы, который называл Чикагского Барона по имени.

– Да, Джордж. Как ты думаешь, справишься с нашими отелями пару месяцев, пока я буду в отлучке?

– Конечно, – сказал Джордж. – А что ты задумал? Решил наконец отдохнуть?

– Нет, – ответил Авель. – Я иду на войну.

– Что? – не поверил своим ушам Джордж и повторил: – Что?

– Завтра утром я отправляюсь в Нью-Йорк, чтобы поступить на армейскую службу.

– Ты сошёл с ума, тебя же могут убить!

– Нет, это не входит в мои планы, – ответил Авель. – А вот прикончить какое-то количество немцев я планирую. Эти ублюдки не в первый раз попадаются мне на пути, но я не собираюсь позволить им помешать мне теперь.

Джордж не соглашался с ним, утверждая, что Америка может выиграть войну и без Авеля. Софья тоже протестовала, ей была ненавистна сама мысль о войне, а маленькая Флорентина, которой только что исполнилось восемь лет, расплакалась. Она не совсем понимала, что такое война, но ей не хотелось, чтобы папа уезжал куда-то, и надолго.



Несмотря на все протесты, на следующий день Авель первым же самолётом улетел в Нью-Йорк. Вся Америка, казалось, пришла в движение, – он обнаружил, что город полон молодых людей, прощавшихся с родителями, любимыми и жёнами, и все заверяли друг друга в том, что война кончится через несколько недель, хотя никто из них в это не верил.

Авель прибыл в нью-йоркский «Барон» как раз к ужину. Ресторан был полон, девушки висли в отчаянии на солдатах, матросах, лётчиках, а Фрэнк Синатра напевал что-то под звуки оркестра Томми Дорси. Глядя на молодёжь, танцующую в зале, Авель думал о том, сколькие же из них смогут сюда вернуться. Никто из танцующих ещё не догадывался о том, что такое война. Авель не присоединился к веселящимся: радоваться было нечему. Вместо этого он ушёл в свой номер.

Наутро Авель надел простой тёмный костюм и отправился на призывной пункт на Таймс-сквер. Он хотел призваться в Нью-Йорке, потому что боялся, что в Чикаго его могут узнать и дело кончится каким-нибудь креслом в тылу. Пункт был набит ещё сильнее, чем танцпол в предыдущий вечер, только теперь никто ни на ком не вис. Авель проторчал там целое утро, чтобы заполнить анкету, которая в его кабинете отняла бы у него три минуты. Зато он не мог не обратить внимания, что большинство новобранцев выглядят физически гораздо более подтянутыми, чем он сам. Авель ещё два часа простоял в очереди, пока не настал его черёд разговаривать с сержантом, который спросил его, чем он зарабатывает на жизнь.

– Я работаю в гостиничном бизнесе, – ответил Авель и стал рассказывать о своих злоключениях в Первую мировую войну. Сержант с недоверием смотрел на коротышку ростом ненамного выше ста шестидесяти сантиметров и весом под девяносто килограммов. Если бы Авель признался, что он – Чикагский Барон, сержант не стал бы подвергать сомнению его рассказ о заключении и побеге, но он предпочёл оставить эту информацию при себе, и к нему отнеслись как ко всем.

– Вам придётся пройти полный медосмотр завтра утром, – вот и всё, что сказал сержант по окончании монолога Авеля, добавив тоном человека, выполняющего свои обязанности: – Спасибо за добровольное желание служить.

На следующий день Авель ещё несколько часов провёл в очереди на медосмотр. Когда осматривавший его врач резко и почему-то раздражённо объявил, что он негоден к строевой военной службе, это стало для Авеля холодным душем.

– У вас лишний вес, слабое зрение и нелады с сердцем, к тому же вы хромаете. Откровенно говоря, Росновский, вы не сможете служить. Мы не имеем права отправлять в бой солдат, сердечный приступ у которых случится ещё до того, как они увидят врага. Это не значит, что мы не найдём вам места в армии, на войне бывает много бумажной работы, если вам интересно…

Авелю захотелось ударить врача, но он понимал, что это не поможет ему стать солдатом.

– Нет, благодарю вас… – сказал он. – Я хочу воевать с немцами, а не писать им письма.

В тот вечер он вернулся в отель в унынии, но решил, что это ещё не конец. На следующий день он отправился на другой призывной пункт, но вернулся в «Барон» с тем же результатом. Второй врач был более вежлив, но столь же непреклонен в оценках. Авелю стало очевидно, что при теперешнем состоянии здоровья его и не подпустят к армии.

На следующее утро он нашёл спортивный зал на Пятьдесят шестой улице и нанял частного тренера, чтобы тот помог ему улучшить состояние здоровья. Три месяца он каждый день упражнялся, чтобы сбросить вес и укрепить тело. Добившись желаемого результата, Авель вновь пришёл на первый призывной пункт и заполнил ту же самую анкету под именем Владека Коскевича. Сержант, встречавший добровольцев, на этот раз был настроен более благосклонно, а врач, который осматривал его, в конце концов записал его в действующий резерв.

– Но я хочу идти на войну, – возразил Авель. – Я хочу воевать с этими ублюдками.

– Мы свяжемся с вами, мистер Коскевич, – сказал сержант. – Невозможно заранее знать, когда вы нам понадобитесь.

Авель вышел, с яростью глядя на то, как более молодых и стройных американцев моментально зачисляли на строевую службу. Он продирался к выходной двери, размышляя над тем, какую уловку можно ещё изобрести, и вдруг врезался в высокого худого мужчину в мундире с генеральскими погонами.

– Простите, сэр, – сказал Авель, подняв голову и отступив назад.

– Молодой человек… – попытался остановить его генерал.

Авель пошёл прочь, не догадавшись, что офицер обращается к нему, ведь его уже так давно никто не называл молодым человеком…

– Молодой человек, – позвал генерал ещё раз, теперь уже громче.

На этот раз Авель обернулся.

– Вы обращаетесь ко мне, сэр? – спросил он.

– Да, к вам, сэр.

Авель подошёл ближе.

– Не заглянете ли в мой кабинет, мистер Росновский?

«Чёрт побери, – подумал Авель, – этот человек знает, кто я, теперь меня точно не возьмут на войну». Временный кабинет генерала расположился в дальней части этого же здания и представлял собой небольшую комнату со столом и двумя стульями. Стены были выкрашены в зелёный цвет. Авель не разрешил бы работать в такой обстановке даже самым младшим сотрудникам «Барона».

– Мистер Росновский, – начал генерал, который просто лучился энергией. – Меня зовут Марк Кларк, я командующий Пятой армией Соединённых Штатов. Я на день прибыл сюда с острова Гавернорс с инспекцией, поэтому то, что вы буквально наткнулись на меня, считаю приятным сюрпризом. Я давний ваш поклонник. История вашей жизни воодушевляет сердце каждого американца. А теперь расскажите мне, что вы делаете на этом призывном пункте.

– А вы не догадываетесь? – спросил Авель не раздумывая, но затем быстро поправился: – Извините, сэр, я не хотел быть грубым, всё дело в том, что никто не хочет отпустить меня на войну.

– А что вы намерены делать на этой чёртовой войне? – спросил генерал.

– Поступить на службу и воевать с немцами.

– Как простой пехотинец?

– Да, – ответил Авель, – разве вам не нужен каждый человек?

– Естественно, но я могу найти вашим исключительным талантам более интересное приложение, чем роль простого пехотинца.

– Я готов на всё, – заявил Авель. – На всё.

– А как вы отнесётесь к тому, что я попрошу предоставить в моё распоряжение ваш нью-йоркский отель? Я хочу разместить там штаб моей армии. Скажу вам честно, для меня такой жест был бы более полезным, чем ваше участие в бою, где вы, может быть, уложите дюжину немцев.

– «Барон» – ваш, – сказал Авель. – А теперь я могу отправляться на войну?

– Вы сумасшедший, не правда ли? – решил генерал Кларк.

– Я поляк, – возразил Авель, и они оба рассмеялись, а он продолжил уже более серьёзным тоном: – Вы должны понять меня. Я родился под Слонимом. Видел, как мой дом захватили немцы, а моя сестра была изнасилована русскими. Позднее я сбежал из русского лагеря; мне повезло, и я добрался до Америки. Я не сумасшедший. Соединённые Штаты – единственная страна в мире, куда ты можешь приехать с пустыми руками и стать миллионером в результате упорного труда, каково бы ни было твоё происхождение. А теперь те же самые ублюдки хотят новой войны. Я не сумасшедший, генерал. Я человек.

– Хорошо, если вы так уж хотите попасть на службу, мистер Росновский, я найду вам работу, но не ту, что вы себе надумали. Генералу Денверсу, воюющему на передовой, нужны интенданты для Пятой армии. Знаете, Наполеон был прав, когда говорил, что армию вперёд ведёт желудок, так что вы сможете сыграть очень важную роль. У вас будет звание майора. Вот вам одна из возможностей помочь Америке выиграть эту войну. Что вы скажете?

– Я принимаю ваше предложение, генерал.

– Благодарю вас, мистер Росновский.

Генерал нажал кнопку на столе, и в кабинет вошёл молоденький лейтенант, лихо отдавший честь.

– Лейтенант, проводите, пожалуйста, майора Росновского к нашим кадровикам, а затем приведите его ко мне.

– Есть, сэр. – Лейтенант повернулся к Авелю. – Прошу сюда, майор.

Авель пошёл за ним, но в дверях обернулся.

– Благодарю вас, генерал, – сказал он.



Выходные Авель провёл в Чикаго с Софьей и Флорентиной. Софья спросила его, что делать с его костюмами.

– Пусть висят, – ответил он, не поняв её вопроса. – Я не собираюсь погибать на этой войне.

– Конечно нет, Авель, – ответила она. – Меня беспокоит не это. Просто они тебе теперь велики на три размера.

Авель засмеялся и отнёс костюмы в Центр помощи польским беженцам. Затем отправился в Нью-Йорк, разослал клиентам, зарезервировавшим номера, уведомления об отмене заказов и через двенадцать дней передал отель Пятой армии Соединённых Штатов. Пресса восхваляла Авеля за его «жест самопожертвования», достойный бывшего беженца Первой мировой войны.

Прошло ещё три месяца, прежде чем Авеля призвали наконец на действительную службу. Это время он использовал для того, чтобы наладить работу нью-йоркского «Барона» в интересах генерала Кларка. Затем его откомандировали в Форт Беннинг, где он прошёл обучение по программе подготовки офицерского состава. Когда он, наконец, получил приказ отправиться в действующую армию к генералу Денверсу, тот воевал где-то в Северной Африке. «Смогу ли я когда-нибудь добраться до Германии?» – подумал Авель.

За день до отъезда он составил завещания, дав указания душеприказчикам предложить группу «Барон» Дэвиду Макстону на выгодных условиях и разделив состояние между Софьей и Флорентиной. Впервые за почти двадцать лет он задумался о своей смерти, и вовсе не потому, что страшился случайной пули в полковой столовой.

Его часть отплывала из Нью-Йорка, и он снова смотрел на Статую Свободы. Он хорошо помнил свои чувства, которые испытал, когда впервые увидел её почти двадцать лет назад. Как только корабль проплыл мимо Дамы, он зачем-то громко сказал:

– В следующий раз увижу тебя, французская красотка, когда Америка победит в войне.

Авель пересёк Атлантику, взяв с собой двух своих главных шеф-поваров и пять человек помощников по кухне. Корабль прибыл в Алжир 17 февраля 1943 года. Он почти год провёл в жаре, пыли и песках пустыни, следя за тем, чтобы каждый солдат каждой дивизии был накормлен как можно лучше.

– У нас неважная пища, но, чёрт побери, мы едим намного лучше других, – любил повторять генерал Кларк.

Авель занялся единственным хорошим отелем в Алжире и превратил здание в штаб генерала Кларка. Он видел, что его труд имеет большое значение для воюющих солдат, но у него всё равно чесались руки принять участие в настоящем бою. К сожалению, майоры, отвечавшие за продовольственное снабжение войск, редко бывали на передовой.

Он писал Софье и Джорджу и мог по фотографиям судить, как растёт его любимая дочь Флорентина. Однажды он даже получил письмо от Кертиса Фентона, в котором сообщалось, что группа «Барон» заработала ещё большую прибыль, поскольку по всей Америке люди переезжали из города в город, и каждый отель был забит военными и гражданскими постояльцами. Авель расстроился из-за того, что не смог принять участие в церемонии открытия «Барона» в Монреале, где от его имени выступил Джордж. Впервые он отсутствовал на открытии очередного «Барона», но Джордж прислал длинное ободряющее письмо о том, каким успехом пользуется новый отель, и Авель вдруг понял, как много он построил в Америке и как сильно хочет вернуться в края, которые считал своим домом.

Ему скоро наскучила Африка с её солдатскими котелками, тушёными бобами и мухобойками. Он слышал о паре боёв где-то на западе пустыни, – по крайней мере, об этом ему сообщали возвратившиеся с фронта солдаты, но он так и не увидел настоящего боя, хотя часто, доставляя еду на фронт, слышал выстрелы и от этого злился ещё сильнее. Но однажды, к его бурной радости, генерал Кларк приказал высаживаться в Южной Европе.

Пятая армия высадилась на итальянском побережье на десантных амфибиях, а американские самолёты обеспечивали ей тактическое прикрытие. Они встретили сильное сопротивление, сначала в Анцио, затем при Монте-Кассино, но боевые действия не предусматривали участия Авеля, и он уже стал страшиться, что война кончится, а он так и не увидит настоящий бой. Но Авель никак не мог придумать план, который бы доставил его на передний край. Шансы не выросли, когда его повысили до подполковника и отправили в Лондон ждать нового назначения.



В день «Д» началось вторжение в Европу. Союзники вошли во Францию и 25 августа 1944 года освободили Париж. Авель маршировал в парадном строю с американскими солдатами и французами из «Свободной Франции» по Елисейским Полям мимо генерала де Голля, чествовавшего героев. Он присматривался к сохранившему красоту городу и решил, где именно построит свой первый «Барон» во Франции.

Союзники двигались всё дальше через Северную Францию и пересекли границу Германии в своём финальном натиске на Берлин. Авель получил назначение в Первую армию под командованием генерала Брэдли. Продовольствие поступало в основном из Англии, в местностях, по которым они шли, его практически не было: каждый занимаемый ими город оказывался разграбленным отступавшими немцами. Когда Авель прибывал в очередной населённый пункт, ему хватало всего нескольких часов, чтобы распорядиться оставшимися в нём запасами продовольствия – ещё до того, как другие интенданты находили время, чтобы оглядеться. Британские и американские офицеры были рады заглянуть в столовую Девятой бронетанковой дивизии и всегда удивлялись, как это ей удаётся обеспечить себя такими деликатесами. Однажды, когда генерал Джордж Паттон пообедал с генералом Брэдли, Авель был представлен знаменитому военачальнику, заметившему:

– Это – лучший обед, которым меня угощали за всю эту чёртову войну!



К февралю 1945 года Авель носил мундир почти три года и знал, что война окончится через несколько месяцев. Генерал Брэдли посылал ему поздравления и регулярно награждал, но всё это было не то. Авель умолял генерала разрешить ему поучаствовать хотя бы в одном бою.

Сопровождение и доставка грузовиков с продовольствием на передовую были обязанностью младших офицеров, но Авель часто брался за это дело сам. Ровно так же, как при управлении отелями, он никогда не давал знать своим сотрудникам, какой из караванов поведёт.

Постоянный поток покрытых одеялами носилок в дождливый день Святого Патрика побудил Авеля принять решение отправиться на фронт и увидеть всё своими глазами. Он собрал людей и лично организовал четырнадцать грузовиков с продовольствием, взяв с собой лейтенанта, двух капралов и двадцать восемь солдат.

Поездка в то утро на передовую, находившуюся всего в тридцати километрах, была утомительной и долгой. Авель сел за руль головной машины и направился к линии фронта под проливным дождём и по вязкой грязи. Время от времени ему приходилось съезжать на обочину, пропуская санитарные отряды, доставлявшие раненых в тыл, – раненые тела имели преимущество перед пустыми желудками. С каждым прёодолённым по грязи километром Авелю становилось всё очевиднее, что под Ремагеном происходит что-то серьёзное, и он чувствовал, как его сердце стучит всё чаще. Теперь он понимал, что увидит настоящий бой и примет в нём участие.

Авель остановил свой караван рядом с полевой кухней и выскочил из машины, пытаясь найти место, чтобы укрыться от дождя. Зайдя под брезент палатки, в которой размещалась столовая, он начал командовать выгрузкой четырёхсот литров супа, тонны говядины с бобами, двух сотен куриц, полутонны масла, трёх тонн картофеля и прочей снеди, чтобы всё это было готово для тех, кто идёт на передовую или возвращается с неё. Он приказал своей команде готовить еду, а сам пошёл на поиски дежурного офицера.

Авель направился непосредственно в палатку бригадного генерала Джона Леонарда, чтобы узнать, что происходит. Он собирался войти в палатку, когда генерал в сопровождении адъютанта сам вышел наружу и на ходу начал разговор с Авелем:

– Чем могу помочь, подполковник?

– Я начал готовить еду для вашего батальона…

– Вам не надо теперь беспокоиться о приготовлении пищи. Сегодня утром лейтенант Берроу из Девятой армии обнаружил неповреждённый железнодорожный мост к северу от Ремагена, и я отдал приказ немедленно захватить его и плацдарм на восточном берегу реки. До сего дня немцам удавалось взрывать все мосты через Рейн задолго до нашего приближения, поэтому мы не можем останавливаться, чтобы не дать им взорвать и его.