Когда они приехали в представительство Верховного комиссара, Генри оставил министра пить чай с сэром Дэвидом и его женой и вернулся в свой кабинет. Даже после столь короткой поездки он был убеждён, что Безмозглый Уилл не имеет большого влияния на правительство; но это не помешает ему добиваться своей цели. Во всяком случае, министр явно прочитал краткие замечания, так как сказал, что мечтает увидеть новый бассейн.

— Строительство ещё не началось, — напомнил ему Генри.

— Странно, — удивился министр. — Мне казалось, я где-то читал, что принцесса Маргарет уже открыла его.

— Нет, она всего лишь заложила камень в основание, господин министр. Но, может быть, всё изменится, если проект получит ваше благословение.

— Сделаю всё, что смогу, — пообещал Уилл. — Но, видите ли, нам приказали ещё больше урезать внешнее финансирование.

«Верный признак приближающихся выборов», — подумал Генри.

На вечернем фуршете Генри удалось лишь поздороваться с министром, так как комиссар хотел всего за шестьдесят минут представить Уилла всем собравшимся. Когда они оба уехали на ужин к генералу Оланги, Генри вернулся в свой кабинет — просмотреть речь, которую министр произнесёт за завтраком на следующее утро. Он с удовольствием отметил, что в окончательном варианте был сохранён его абзац, посвящённый строительству бассейна. Значит, его по крайней мере занесут в протокол. Генри проверил план рассадки гостей, убедившись, что его поместили рядом с редактором газеты «Эхо Сент-Джорджа». Так он мог быть уверен, что в следующем номере появится большая статья о том, что британское правительство поддерживает проект строительства бассейна.

На следующее утро Генри встал рано и в числе первых приехал в резиденцию Верховного комиссара. Он воспользовался возможностью и сообщил собравшимся — постаравшись при этом охватить как можно больше бизнесменов, — какое значение придаёт строительству бассейна британское правительство, подчеркнув, что «Барклиз Банк» согласился открыть солидный благотворительный фонд.

Министр опоздал к завтраку на несколько минут.

— Звонок из Лондона, — пояснил он, поэтому они сели за стол только в 8:15. Генри занял место рядом с редактором местной газеты и с нетерпением ждал, когда министр начнёт свою речь.

Уилл поднялся в 8:47. Первые пять минут он говорил о бананах, потом наконец сказал:

— Позвольте заверить вас, что правительство Её Величества не забыло о строительстве бассейна, начало которому положила принцесса Маргарет. Мы надеемся в ближайшем будущем объявить о его успешном завершении. Я был рад узнать от сэра Дэвида… — Он посмотрел на сидевшего напротив Билла Паттерсона. — …Что строительство бассейна стало главным объектом благотворительности «Ротари клуба» и несколько видных местных предпринимателей уже великодушно согласились оказать ему финансовую поддержку.

С подачи Генри эти слова были встречены взрывом аплодисментов.

Министр вернулся на своё место, и Генри передал редактору местной газеты конверт со статьёй в тысячу слов и несколько фотографий строительного участка. Генри был уверен, что она займёт весь центральный разворот в следующем номере «Эхо Сент-Джорджа».

Когда министр сел, Генри отметил: 8:56. Времени было в обрез. Вскоре Уилл скрылся в своей комнате, а Генри принялся ходить взад-вперёд по коридору, каждую минуту глядя на часы.

В 9:24, садясь в поджидавший его «роллс», министр повернулся к Генри:

— Боюсь, мне придётся отказать себе в удовольствии увидеть строительный участок. Однако, — пообещал он, — я обязательно прочту ваш отчёт в самолёте и, как только вернусь в Лондон, сразу же введу в курс дела кабинет министров.

Когда машина проезжала мимо заброшенного пустыря, Генри показал министру участок. Уилл взглянул в окно:

— Чудесно, замечательно и крайне необходимо. — Но ни словом не обмолвился, что берёт на себя обязательство выделить хотя бы один пенни из правительственных денег.

— Я сделаю всё возможное, чтобы убедить этих мастодонтов из казначейства, — заявил он на прощание перед тем как подняться на борт.

Генри и без слов понимал, что «всё возможное» Уилла вряд ли убедит даже младшего служащего казначейства.

Неделю спустя Генри получил факс из министерства иностранных дел. Ему сообщали, какие перемены произошли в кабинете в результате последней перестановки. Уилла Уайтинга отправили в отставку, и его место занял человек, о котором Генри никогда не слышал.



Генри просматривал свою речь, с которой собирался выступить в «Ротари клубе», когда зазвонил телефон. Это был Билл Паттерсон.

— Генри, ходят слухи, что зреет новый переворот, и я решил до пятницы не менять фунты представительства на арангские фунты.

— С радостью последую твоему совету, Билл, — валютный рынок недоступен моему пониманию. Кстати, я с нетерпением жду сегодняшнего вечера, когда мы наконец откроем наш благотворительный фонд.

Члены «Ротари» хорошо приняли речь Генри, но когда он понял, какие суммы некоторые из них собираются пожертвовать, у него возникло опасение, что строительство затянется на долгие годы. Он всё время помнил, что до его следующего назначения осталось всего восемнадцать месяцев.

В машине по дороге домой ему на память вдруг пришли слова Билла в клубе «Британия», и у него появилась идея.

Генри никогда не проявлял ни малейшего интереса к ежеквартальным денежным поступлениям, которые крошечный остров Аранга получал от британского правительства. Министерство иностранных дел выделяло пять миллионов фунтов в год из своего фонда на чрезвычайные расходы — четыре взноса по миллиону с четвертью, которые автоматически переводились в местную валюту по текущему курсу. Как только Билл Паттерсон сообщал Генри текущий курс, главный управляющий представительства Верховного комиссара оплачивал все расходы представительства за три месяца. Теперь всё будет по-другому.

Генри не спал всю ночь, прекрасно понимая, что ему не хватает знаний и опыта для осуществления столь дерзкого плана. Он должен всё выяснить, но так, чтобы никто не догадался о его намерениях.

Наутро в его голове созрел план. Выходные он провёл в местной библиотеке, изучая старые номера «Файнэншл Таймс». Он обращал особое внимание на причины колебания валютных курсов и пытался выявить какую-нибудь закономерность.

Следующие три месяца он собирал информацию — в гольф-клубе, на приёмах в клубе «Британия» и при встречах с Биллом, — пока наконец не решил, что готов сделать первый ход.

Когда в понедельник утром позвонил Билл и сказал, что сумма текущего счёта увеличится на двадцать две тысячи сто семь арангских фунта из-за слухов об очередном перевороте, Генри дал указание положить эти деньги на счёт бассейна.

— Но я обычно перевожу их в фонд непредвиденных расходов, — удивился Билл.

— Из министерства иностранных дел пришла новая директива — К14792, — пояснил Генри. — Там говорится, что излишки теперь можно расходовать на местные проекты, если они одобрены министром.

— Но того министра отправили в отставку, — напомнил управляющий банка первому секретарю.

— Всё может быть, но я получил информацию от вышестоящего начальства, что приказ остаётся в силе.

Генри выяснил, что директива К14792 действительно существовала, хотя он сомневался, что, издавая её, министерство иностранных дел думало о бассейнах.

— Ничего не имею против, — сказал Билл. — Кто я такой, чтобы обсуждать директивы министерства иностранных дел? Тем более мне всего-то и нужно перевести деньги с одного счёта представительства на другой внутри банка?

На неделе главный управляющий ни словом не обмолвился о пропавших деньгах, так как получил ту сумму в арангских фунтах, которую ждал. Генри решил, что авантюра сошла ему с рук.

Поскольку до следующего платежа оставалось ещё три месяца, у Генри было достаточно времени для доработки своего плана. В следующем квартале несколько местных бизнесменов внесли свои пожертвования, но Генри быстро понял, что даже с таким притоком наличных они смогут разве что начать рыть котлован. Если он хочет построить бассейн, а не просто выкопать яму в земле, ему понадобится что-то гораздо более существенное.

И вдруг среди ночи его осенило. Но чтобы личный переворот Генри завершился успехом, он должен правильно рассчитать время.

Когда Роджер Парнелл, корреспондент Би-би-си, явился с еженедельным визитом и поинтересовался, есть ли другие новости, кроме сбора средств для строительства бассейна, о которых следует написать, Генри попросил уделить ему пару минут для неофициального разговора.

— Конечно, — согласился корреспондент. — Что вы хотели обсудить?

— Правительство Её Величества немного обеспокоено тем, что уже несколько дней никто не видел генерала Оланги. Ходят слухи, что во время последнего медицинского осмотра у него обнаружили ВИЧ-инфекцию.

— Боже правый, — ужаснулся корреспондент. — У вас есть доказательства?

— Пожалуй, нет, — признался Генри, — хотя я случайно услышал, как его личный врач проговорился комиссару. Но, кроме этого, ничего.

— Боже правый, — повторил корреспондент.

— Разумеется, это не для печати. Если выяснится, что информация исходит от меня, мы с вами больше никогда не сможем разговаривать.

— Я никогда не раскрываю свои источники, — оскорбился корреспондент.

В тот вечер в новостях по каналу Би-би-си передали весьма расплывчатое сообщение, в котором было множество «если» и «но». Однако назавтра, куда бы ни пришёл Генри — в гольф-клуб, клуб «Британия» или в банк, — у всех на языке было слово «СПИД». Даже комиссар спросил, слышал ли он эти разговоры.

— Да, но я этому не верю, — даже не покраснев, заявил Генри.

На следующий день арангский фунт упал на четыре процента, и генералу Оланги пришлось выступить по телевидению. Он заверил свой народ, что слухи — ложные и их распускают его враги. Своим появлением на экране он добился только одного — те, кто ещё ничего не слышал, теперь были в курсе дела, а поскольку генерал немного похудел, местная валюта упала ещё на два процента.

— В этом месяце дела у тебя идут неплохо, — сообщил ему в понедельник Билл. — После этой ложной тревоги из-за ВИЧ-инфекции у Оланги я сумел перевести на счёт бассейна сто восемнадцать тысяч арангских фунтов. Это означает, что мой комитет может дать указание архитекторам, чтобы они составили более подробные чертежи.

— Отлично, — ответил Генри, уступая Биллу лавры своего персонального переворота. Положив трубку, он подумал, что не рискнет повторить снова этот трюк.

Архитекторы сделали чертежи, модель бассейна поставили в кабинете Верховного комиссара на всеобщее обозрение, однако следующие три месяца деньги поступали на счёт бассейна тоненькой струйкой в виде небольших пожертвований от местных бизнесменов.



Генри не должен был увидеть этот факс, но в тот момент, когда бумагу положили на стол секретаря Верховного комиссара, он находился в его кабинете и просматривал речь сэра Дэвида, с которой тому предстояло выступить на ежегодном съезде банановых плантаторов.

Комиссар нахмурился и отодвинул речь в сторону.

— Не самый лучший год для бананов, — проворчал он. Прочитав факс, он нахмурился ещё больше и протянул бумагу своему первому секретарю.


«Всем посольствам и представительствам Верховного комиссара. Правительство временно отказывается от участия Британии в механизме контроля курса валют Европейского экономического сообщества. Сегодня поступит официальное заявление».


— Если так обстоят дела, не думаю, что канцлер продержится на своём посту хотя бы ещё один день, — заметил сэр Дэвид. — Однако министр иностранных дел останется, так что это не наша проблема. — Он посмотрел на Генри. — Тем не менее, пожалуй, следует придержать эту информацию по крайней мере часа на два.

Генри кивнул и вышел из кабинета, чтобы продолжить работу над речью комиссара.

Едва закрыв за собой дверь, он впервые за два года бросился бежать по коридору. В своём кабинете он набрал номер, который помнил наизусть.

— Билл Паттерсон у телефона.

— Билл, сколько у нас денег на счету непредвиденных расходов? — спросил он, стараясь, чтобы его голос звучал естественно.

— Дай мне секунду, и я тебе скажу. Хочешь, я перезвоню?

— Нет, я подожду, — сказал Генри. Секундная стрелка его настольных часов сделала почти полный круг, прежде чем в трубке снова раздался голос управляющего банком.

— Чуть больше одного миллиона фунтов, — сообщил Билл. — А почему ты спрашиваешь?

— Я только что получил распоряжение министерства иностранных дел немедленно перевести все деньги в немецкие марки, швейцарские франки и американские доллары.

— Вам это обойдётся в кругленькую сумму. — Голос управляющего банком внезапно стал официальным. — И если валютный курс поменяется не в вашу пользу…

— Я отдаю себе отчёт, какие могут быть последствия, — перебил его Генри, — но телеграмма из Лондона не оставляет мне другого выбора.

— Понимаю, — сказал Билл. — Комиссар одобрил эту операцию?

— Я только что из его кабинета, — ответил Генри.

— Ну тогда мне пора приниматься за дело, верно?

Генри сидел, обливаясь потом в своём кабинете с кондиционером. Билл перезвонил через двадцать минут.

— Мы перевели всю сумму в швейцарские франки, немецкие марки и американские доллары — в соответствии с полученными инструкциями. Утром я пришлю тебе все сведения.

— В одном экземпляре, пожалуйста, — распорядился Генри. — Верховный комиссар не хочет, чтобы это увидел кто-нибудь из служащих.

— Понимаю, старик.

Канцлер казначейства объявил о временном отказе Британии от участия в механизме контроля курса валют Европейского экономического сообщества в 19:30, стоя на ступенях казначейства в Уайтхолле. К этому времени все банки Сент-Джорджа уже закрылись.

На следующее утро, как только открылись биржи, Генри связался с Биллом и поручил ему как можно скорее перевести франки, марки и доллары обратно в фунты стерлингов, а потом сообщить ему результат.

Он ещё двадцать минут обливался потом, дожидаясь звонка Билла.

— Твоя прибыль составила шестьдесят четыре тысячи триста двенадцать фунтов. Если бы все посольства в мире проделали ту же операцию, правительство могло бы сократить налоги задолго до следующих выборов.

— Совершенно верно, — ответил Генри. — Кстати, не мог бы ты перевести излишек в арангские фунты и положить на счёт бассейна? И, Билл, я заверил комиссара, что он никогда больше не услышит об этом деле.

— Можешь на меня положиться, — пообещал управляющий банком.



Генри сообщил редактору «Эха Сент-Джорджа», что взносы в фонд строительства бассейна по-прежнему поступают благодаря щедрости местных бизнесменов и частных лиц. В действительности же пожертвования извне составили лишь половину собранной к тому времени суммы.

Через месяц после второго переворота Генри комитет выбрал подрядчика из трёх претендентов, и на строительный участок потянулись грузовики, бульдозеры и землекопы. Генри ходил на стройку каждый день, желая лично следить за ходом работ. Но через короткое время Билл напомнил ему, что если не поступят новые средства, о трамплине для прыжков в воду и раздевалке для сотни ребятишек придётся забыть.

«Эхо Сент-Джорджа» постоянно напоминала своим читателям о сборе средств, но по прошествии года все, кто мог хоть чем-нибудь помочь, уже это сделали. Ручеёк пожертвований практически иссяк, а сборы от благотворительных распродаж и лотерей становились ничтожными.

Генри боялся, что его переведут в другое место задолго до завершения строительства, и тогда, как только он покинет остров, Билл со своим комитетом потеряют интерес и работа так и не будет окончена.

На следующий день Генри и Билл вместе приехали на участок. Они стояли и смотрели на котлован, пятьдесят на двадцать метров, окружённый тяжёлой техникой, которая простаивала без дела уже несколько дней. Скоро придётся перевести её на другой участок.

— Нам нужно чудо, чтобы собрать достаточно средств для завершения строительства, если только правительство не выполнит вдруг своё обещание, — заметил первый секретарь.

— И от арангского фунта никакой помощи. Последние шесть месяцев он стабильно держится на одном уровне, — добавил Билл.

Генри был близок к отчаянию.



В следующий понедельник на утреннем брифинге сэр Дэвид сообщил Генри, что у него есть хорошие новости.

— Попробую угадать. Неужели правительство наконец сдержало своё обещание и…

— Нет, ничего настолько сенсационного, — засмеялся сэр Дэвид. — Но вы внесены в список на повышение в будущем году и, вероятно, получите собственное представительство Верховного комиссара. — Он немного помолчал. — Говорят, там будет пара хороших мест, так что скрестите пальцы. И, кстати, мы с Кэрол завтра уезжаем в очередной отпуск в Англию, и вы уж постарайтесь, чтобы Аранга не появлялась на первых страницах газет — если, конечно, хотите получить назначение на Бермуды, а не на острова Вознесения.

Генри вернулся в свой кабинет и вместе с секретаршей стал просматривать утреннюю почту. В стопке «Срочно. Принять меры» было приглашение сопровождать генерала Оланги на его родину. Президент каждый год совершал этот ритуал, демонстрируя народу, что не забыл о своих корнях. Обычно в этой поездке его сопровождал комиссар, но поскольку комиссар отправлялся в это время в Англию, его должен был заменить первый секретарь. У Генри возникла мысль, что сэр Дэвид специально всё так устроил.

Разобрав письма в стопке «Рассмотреть и принять решение», Генри пришлось выбирать между исследовательской поездкой по банановым плантациям с группой бизнесменов и выступлением на тему будущих перспектив евро в политическом обществе Сент-Джорджа. Он поставил галочку на письме от бизнесменов и написал записку политическому обществу, предложив им пригласить бухгалтера, который, по его мнению, лучше подготовлен к разговору о евро.

Потом он перешёл к стопке «Прочитать и сохранить». Письмо от миссис Дэвидсон, жертвующей двадцать пять фунтов в фонд бассейна; приглашение на церковную благотворительную ярмарку в пятницу и напоминание о пятидесятилетии Билла в субботу.

— Что-нибудь ещё? — спросил Генри.

— Только записка от службы Верховного комиссара с рекомендациями, что взять с собой, когда вы отправитесь с президентом в горы: запас питьевой воды, таблетки от малярии и мобильный телефон. В противном случае у вас может начаться обезвоживание, вы свалитесь с лихорадкой или окажетесь оторванным от мира, и всё это одновременно.

— Да, да и да, — рассмеялся Генри, и в этот момент у него на столе зазвонил телефон.

Это был Билл. Он предупредил, что банк больше не может оплачивать чеки, выписанные со счёта бассейна, так как на него уже больше месяца не поступают сколько-нибудь крупные суммы.

— Я и так это знаю, — вздохнул Генри, глядя на присланный миссис Дэвидсон чек.

— Боюсь, подрядчики ушли с участка, так как мы не смогли оплатить следующий этап работ. Скажу тебе больше, ваши ежеквартальные миллион с четвертью не принесут никакой прибыли, пока у президента такой цветущий вид.

— Желаю хорошо отпраздновать пятидесятилетие в субботу, Билл, — сказал Генри.

— И не напоминай, — ответил управляющий банком. — Кстати, мы со Сью собираемся устроить небольшой праздник в субботу вечером. Надеюсь, ты к нам присоединишься.

— Обязательно приду, — пообещал Генри. — Меня ничто не остановит.



С того дня Генри стал принимать таблетки от малярии каждый вечер перед сном. В четверг он купил упаковку питьевой воды в местном супермаркете. В пятницу утром перед самым отъездом секретарша вручила ему мобильный телефон. Она даже проверила, умеет ли он им пользоваться.

В девять часов Генри вышел из конторы и в своём «мини» отправился к казармам Виктории, пообещав секретарше связаться с ней, как только они приедут в родную деревню генерала Оланги. Он припарковал машину на огороженной территории, и его препроводили к «мерседесу» с развевающимся флагом Соединенного Королевства, стоявшему в конце автомобильного кортежа. В половине десятого из дворца вышел президент и сел в «роллс-ройс» с открытым верхом, ожидавший его впереди колонны. Генри невольно подумал, что никогда ещё не видел генерала таким цветущим.

Когда кортеж тронулся, почётный караул вытянулся по стойке смирно. Они медленно ехали по улицам Сент-Джорджа. Повсюду, размахивая флажками, стояли дети — их отпустили из школы, чтобы они могли поприветствовать своего вождя, которому предстоял долгий путь на родину.

Генри удобно устроился в машине, приготовившись к пятичасовому путешествию в горы. Иногда он проваливался в сон, который грубо прерывался всякий раз, когда они проезжали мимо какой-нибудь деревни, где дети выстраивались как на парад, торжественно и шумно приветствуя своего президента.

В полдень кортеж остановился в небольшой деревушке высоко в горах, где местные жители приготовили обед для своего почётного гостя. Час спустя они снова тронулись в путь. Генри с тревогой думал, что аборигены, скорее всего, принесли в жертву почти все свои запасы на зиму, чтобы набить желудки солдат и чиновников, сопровождавших президента в его паломничестве.

Когда кортеж выехал из деревеньки, Генри крепко заснул. Ему снились Бермуды, где, он был уверен, нет нужды строить бассейн.

Он проснулся, словно от толчка. Ему показалось, что где-то прозвучал выстрел. Или приснилось? Открыв глаза, он увидел, как его водитель выскочил из машины и помчался в густые заросли джунглей. Генри спокойно открыл заднюю дверь, вышел из лимузина и, увидев, что впереди творится что-то неладное, решил подойти поближе и узнать, в чём дело. Он сделал всего несколько шагов и наткнулся на грузное тело президента. Он неподвижно лежал на обочине в луже крови. Вокруг стояли солдаты. Внезапно они повернулись, заметив представителя Верховного комиссара, и подняли винтовки.

— На плечо! — скомандовал резкий голос. — Помните, что мы не дикари.

Из толпы вышел армейский капитан в элегантной форме и отдал честь.

— Прошу прощения за причинённое неудобство, первый секретарь, — произнёс он чётким голосом выпускника Сандхерстского военного училища, — но будьте уверены, мы не причиним вам вреда.

Генри молчал, не отрывая глаз от мёртвого президента.

— Как видите, мистер Паскоу, с президентом произошёл несчастный случай, — продолжал капитан. — Мы останемся с ним и похороним со всеми почестями в деревне, где он родился. Уверен, он бы этого хотел.

Глядя на распростёртое тело, Генри в этом сомневался.

— Могу я предложить вам, мистер Паскоу, немедленно вернуться в столицу и доложить вашему начальству о том, что произошло?

Генри по-прежнему молчал.

— Возможно, вы также захотите им сказать, что новым президентом стал полковник Наранго.

Генри так ничего и не сказал. Он понимал, что должен как можно скорее передать сообщение в министерство иностранных дел. Он кивнул капитану и медленно пошёл обратно к своей машине без водителя.

Он сел за руль и с облегчением увидел, что ключи остались в замке зажигания. Он завёл мотор, развернул машину и пустился в долгий обратный путь по извилистой дороге. Он доберётся до Сент-Джорджа только к ночи.

Проехав пару километров и убедившись, что за ним не следят, он остановил машину у обочины, достал мобильный телефон и набрал номер своего кабинета.

Трубку сняла секретарша.

— Это Генри.

— Ой, я так рада, что вы позвонили, — сказала Ширли. — Столько всего произошло сегодня. Во-первых, только что звонила миссис Дэвидсон. Похоже, церковная благотворительная ярмарка соберёт не меньше двухсот арангских фунтов. Она спрашивала: не могли бы вы заехать к ним на обратном пути, чтобы они вручили вам чек? И, кстати, — добавила Ширли, не успел Генри вставить и слово, — мы все уже слышали новость.

— Да, именно поэтому я и звоню, — сказал Генри. — Мы должны немедленно связаться с министерством иностранных дел.

— Я уже им звонила, — сообщила Ширли.

— Что вы им сказали?

— Что вы по служебным делам уехали с президентом и свяжетесь с ними, как только вернётесь, Верховный комиссар.

— Верховный комиссар? — не понял Генри.

— Да, это уже официально. Я решила, что вы звоните по этому поводу. Из-за вашего нового назначения. Поздравляю.

— Спасибо, — небрежно поблагодарил её Генри, даже не спросив, куда он получил назначение. — Ещё новости есть?

— Нет, у нас тут ничего не происходит. Обычная тихая пятница. Вообще-то, я думала, нельзя ли мне уйти пораньше сегодня вечером? Понимаете, я обещала Сью Паттерсон помочь в подготовке к пятидесятилетию её мужа.

— Конечно, почему нет? — стараясь сохранять спокойствие, ответил Генри. — И передайте миссис Дэвидсон, что я постараюсь приехать на ярмарку. Двести фунтов существенно меняют дело.

— Кстати, как там президент? — поинтересовалась Ширли.

— Собирается принять участие в земляных работах, — сказал Генри, — так что мне пора.

Он нажал красную кнопку и сразу же набрал другой номер.

— Билл Паттерсон у телефона.

— Билл, это Генри. Ты уже обменял наш квартальный чек?

— Да, примерно час назад. Поменял по самому лучшему курсу, но, к сожалению, местная валюта всегда набирает силу, когда президент отправляется в официальную поездку к месту своего рождения.

«И смерти», — хотел добавить Генри, но вместо этого просто сказал:

— Я хочу, чтобы ты перевёл всю сумму обратно в фунты стерлингов.

— Я бы не рекомендовал этого делать, — возразил Билл. — За последний час арангский фунт поднялся ещё выше. И в любом случае такие действия должен санкционировать Верховный комиссар.

— Комиссар сейчас в отпуске в Дорсете. В его отсутствие миссию возглавляю я.

— Вполне возможно, — сказал Билл, — но мне придётся направить полный отчёт на имя Верховного комиссара по его возвращении.

— Ничего другого я от тебя и не жду, Билл, — ответил Генри.

— Генри, ты точно знаешь, что делаешь?

— Абсолютно точно, — последовал немедленный ответ. — Да, и кроме того, мне нужно, чтобы ты также перевёл в стерлинги все арангские фунты, которые хранятся на счету непредвиденных расходов.

— Не думаю… — начал Билл.

— Мистер Паттерсон, полагаю, мне не нужно напоминать вам, что многие другие банки Сент-Джорджа мечтают открыть у себя счёт британского правительства.

— Я в точности выполню все ваши распоряжения, первый секретарь, — ответил управляющий банком, — но официально отмечу, что я был против.

— Это ваше право, но я хочу, чтобы вы провели эту транзакцию сегодня до закрытия банка, — распорядился Генри. — Я ясно выражаюсь?

— Яснее не бывает, — ответил Билл.

Генри добрался до столицы через четыре часа. Все улицы Сент-Джорджа опустели, и он решил, что власти уже объявили о смерти президента и ввели комендантский час. Его несколько раз останавливали на контрольно-пропускных пунктах — слава богу, на капоте развевался британский флаг, — и приказывали немедленно следовать домой. Значит, ему не придётся заезжать на ярмарку миссис Дэвидсон за чеком.

Войдя в дом, Генри сразу же включил телевизор. Президент Наранго в парадной форме выступал с обращением к своему народу.

— Уверяю вас, друзья мои, — вещал он, — вам нечего бояться. Я намерен снять комендантский час как можно скорее. Но до тех пор, пожалуйста, не выходите на улицы — армия получила приказ стрелять без предупреждения.

Генри открыл банку варёных бобов и все выходные просидел дома. Ему было жаль, что он пропустил пятидесятилетие Билла, но, возможно, это было даже к лучшему.



По пути домой с игр Содружества в Куала-Лумпур Её Высочество принцесса Анна провела торжественное открытие нового бассейна Сент-Джорджа. В своей речи у бассейна она восхищалась высоким трамплином для прыжков в воду и современными раздевалками.

Она особо отметила работу «Ротари клуба» и успешную деятельность его руководства на протяжении всей кампании и, в частности, — председателя мистера Билла Паттерсона, которого Королева по случаю своего дня рождения наградила Орденом Британской Империи.

К сожалению, Генри Паскоу не присутствовал на церемонии открытия, так как недавно приступил к обязанностям Верховного комиссара на островах Восхождения — туда никто не заезжает, даже по пути в другое место.

Лежащая женщина *

— Вас, наверное, удивляет, почему эта скульптура числится под номером «13», — заявил смотритель музея, и на его лице появилась довольная улыбка. Я стоял позади группы и решил, что сейчас нам прочтут лекцию об авторских отливках.

— Генри Мур, — продолжал смотритель таким тоном, что стало ясно: он уверен, что говорит с кучкой невежественных туристов, которые не отличат кубизм от кускового сахара и которые, очевидно, не нашли более интересного занятия в выходной день, чем явиться в музей Национального треста,[19] — обычно создавал двенадцать моделей своих творений. Справедливости ради следует сказать, что великий человек умер до того, как дали разрешение на отливку тринадцатого экземпляра одного из его шедевров.

Я смотрел на огромную бронзовую скульптуру обнажённой женщины, занимавшую всё пространство входа в Хаксли-Холл. Величественная фигура с пышными формами, с характерным отверстием в животе, склонив голову на чашеобразную руку, надменно взирала на восторженных посетителей, которых было не меньше миллиона в год. Цитируя справочник, она была классической работой Генри Мура, год 1952.

Я стоял и восхищался загадочной дамой, мне хотелось к ней прикоснуться — верный признак того, что художник достиг своей цели.

— Последние двадцать лет, — бубнил смотритель, — Хаксли-Холл находится в ведении Национального треста. По мнению учёных, эта скульптура — «Лежащая женщина» — входит в число лучших работ Мура, созданных в период расцвета его творческих сил. Шестую модель скульптуры купил пятый герцог — как и Мур, уроженец Йоркшира, — заплатив за неё королевскую цену в тысячу фунтов. Когда Холл перешёл к шестому герцогу, тот понял, что не в состоянии застраховать шедевр, потому что страховые взносы ему попросту не по карману.

Седьмому герцогу — и того хуже — не хватало средств даже на содержание Холла и прилегавших угодий. Незадолго до своей кончины он избавил восьмого герцога от налогов на наследство, передав Холл со всем содержимым и тысячью акрами земли Национальному тресту. Французы никогда не понимали: если нужно уничтожить аристократию, ни к чему устраивать революции, налоги на наследство гораздо эффективнее. — Смотритель засмеялся своей остроте, и пара человек в передних рядах вежливо хихикнули в ответ.

— А теперь вернёмся к загадке тринадцатой копии, — продолжал смотритель, положив руку на массивное бедро бронзовой женщины. — Но сначала я должен разъяснить, с какими проблемами сталкивается Национальный трест, когда приобретает чьё-то жилище в своё владение. Трест — благотворительная организация. В настоящее время в его собственности находятся свыше двухсот пятидесяти исторических зданий и парков на территории Британских островов, а также более шестисот тысяч акров земли в сельской местности и около тысячи километров береговой линии. У Треста есть свои критерии «исторического интереса или природной красоты», и каждый предмет собственности должен соответствовать этим критериям. Приняв на себя ответственность за содержание имущества, мы также должны страховать и охранять само здание и его содержимое, не разоряя при этом Трест. В Хаксли-Холле — самая современная система безопасности, кроме того, установлено круглосуточное дежурство. Но всё равно невозможно защищать все наши многочисленные сокровища двадцать четыре часа в сутки триста шестьдесят дней в году.

Если что-то пропадает, мы, естественно, сразу сообщаем в полицию. В девяти случаях из десяти нам возвращают пропажу в считанные дни. — Смотритель сделал паузу, уверенный, что кто-нибудь обязательно поинтересуется, почему.

— Почему? — спросила американка в клетчатых «бермудах», стоявшая в первом ряду.

— Хороший вопрос, мадам, — снисходительно произнёс смотритель. — Ответ прост: для большинства мелких воришек сбыть с рук столь ценную добычу практически нереально, если только это не кража по заказу.

— Кража по заказу? — попалась на удочку американка.

— Да, мадам, — расцвёл смотритель, с радостью пускаясь в объяснения. — Видите ли, существуют особые банды преступников, которые орудуют по всему миру. Они крадут произведения искусства для клиентов, которые предпочитают наслаждаться ими тайком и не хотят, чтобы они принадлежали всем.

— Дорогое, должно быть, удовольствие, — предположила американка.

— Насколько я знаю, по текущему курсу это пятая часть рыночной стоимости шедевра, — подтвердил смотритель. После этих слов она наконец замолчала.

— Но всё равно непонятно, почему большинство сокровищ так быстро возвращаются, — раздался голос откуда-то из центра группы.

— Я как раз собирался об этом рассказать, — довольно резко ответил смотритель. — Если произведение искусства украли не по заказу, даже самый неопытный скупщик краденого не станет с ним связываться. — Потому что… — быстро добавил он, опережая вопрос американки, — …все ведущие аукционисты, дилеры и галереи в течение нескольких часов после кражи получают подробное описание пропавшего произведения искусства. В результате вор остаётся с носом — никто не хочет иметь дела с его трофеем, потому что если выставить его на продажу, тут же примчится полиция. Украденные шедевры возвращают в течение нескольких дней или оставляют в таком месте, где их точно найдут. В одной только картинной галерее Далиджа было три подобных случая за последние десять лет, и, что удивительно, почти все сокровища возвращаются без каких-нибудь повреждений.

На этот раз раздались сразу несколько «почему?».

— По-видимому, — откликнулся на возгласы смотритель, — общество готово простить дерзкую кражу, но оно никогда не простит, если национальное сокровище будет повреждено. Могу добавить, что если украденное возвращено в целости и сохранности, преступник вряд ли понесёт наказание.

Но вернёмся к истории тринадцатой модели. Шестого сентября тысяча девятьсот девяносто седьмого года, в день похорон Дианы, принцессы Уэльской, в ту минуту, когда гроб внесли в Вестминстерское аббатство, к парадному подъезду Хаксли-Холла подъехал фургон. Из него вышли шесть человек в форме Национального треста и сказали дежурному охраннику, что им поручили забрать «Лежащую женщину» и отвезти её в Лондон на выставку Генри Мура, которая скоро пройдёт в Гайд-парке.

Охранник знал, что из-за похорон перевозку отложили до следующей недели. Но поскольку все документы вроде бы были в порядке, и ему не терпелось поскорее вернуться к телевизору, он разрешил этим шестерым мужчинам забрать скульптуру.

После похорон Хаксли-Холл закрылся на два дня, поэтому никто и не вспомнил об этом случае, пока в следующий вторник не появился второй фургон с теми же инструкциями — забрать «Лежащую женщину» и отвезти её на выставку Мура в Гайд-парке. Документы снова были в порядке, и некоторое время охранники думали, что какой-то клерк попросту что-то напутал. Звонок организаторам выставки в Гайд-парке развеял их заблуждение. Стало ясно, что шедевр украла банда профессиональных преступников. Тут же известили Скотланд-Ярд.

В Скотланд-Ярде есть целый отдел, который занимается кражами произведений искусства и заносит в компьютер сведения о тысячах украденных сокровищ. Получив сообщение о преступлении, они в считанные минуты предупреждают всех ведущих аукционистов и продавцов произведений искусства.

Смотритель замолчал и снова положил руку на бронзовое бедро дамы.

— Довольно объёмная скульптура, не так просто её перевезти, хотя в день ограбления дороги были необычно пустыми, и всё внимание было приковано к совсем другому событию.

Несколько недель о «Лежащей женщине» ничего не было слышно, и Скотланд-Ярд начал опасаться, что это было успешное ограбление «по заказу». Но несколько месяцев спустя полиция поймала мелкого воришку по имени Сэм Джексон, когда он пытался украсть из королевской гардеробной небольшой написанный маслом портрет второй герцогини, и у полиции появилась первая зацепка. Когда подозреваемого отвезли на допрос в местный участок, он предложил полицейскому сделку.

«И что же ты можешь предложить?» — опешил сержант.

«Я приведу вас к „Лежащей женщине“, — заявил Джексон, — если в обмен вы предъявите мне обвинение только во взломе и проникновении». — Он знал, что в этом случае у него есть шанс отделаться условным наказанием.

«Если мы найдём „Лежащую женщину“, — сказал ему сержант, — считай, что мы договорились». Портрет второй герцогини был слабой работой художника, и сбыть его можно было всего за несколько сотен фунтов, поэтому они заключили с ним сделку. Джексона усадили на заднее сиденье автомобиля, и он показывал трём полицейским дорогу. Они пересекли границу Йоркшира и поехали дальше в Ланкашир, всё дальше углубляясь в сельскую местность, пока не остановились у заброшенной фермы. Оттуда Джексон повёл полицейских пешком по полям, и наконец они оказались в долине, где обнаружили скрытое за деревьями небольшое строение. Полицейские взломали замок, распахнули дверь и оказались в пустом литейном цехе. На полу валялись обломки свинцовых труб, вероятно, украденных с крыш соседних церквей и старых домов.

Полиция обыскала здание, но не нашла никаких следов «Лежащей женщины». Они уже собирались обвинить Джексона в напрасной трате времени, когда увидели его рядом с огромной бронзовой глыбой.

«Я не говорил, что вы получите её назад в первоначальном виде, — заявил Джексон. — Я всего лишь обещал привести вас к ней».

Смотритель дождался, пока дойдёт до самых непонятливых, и они начнут охать и ахать вместе с остальными или хотя бы кивнут в знак того, что поняли.

— Сбыть шедевр, разумеется, оказалось невероятно сложно, и преступники, не желая, чтобы их задержали с произведением искусства стоимостью свыше миллиона фунтов, попросту переплавили «Лежащую женщину». Джексон всячески отрицал знакомство с виновными, но признался, что ему пытались продать кусок бронзы за тысячу фунтов — по иронии судьбы, именно эту сумму заплатил пятый герцог за оригинальный шедевр.

Несколько недель спустя бронзовую глыбу вернули в Национальный трест. К нашему ужасу, страховая компания отказалась выплатить компенсацию на том основании, что мы получили назад украденную бронзу. Юристы треста внимательно изучили страховой полис и выяснили, что мы имеем право претендовать на возмещение стоимости реставрации повреждённых предметов искусства и возвращения им первоначального вида. Страховая компания сдалась и согласилась оплатить расходы на реставрацию.

Затем мы обратились с просьбой о помощи в фонд Генри Мура. Они несколько дней изучали бронзовую глыбу и, взвесив её и проведя химический анализ, согласились с заключением полицейской лаборатории, что это вполне мог быть тот самый металл, из которого была отлита оригинальная скульптура, купленная пятым герцогом.

После долгих раздумий фонд согласился сделать беспрецедентное исключение из обычных правил Генри Мура и отлить тринадцатую копию «Лежащей женщины» при условии, что трест готов оплатить расходы на отливку. Мы, естественно, согласились с этим требованием, и в конечном итоге нам выставили счёт на несколько тысяч фунтов, которые возместила наша страховая компания.

Однако прежде чем дать согласие на создание этой уникальной тринадцатой копии, фонд поставил два условия. Во-первых, они потребовали, чтобы мы никогда не выставляли скульптуру на продажу — ни на публичных торгах, ни на частных. А во-вторых, если украденная шестая модель когда-нибудь где-нибудь объявится, мы должны сразу же вернуть тринадцатую копию фонду, чтобы они могли её переплавить.

Трест принял эти условия, вот почему вы можете любоваться шедевром, который сейчас находится перед вами.

Туристы разразились бурными аплодисментами, и смотритель слегка поклонился.

Я вспомнил об этой истории несколько лет спустя, когда оказался на аукционе современного искусства «Сотби» в Нью-Йорке. С молотка шла третья модель «Лежащей женщины», которая была продана за 1 600 000 долларов.

Я убеждён, что Скотланд-Ярд закрыл дело о пропаже шестой модели «Лежащей женщины» Генри Мура, так как они посчитали дело решённым. Однако старший инспектор, который вёл это дело, всё-таки признался мне, что если предприимчивый преступник сумел убедить каких-нибудь литейщиков сделать ещё одну копию «Лежащей женщины» и пометить её «6/12», он мог продать её клиенту «кражи на заказ» примерно за четверть миллиона фунтов. На самом деле, никто не может сказать с полной уверенностью, сколько шестых моделей «Лежащей женщины» находятся сейчас у частных коллекционеров.

Хорошо там, где нас нет

Билл вздрогнул и проснулся. Так бывало всегда после долгого сна в выходные. Они считают, что в понедельник с восходом солнца он должен убраться отсюда. Он спал под аркой банка «Критчлиз» уже много лет, гораздо дольше, чем большинство сотрудников банка проработали в этом здании.

Билл приходил сюда каждый вечер около семи, чтобы забить место. Не то, чтобы кто-то осмелился занять его точку… За последний десяток лет он видел, как они приходят и уходят — у одних золотое сердце, у других серебряное, а у третьих бронзовое. Он чётко определял, кто есть кто, и не только по тому, как они к нему относились.

Он посмотрел на часы, висевшие над дверью: без десяти шесть. В любую минуту из этой двери выйдет молодой Кевин и любезно попросит его уйти. Хороший парень этот Кевин — часто давал ему то шиллинг, то два. Для него это, наверное, жертва — ведь второй ребёнок уже на подходе. Те, шикарно одетые, что приходят позже, разумеется, не относятся к нему с тем же вниманием.

Билл позволил себе минутку помечтать. Хотел бы он работать, как Кевин, носить такое же тяжёлое и тёплое пальто и остроконечную шляпу. Он по-прежнему оставался бы на улице, но у него была бы настоящая работа и постоянная зарплата. Некоторым везёт. Всё, что нужно делать Кевину, это говорить: «Доброе утро, сэр. Надеюсь, вы хорошо провели выходные». Ему даже не нужно открывать перед ними двери с тех пор, как они поставили автоматические.

Но Билл не жаловался. Выходные выдались не самыми плохими. Дождя не было, и полиция теперь даже не пытается его прогнать — после того как он много лет назад заметил террориста из ИРА, паркующего свой фургон рядом с банком, и сообщил им. И всё благодаря своей армейской подготовке.

Билл раздобыл пятничный номер «Файнэншл Таймс» и субботний номер «Дэйли Мэйл». «Файнэншл Таймс» напоминала ему, что следует вкладывать деньги в интернет-компании и держаться подальше от производителей одежды, потому что их акции стремительно падают после снижения объёма продаж на Хай-стрит. Он, вероятно, был единственным связанным с банком человеком, который читал «Файнэншл Таймс» от корки до корки, и уж точно единственным, кто использовал её как одеяло.

Он выудил «Мэйл» из урны, что стояла позади здания — удивительно, чего только не бросают эти яппи в урну. У него было всё что душе угодно — от «ролекса» до упаковки презервативов. Правда, ни то ни другое ему было ни к чему. В городе столько часов, что ещё одни совершенно не нужны, а что касается презервативов — после увольнения из армии они ему тоже ни к чему. Он продал часы, а презервативы отдал Винсу, который устроился у «Банка Америки». Винс вечно похвалялся своими победами, что было не очень похоже на правду, учитывая его обстоятельства. Билл решил ему подыграть и подарил презервативы на Рождество.

Во всём здании зажигались огни, и, бросив взгляд на широкое окно, Билл заметил, что Кевин надевает пальто. Пора собирать пожитки и уходить: он не хотел, чтобы у Кевина были неприятности. Он надеялся, что парень скоро получит повышение, которого заслуживает.

Он скатал свой спальный мешок — подарок от президента, который отдал его, не дожидаясь Рождества. Нет, это совсем не в стиле сэра Уильяма. Прирождённый джентльмен и любитель женщин — а кто станет его в этом винить? Билл пару раз видел, как они поздно вечером поднимаются в лифте, и сомневался, что им нужен совет по инвестированию ценных бумаг. Может, следовало подарить презервативы ему?

Билл свернул два одеяла — одно он купил на деньги, вырученные от продажи часов, а второе унаследовал после смерти ирландца. Он скучал по ирландцу. Завернул полбуханки хлеба из Сити-клуба, которые ему дал управляющий, после того как он посоветовал ему купить акции Интернета вместо акций производителей одежды, но тот только посмеялся. Он сложил свои вещички в сумку королевского адвоката — ещё один трофей из помойки, на этот раз за Олд-Бейли.

И наконец, как все добропорядочные люди из Сити, он должен проверить, как у него обстоят дела с наличными — это очень важно, когда продавцов больше, чем покупателей. Он пошарил в кармане — в том, где не было дыры, — и выудил один фунт, два десятипенсовика и один пенни. Спасибо правительственным налогам — сегодня он не сможет позволить себе сигареты, не говоря уж о своей обычной пинте. Хотя вдруг ему повезёт, и за стойкой в «Жнице» будет Мейзи. Он бы сам снял с неё урожай, подумал он, хотя и годится ей в отцы.

Часы по всему городу пробили шесть. Он завязал шнурки на своих кроссовках «Рибок» — ещё одна вещь, забракованная яппи: теперь все они носят «Найк». Ещё один последний взгляд на Кевина, который вышел на мостовую. Когда Билл вернётся сюда к семи вечера — точнее всяких часов и надёжнее любого охранника, — Кевин уже будет дома в Пекхэме со своей беременной женой Люси. Счастливчик.

Кевин смотрел, как Билл, шаркая ногами, смешался с толпой утренних рабочих. Да, молодчина он, этот Билл. Никогда не поставит Кевина в неловкое положение — не хочет, чтобы из-за него он потерял работу. Потом заметил пенни под аркой. Он поднял его и улыбнулся. Вечером он заменит его монеткой в один фунт. В конце концов, разве не для этого предназначены банки?

Кевин вернулся ко входной двери в тот момент, когда из банка выходили уборщицы. Они приезжали в три утра и к шести должны были покинуть помещение. За четыре года он выучил все их имена, и они неизменно одаривали его улыбкой.

Ровно в шесть часов Кевин должен стоять на мостовой, в начищенных до блеска ботинках, белоснежной рубашке, галстуке с эмблемой банка, а ещё ему было предписано носить длинное синее пальто с медными пуговицами — зимой тёплое, летом лёгкое. Банки — ярые сторонники всяких правил и предписаний. Ему полагается с поклоном встречать всех членов правления, но он добавил ещё парочку, которые, по слухам, скоро тоже войдут в правление.

В промежутке между шестью и семью к банку потянутся яппи со словами: «Привет, Кев. Сегодня я точно сделаю миллион». С семи до восьми более степенным шагом явятся руководители среднего звена — их пыл уже немного угас после проблем с детьми, платой за обучение, новой машиной или новой женой. Они бросают: «Доброе утро», даже не глядя в его сторону. С восьми до девяти, припарковав машины на стоянке банка, величаво прошагает старшее руководство. «Хотя они, как и все мы, по субботам ходят на футбол, — подумал Кевин, — в отличие от нас, они сидят в директорской ложе». Большинство из них к этому времени поняли, что не станут членами правления, и довольствуются более спокойной жизнью. Одним из последних появится исполнительный директор банка Филипп Александер. Он приедет в «ягуаре» с личным шофёром, на заднем сиденье читая «Файнэншл Таймс». Кевин обязан выбежать на мостовую и открыть дверь мистеру Александеру, который прошагает мимо, не удостоив его даже взглядом, не говоря уж о благодарности.

И наконец, откуда-то из Суррея «роллс-ройс» привезёт сэра Уильяма Селуина, президента банка. Сэр Уильям всегда находил время, чтобы переброситься с ним парой слов.

— Доброе утро, Кевин. Как жена?

— Спасибо, хорошо, сэр.

— Сообщи мне, когда родится ребёнок.

Кевин ухмыльнулся, когда начали появляться яппи. Автоматические стеклянные створки плавно разъезжались, пропуская их внутрь. С тех пор как поставили эту хитроумную штуку, ему больше не надо открывать тяжеленные двери. Он не понимал, почему они продолжают платить ему зарплату — во всяком случае, это очень удивляло Майка Хаскинса, его непосредственного начальника.

Кевин оглянулся на Хаскинса, который стоял за конторкой в приёмной. Везёт Майку. Сидит в тепле, пьёт чай, иногда получает чаевые, не говоря уж о прибавке к зарплате. Именно на эту должность рассчитывал Кевин, это будет следующая ступенька на банковской лестнице. Он заслужил её. И у него уже появились идеи, как сделать работу приёмной более эффективной. Когда Хаскинс поднял голову, он тут же отвернулся, напомнив себе, что его боссу осталось пять месяцев две недели и четыре дня до выхода на пенсию. Тогда Кевин займёт его место — если его не обойдут и не предложат работу сыну Хаскинса.

Ронни Хаскинс регулярно появлялся в банке с тех нор, как потерял работу на пивоваренном заводе. Он старался услужить, таскал пакеты, доставлял письма, вызывал такси и даже приносил бутерброды из местной закусочной тем, кто не хотел или не мог оставить своё рабочее место.

Кевин был не дурак — он прекрасно понимал, какую игру затеял Хаскинс. Он хотел, чтобы работу, которая по праву принадлежит Кевину, получил Ронни, а Кевин так бы и остался стоять на мостовой. Это несправедливо. Он верой и правдой служит банку, ни разу не пропустил ни одного рабочего дня, стоит здесь в любую погоду.

— Доброе утро, Кевин, — на бегу поздоровался Крис Парнелл. У него было озабоченное лицо. «Ему бы мои проблемы», — подумал Кевин и, оглянувшись, увидел, как Хаскинс наливает себе первую чашку чая.

— Это Крис Парнелл, — сообщил Хаскинс сыну, отпивая из чашки. — Опять опоздал — будет, как всегда, винить «Бритиш Рейл». Я должен был занять его место давным-давно и занял бы, если бы, как он, был сержантом королевской армии, а не капралом сухопутных войск. Но руководство не оценило моих способностей.

Ронни ничего не ответил, потому что последние шесть недель каждое утро он выслушивал от отца эту историю.

— Однажды я пригласил его на встречу нашего полка, но он сказал, что слишком занят. Чёртов сноб. Будь с ним осторожен — он будет решать, кто получит мою работу.

— Доброе утро, мистер Паркер, — поздоровался Хаскинс, протягивая вновь прибывшему номер «Гардиан».

— Можно многое узнать о человеке по газете, которую он читает, — сказал Хаскинс Ронни, когда Роджер Паркер скрылся в лифте. — Возьмём, к примеру, юного Кевина, что стоит снаружи. Он читает «Сан», и это всё, что тебе нужно о нём знать. И поэтому я не удивлюсь, если он не получит повышение, к которому стремится. — Он подмигнул сыну. — А я читаю «Экспресс», всегда читал и буду читать.

— Доброе утро, мистер Тюдор-Джонс, — поздоровался Хаскинс, протягивая «Телеграф» главному администратору банка. Он заговорил, как только за ним закрылись двери лифта.

— Серьёзное время для мистера Тюдора-Джонса, — сообщил он сыну. — Если в этом году он не получит повышение и не войдёт в правление, помяни моё слово, он станет считать дни до пенсии. Смотрю я иногда на этих умников и думаю, что прекрасно справился бы с их работой. В конце концов, не моя вина, что мой старик был каменщиком и у меня не было возможности ходить в среднюю школу. А то я тоже мог бы сейчас сидеть на шестом или седьмом этаже, имея собственный стол и личную секретаршу.

— Доброе утро, мистер Александер, — сказал Хаскинс вдогонку исполнительному директору, который прошёл мимо него, даже не повернув головы.

— Ему не надо давать газету. Мисс Франклин, его секретарша, забирает всё до его прихода. А он теперь метит в президенты. Если он получит эту должность, здесь произойдут большие перемены, это точно. — Он посмотрел на сына. — Ты записал все эти имена, как я тебя учил?

— Конечно, пап. Мистер Парнелл, 7:47; мистер Паркер, 8:09; мистер Тюдор-Джонс, 8:11; мистер Александер, 8:23.

— Молодец, сынок. Быстро учишься. — Он налил себе ещё чая и сделал глоток. Слишком горячий, поэтому он снова заговорил. — Теперь нам предстоит разобрать почту — которая, как мистер Парнелл, опаздывает. Поэтому я предлагаю…

Хаскинс быстро спрятал чашку под конторкой и помчался по вестибюлю. Он ткнул пальцем в кнопку «наверх» и молился, чтобы хоть один лифт вернулся на первый этаж до того, как президент войдёт в здание. У него оставалось ещё несколько секунд, когда двери раскрылись.

— Доброе утро, сэр Уильям. Надеюсь, вы хорошо отдохнули.

— Да, спасибо, Хаскинс, — ответил президент, и двери за ним закрылись. Хаскинс заблокировал лифт, чтобы сэр Уильям нигде не останавливался и беспрепятственно добрался до четырнадцатого этажа.

Хаскинс неторопливым шагом вернулся к конторке, где его сын разбирал утреннюю почту.

— Президент однажды сказал мне, что до верхнего этажа лифт едет тридцать восемь секунд, и он подсчитал, что провёл в нём целую неделю своей жизни. Поэтому он всегда читает передовицу в газете «Таймс» по пути наверх и свои записи к следующему заседанию — по пути вниз. Если он провёл там неделю, то я, наверное, полжизни, — добавил он, взял чашку и отпил немного чая. Чай остыл. — Когда разберёшь почту, можешь отнести её наверх мистеру Парнеллу. Пусть сам распределяет, что кому — это его работа, а не моя. Он сидит на тёпленьком местечке, так с какой стати я должен за него работать.

Ронни взял корзину с почтой и направился к лифту. Он вышел на втором этаже, приблизился к столу мистера Парнелла и поставил перед ним корзину.

Крис Парнелл поднял голову и посмотрел вслед парню, скрывшемуся за дверью. Потом перевёл взгляд на пачку писем. Как всегда, никто даже не попытался их рассортировать. Нужно поговорить с Хаскинсом. И ведь не скажешь, что он там с ног сбился, а теперь ещё и сына собрался поставить на своё место. Правда, к нему это не имело никакого отношения.

Неужели Хаскинс не понимает, что на него, Криса Парнела, возложена настоящая ответственность? Он должен управлять своей службой так, чтобы она работала как швейцарские часы. К девяти письма должны лежать на столах, к десяти надо отметить всех отсутствующих, разобраться со всеми поломками оборудования, причём сразу, устроить и организовать все заседания персонала, а к этому времени придёт и вторая почта. Если честно, вся работа застопорится, если он вдруг возьмёт выходной. Стоит только посмотреть, какой творится беспорядок, когда он возвращается после летнего отпуска.

Он уставился на письмо, лежавшее поверх пачки. Оно было адресовано «Мистеру Роджеру Паркеру». Для него — просто Родж. Ему давно следовало получить место Роджа в должности начальника отдела кадров — он мог бы делать эту работу даже во сне, о чём неустанно напоминала его жена Дженис:

— Он всего-навсего клерк, выбившийся из грязи в князи. Просто потому, что ходил в одну школу со старшим кассиром.

Это было несправедливо.

Дженис хотела пригласить Роджера с женой на обед, но Крис был против этого с самого начала.

— Почему нет? — настаивала она. — В конце концов, вы оба болеете за «Челси». Ты боишься, что он откажется, этот самодовольный сноб?

Надо отдать должное Дженис, Крису приходило в голову позвать Роджера куда-нибудь выпить, но только не на ужин у них дома в Ромфорде. Он не мог объяснить ей, что когда Роджер ходит на стадион «Стэмфорд Бридж», он сидит не на Южной трибуне вместе со всеми парнями, а на местах для членов клуба.

Разобрав письма, он разложил их по лоткам, предназначенным для разных отделов. Два его помощника могут обойти первые десять этажей, но он никогда и близко не подпустит их к последним четырём. Только он вправе войти в кабинеты президента и исполнительного директора.

Дженис всё время твердила ему, чтобы он смотрел в оба на тех этажах, где сидит руководство.

— Никогда не знаешь, какие могут открыться перспективы, какие возможности могут появиться.

Он смеялся про себя, думая о Глории из канцелярии и перспективах, которые она предлагала. Что она вытворяла в закутке за картотекой! Он совсем не хотел, чтобы жена когда-нибудь об этом узнала.

Крис взял лоток с письмами для верхних четырёх этажей и направился к лифту. На одиннадцатом этаже он деликатно постучал в дверь, перед тем как войти в кабинет Роджера. Начальник отдела кадров оторвался от письма, которое читал с выражением озабоченности на лице.

— В субботу «Челси» показал хорошую игру, Родж, конечно, всего лишь против «Уэст-Хэма», но и это неплохой результат, — сказал Крис, положив пачку писем в папку для входящих. Не дождавшись ответа от своего начальника, он поспешно ретировался.

Когда дверь за Крисом закрылась, Роджер поднял голову. Ему было стыдно, что он не обсудил с ним матч «Челси», но он не хотел объяснять, почему впервые в сезоне пропустил домашний матч любимой команды. Если бы его голова была занята только «Челси», Роджер был бы счастлив.

Он снова вернулся к своему письму. Это был счёт на 1600 фунтов, плата за первый месяц пребывания его матери в доме престарелых.