Я чистила картошку и во время этой полезной деятельности пришла к выводу, что, собственно говоря, пора принять решение, потому что жить в неуверенности невыносимо. И если я не начну первой, то мы уже, наверное, никогда не поговорим. Он спокойно уедет и оставит меня одну, а коль скоро он так настаивает на этой свадьбе, то, может, мы успеем до его отъезда… Вместо отпуска, который Голубой мне обещал в прошлый четверг. Я поставила вариться картошку, открыла холодильник и вынула кусок сыра. Французы едят сыр как дополнительное блюдо к обеду, почему бы и мне не попробовать?

Когда я забивала свои кровеносные сосуды большой дозой холестерина, ловко запрятанного в сыре, в кухню влетела Тося и крикнула:

— Что ты делаешь?

Холестерин вместе с тарелкой, на которой он лежал, грохнулся на пол.

— Ем, — беспечно ответила я, напрочь забыв, что диаметр моих кровеносных сосудов с каждым днем уменьшается. Впрочем, нет, я еще размышляла о том, не стоит ли поторопиться со свадьбой, прежде чем холестерин полностью перекроет поступление крови в мой мозг.

Непонятно откуда появился Борис и принялся за обе щеки уплетать мой вкусненький сыр. И чавкать при этом.

Разумеется, я могла бы выйти из себя. Что-что, а психовать по каждому поводу я мастерица, но надвигаются Тосины выпускные экзамены — сдает всего лишь через каких-то дурацких девять месяцев! — и несчастный холестерин способен помочь мне перенести этот тяжелый стресс.

— Тося, почему ты кричишь?

— А почему ты ешь эту дрянь? — Дочь посмотрела на меня с отвращением. — И почему швыряешь тарелки?

— Нервы сдают, — ответила я через минуту, рассудив, что правда все-таки лучше.

— Да вроде бы все в порядке, — неуверенно заметила Тося.

— Вот именно, — философски вздохнула я.

Дочь взглянула на меня с сочувствием, а потом приоткрыла крышку.

— У тебя подгорит, — сказала она.

— Не подгорит.

Я встала, тарелку засунула в мойку и приняла твердое решение: поговорю немедленно, сейчас же, иначе просто сойду с ума.

Адам сидел в кресле, положив ноги на столик, и читал газету. Я подумала, что прежде он в моем присутствии не читал. Ну что ж, самое время внести некоторую ясность в отношении даты или чего-нибудь вроде того, коль ему так нужна эта свадьба.

— Адам!

— Хм-м?.. — Он даже не поднял глаз от газеты.

Роберт Хайнлайн

Я прогнала прочь мысль, что меня игнорируют, и решила начать разговор.



— Мы должны обсудить до отъезда некоторые вопросы.

Там, за гранью

— Угу-у… — прозвучало из-за газеты.

— Может, у тебя нет желания сейчас говорить?

Кэлу, Микка и обоим их отпрыскам посвящаю
— Не-е… я же говорю.



— Я бы хотела с тобой побеседовать.

Знаю, с мужчиной общаться надо в открытую, нельзя ходить вокруг да около. Это не женщина, которая с полуслова поймет каждый намек, любое отступление от темы и не упустит при этом главного ни за что.

Глава 1

— Угу-у…



— Ты слушаешь меня? — допытывалась я.

— Да, конечно. — Он отогнул краешек газеты, с которой крупным шрифтом вопрошал заголовок: «С каким правительством в Европу???» — Ты читала?

«Все они должны были быть очень счастливы…»

— Нет.

Все проблемы были решены: у них более не существовало бедных; болезни, увечья, хромота и слепота стали достоянием истории; древние поводы для войн исчезли; люди обладали свободой – куда большей, чем когда-либо имел Человек. Все они должны были быть счастливы…

— Прочитать тебе?

Гамильтон Феликс [Имя выбрано не случайно: по-латыни «Феликс» означает «счастливый». (Здесь и далее примечания переводчика.)] вышел из лифта на тринадцатом уровне Министерства финансов, ступил на движущуюся дорожку, уходящую влево, и покинул ее возле двери, на которой значилось:

Только этого не хватало, чтобы мне дома читали о правительстве. Я уже получила свою порцию информации. Как это мило с его стороны!

Бюро экономической статистики

— Нет, я лишь хотела поговорить с тобой.

— А чем же мы занимаемся?

Аналитическо-прогностическая служба

Возникло ощущение, что мир понемногу сходит с ума.

Директор

— Может, у меня паранойя? — спросила я с опаской.

Посторонним вход воспрещен

— Не думаю, — ответил Адасик и заслонился газетой. Я немного занервничала. Мужчина всегда говорит, что «не думает», а потом оказывается, что, напротив, думает, хотя совсем о другом.

Набрав кодовую комбинацию, Гамильтон подождал визуальной проверки. Она произошла мгновенно; дверь распахнулась, и изнутри донесся голос:

— Ты вообще слушаешь меня?

– Заходите, Феликс.

— Конечно, — сказал Адась и, вздохнув, оставил в покое наше правительство.

Шагнув внутрь, он взглянул на хозяина и заметил:

Нет, черт побери, так не должно быть! К согласию можно прийти только в том случае, когда обе стороны этого хотят, слушают друг друга и тому подобное.

– Вы – девяносто восьмой.

— И о чем же я говорила? — решила проверить я.

– Девяносто восьмой – кто?

— Ты спрашивала, нет ли у тебя паранойи, дорогая. По-моему, нет. Ты вполне нормальная, правда, не всегда, — засмеялся он. — Можно я дочитаю эту статью?

– Девяносто восьмая кислая физиономия за последние двадцать минут. Это такая игра – я ее только что придумал.

Не знаю, почему с женщиной говорить проще. Не могу понять. Не понимаю. Если бы я захотела побеседовать с какой-нибудь подругой на такую важную тему, как наша свадьба, она бы уж точно не стала читать газету о каком-то правительстве и Европе, мы бы радостно обсудили, как все устроить, кого пригласить, что надеть и т.д.

Монро-Альфа Клиффорд был явно озадачен. Впрочем, при встречах с Феликсом это случалось с ним достаточно часто.

— Адам, — простонала я, — почему ты уходишь от разговора?

— Не ухожу, только в данный момент я читаю! — ответил он и снова уткнулся в газету. — Неужели нельзя поговорить за обедом?

– Что вы имеете в виду? Ведь вы же наверняка подсчитали и нечто противоположное?

Я резко развернулась и ушла в ванную. Комок подступал к горлу. Агнешка, правда, мне как-то призналась, что она время жениховства продлила бы до максимума, а я никогда ничего до максимума не стала бы продлевать. А самое бессмысленное, чего я бы уж точно не продлевала, так это как раз предсвадебный период.

– Разумеется. На девяносто восемь рож, выражающих скорбь от потери последнего друга, пришлось семь счастливых лиц. Однако, – добавил он, – чтобы их стало семь, мне пришлось сосчитать и одного пса.

Мне стало неприятно. Мало того что он не хочет со мной говорить, хотя я — женщина, хлебнувшая в жизни, во всяком случае, была таковой до недавних пор, похоже, он даже не понимает, о чем будет этот разговор. Нет, разумеется, я не намерена обижаться, да и какой смысл! Его ничем не проймешь, он выходит из себя только тогда, когда я уношу пульт в ванную — не нарочно, конечно. Я не могу тратить здоровье на то, чтобы огорчаться из-за мужчины, которого ничто не в состоянии вывести из равновесия. Кроме меня, разумеется.

Монро-Альфа бросил на Гамильтона быстрый взгляд, силясь понять, шутит он или нет. Как обычно, разобраться в этом ему не удалось. Высказывания Гамильтона нередко казались несерьезными, а зачастую -попросту бессмысленными. В них не было и намека на шесть правил юмора – собственным чувством юмора Монро-Альфа гордился и неукоснительно требовал, чтобы подчиненные развивали в себе это ценное качество. Но разум Гамильтона, казалось, следовал какой-то странной, лишь ему присущей нелогичности – возможно, самодостаточной, однако, на первый взгляд, никоим образом не связанной с окружающим миром.

Так вот, я сидела в ванной и думала, не поплакать ли мне. Неужто я стану рыдать из-за несостоявшейся свадьбы? Как бы не так!

– И какова цель вашего обследования? – поинтересовался Монро-Альфа.

И вообще я ни о чем его больше не буду спрашивать, больно мне надо. Мы можем жить, как мой экс-супруг и Йоля. Почитывать вместе газеты или записаться на курсы.

– А нуждается ли оно в цели? Говорю же, я его только что придумал.

Я вернулась в комнату и села рядом с ним на тахту, он деликатно отодвинулся, не задумавшись, кто это я или Борис, настолько был поглощен проблемами наших политиков, которые — толку-то что! — меняются, как в калейдоскопе. К чему сегодня читать, с каким правительством мы войдем в Европу, если прежде, чем мы в нее войдем, у нас наверняка будет новый кабинет министров? Пустая трата времени.

– К тому же ваши числовые данные слишком скудны, чтобы на них можно было опереться. Основываясь на столь мизерном количестве данных, вам не удастся построить кривой. Кроме того, сами условия не поддаются проверке. А следовательно, и ваши результаты не означают ровным счетом ничего.

Я взяла страницу с некрологами. По крайней мере есть хоть какая-то польза от чтения этой рубрики. Польза состоит, в частности, в том, что не находишь в ней своей фамилии.

Гамильтон закатил глаза.

— Ютик, что с тобой? — Ну вот, пожалуйста, стоит начать читать, тебе непременно помешают.

— Ничего, — ответила я и почувствовала комок в горле. Что со мной, к черту?

— Я же вижу. Ты хотела поболтать.

– Услышь меня, Старший Брат, – тихо проговорил он. – Живой Дух Разума, посети твоего слугу! В этом величайшем и процветающем городе я обнаруживаю, что соотношение уксусно-кислых физиономий к улыбающимся равно четырнадцати к одному, а он утверждает, будто это ничего не значит!

— Уже расхотела, — сказала я, понимая, что решение «не плакать» было принято ad hoc [1].

— Может, у тебя скоро месячные? — покосился на меня Адась со свойственной ему заботой и проницательностью.

Монро-Альфа был явно раздосадован.

Ну это уж слишком!

– Оставьте шутовство, – посоветовал он. – И вообще, подлинное соотношение составит шестнадцать с третью к одному – собаку считать не следовало.

Я пошла в кухню и метнулась к сотейнику. Мясо, увы, прилипло ко дну, стало другого цвета и теперь походило скорее на труху.

– А, забудьте! – махнул рукой его приятель. – Чем вы тут развлекаетесь? – Гамильтон принялся бродить по кабинету, временами бесцельно брал что-то в руки, рассматривал и, сопровождаемый бдительным взором Монро-Альфы, ставил на место; наконец он остановился перед огромным интегратором-накопителем. – По-моему, наступает время вашего квартального прогноза, не так ли?

— Блин! — сорвалось у меня.

– Не наступает, а уже наступило. Перед самым вашим приходом я как раз закончил первую прогонку. Хотите взглянуть? – Подойдя к аппарату, Монро-Альфа нажал кнопку.

— Не ругайся! — Тося в последнее время ведет себя, как Борис: ни звука, ни шороха, а он тут как тут.

Когда выскочил фотостат, он, не взглянув на него, протянул бумагу Гамильтону. Смотреть ему и не надо было – данные в компьютер вводились проверенные, и Клиффорд был убежден в правильности полученного прогноза.

— Прежде у меня никогда не подгорала еда, — сказала я, выбрасывая обуглившиеся ошметки мяса в мусорное ведро.

Завтра он вернется к этой проблеме, но использует при решении иную методику. Если несовпадение результатов превысит пределы машинной погрешности, придется перепроверять исходные данные. Впрочем, этого, конечно же, не случится. Сам по себе конечный результат Монро-Альфу не интересовал – этим пусть занимается начальство; волновал Клиффорда исключительно сам процесс.

— Прежде мы ели пиццу, — заметила змея, которую я самолично породила. — Сделай яичницу. — И дочь подала мне яйца из холодильника.

Тося редко ест яйца, обычно ей становится плохо при виде одной скорлупы, но на сей раз она почему-то не привередничала. Я вбила шесть яиц на сковороду и стояла, не отходя от плиты. Смотрела, как они шипят, и размышляла о жизни и о смерти.

Гамильтон рассматривал фотостат. Даже непрофессионалу, можно было – хотя бы отчасти – понять, какое великое множество деталей пришлось учесть, чтобы получить этот простой ответ. На двух континентах человеческие существа занимались своими законными делами – покупали и продавали, производили и потребляли, тратили и сберегали, отдавали и получали. В Альтуне, штат Пенсильвания, для субсидирования разработки нового метода получения железа из бедных руд группа людей выпустила пакет акций, не обеспеченных капиталом. Они были хорошо приняты в Нью-Боливаре, где образовался переизбыток доходов из-за процветания тропических городов-садов, разбросанных по берегам Ориноко («Купи ломоть рая!»). Возможно, этот успех объяснялся здоровым голландским влиянием, ощутимым в смешанной культуре региона; но мог объясняться и латинским влиянием, которое обеспечило в это же время беспрецедентный поток туристов с Ориноко в Патагонию, на озеро Луизы и в Ситку – не суть важно.

— Ты тоже всегда ко мне цепляешься перед месячными, — заявила Тося.

Так или иначе, а все сложное переплетение сделок нашло отражение на фотостате, который держал в руках Гамильтон. Где-то в Уалла-Уалла ребенок – тайком, косясь на дверь – сломал копилку, собрал монеты, которые так долго и тщательно откладывались, и купил вожделенную игрушку, способную не только совершать некие действия, но и произносить при этом соответствующие звуки.

Я сняла с огня сковороду и сдернула крышку. Глазунья красиво поджарилась, как и положено, белок загустел, желток немного мягонький. Я отставила сковороду в сторону и взглянула на дочь. Она смотрела на меня, и я при всем своем желании не обнаружила в ее глазах ни капли издевки.

Где– то глубоко во внутренностях автоклерка, регистрирующего продажу игрушек в магазине, в бумажной ленте были тут же пробиты четыре дырочки. Эта пометка, появившаяся в счетах владельца, была отражена в бесконечной цепи посредников -складов, транспортников, обработчиков, первичных производителей, сервисных компаний, врачей, адвокатов, торговцев, управленческого аппарата – мир без конца.

— Твоими или моими? — попыталась сообразить я.

Ребенок – маленькое, злобное, белобрысое отродье, предназначенное разочаровывать всех, кто его задумывал и воспитывал, – увидев, что у него осталось еще несколько монеток, обменял их на диетические конфеты («Псевдосласти „Дед Мороз“ – во всей банке ни единой рези в животике»).

— Ну… — замялась Тося. — И теми, и другими.

Продажа была просуммирована со многими ей подобными и нашла отражение в отчетности Корпорации торговых автоматов в Сиэтле.

И вдруг мне стало все предельно ясно. Просто Адам с трудом переносит предменструальный синдром раздражительности. Становится обидчивым и нервозным, несобранным, мне надо бы об этом помнить и не вызывать его именно в этот трудный момент на разговоры. Ничего странного, что он так реагирует и не в настроении. Хорошие партнеры, даже если они не женаты, спустя какое-то время уподобляются друг другу.

Я улыбнулась и велела Тосе накрыть на стол. Она покорно и без комментариев достала тарелки и кефир.

В цифрах на фотостате, который держал в руках Гамильтон, сломанная копилка и все ее взаимосвязи проступали крохотным фрагментом сверхмикроскопических данных, неразличимых даже в пятом знаке после запятой. Составляя прогноз, Монро-Альфа слыхом не слыхал об этой копилке – да и никогда не услышит! – но подобных копилок были десятки тысяч, а за ними стояло неисчислимое количество предпринимателей – везучих и невезучих, проницательных и тупых; миллионы производителей, миллионы потребителей – и каждый со своей чековой книжкой, каждый – с печатными символами в бумажнике; мощными символами – как их ни называй: деньги, бабки, гроши, вампум, наличные, шекели, капуста…

Мир поразительно прост, достаточно понять механизмы, которые им управляют.

Все эти символы – и те, что звенят, и те, что складываются, и особенно те, что являют собой лишь абстракцию, подписанное честным человеком обещание, – все эти символы или их скрупулезно отраженные тени проскользнули сквозь бутылочное горлышко компьютера Монро-Альфы и обрели там вид угловых скоростей, кружения трехмерных эксцентриков, электронных потоков, отклонений напряжения и всяческих прочих сложностей. И все это многообразие составляло динамическую абстрактную структурную картину экономической жизни полушария.

А потом я с ужасом уставилась на хлеб, который начала резать. Если мы с Адамом до такой степени уподобились друг другу, не значит ли это, что у меня теперь по ночам будут поллюции?

Гамильтон рассматривал фотостат. При повторном вложении накопившегося капитала требовалось увеличить субсидирование розничных продаж на три и одну десятую процента и увеличить месячный доход граждан на двенадцать кредитов – если только Совет экономической политики не решит распределять прирост общественного дохода иным способом.

НИКОМУ НИ СЛОВА

– «С каждым днем я становлюсь богаче», – резюмировал Гамильтон. – Знаете, Клифф, эта ваша денежная машина – чудесное приспособленьице. Поистине курочка, несущая золотые яйца!

Я не какая-то взбалмошная истеричка, как может показаться. Просто я попросила Голубого, чтобы он никому не рассказывал о наших дальнейших планах на жизнь, пока мы не решим все до мелочей. И Адась дал слово, хотя при этом, кажется, насмешливо прищурил глаза. Речь шла о всяких пустяках, к примеру, спешить со свадьбой или подождать, пока Адам вернется, и тогда устроить миленькое торжество. Господи, как я обожаю выходить замуж за Голубого!

– Понимаю вашу классическую аллюзию, – согласился Монро-Альфа, – однако интегратор ни в каком смысле не является производящей машиной. Это лишь компьютер, сопряженный с интегрирующим предиктором.

Он поклялся и добавил:

– Знаю, – рассеянно отмахнулся Гамильтон. – Скажите-ка, Клифф, а что будет, если я возьму топор и вдребезги разнесу эту вашу игрушку?

— Предпринимать какие-либо действия, не сопряженные с риском, — не в моих правилах. — И вынес вердикт: — Решено, я подтверждаю: хочу на тебе жениться.

– Вас станут допрашивать, чтобы выяснить побудительные причины.

– Не пытайтесь казаться глупее, чем вы есть. Что случится с системой экономики?

Но я боюсь сглазить. Я не суеверна, но если о твоих планах становится известно слишком рано, то они могут не осуществиться. А кроме того, если все сорвется — постучу по дереву! — как я тогда буду выглядеть? Как еще раз брошенная женщина? О нет, хотя, впрочем, эта свадьба не так мне и нужна, люди живут с бумажкой и ненавидят друг друга (как мой бывший с Йолей). А мы, пожалуйста, прекрасно живем без всякого принуждения. В жизни все поправимо: даже если когда-то был срыв, потом всегда может произойти что-нибудь хорошее, вот так! Конечно, проще погибнуть от рук террористов, чем выйти замуж после сорока лет, но унывать не стоит: терроризма сейчас столько, что пропорции меняются в нашу пользу. В нашу! Женщин зрелых лет!

– Полагаю, – проговорил Монро-Альфа, – вы хотите, чтобы я отметил, будто заменить машину невозможно? Любой из интеграторов региона мог бы…

Поскольку я хотела сохранить пока все в тайне, то по секрету сообщила только Уле. Ну и Агнешке, потому что она моя двоюродная сестра. И Гжесику, потому что он ее муж, к тому же мужчина, а мне было любопытно, как прореагирует мужик на известие о свадьбе. Реакция Гжесика, впрочем, была, как всегда, следующей: «Расслабьтесь!»

– Разумеется. К черту их все.

Он сразу же позвонил Адасику, чтобы ему сказать… не знаю, правда, что, поскольку Голубой не захотел повторить.

– Тогда мы окажемся вынуждены прибегнуть к утомительным статистическим расчетам. Произойдет задержка на несколько недель – пока накопившиеся ошибки не будут исправлены в следующем прогнозе. Но ничего особо существенного не случится.

— Кому ты еще сообщила? — спросил Адам, подняв голову от книги, когда я вернулась домой.

– Все это ерунда. Я хочу понять вот что: если никто не станет подсчитывать количество кредитов, которые необходимо выпустить, чтобы сбалансировать производство и потребление – что произойдет в этом случае?

— А что? — ощетинилась я. — Моя свадьба — мое дело!

– Ваше гипотетическое допущение так далеко от реальности, что теряет всякий смысл, – заявил Монро-Альфа. – Но если принять его, несомненно случится серия кризисов и бумов – наподобие тех, что имели место в начале двадцатого века. В предельном случае они могли бы даже привести к войне. Но ничего подобного, разумеется, не произойдет – структурная природа финансов слишком глубоко вросла в нашу культуру, чтобы псевдокапитализм смог вернуться. Всякий ребенок понимает основы расчетов и производственного баланса – для этого даже начальной школы кончать не надо.

— Да ничего. Я просто так спрашиваю. Ведь это ты хотела сохранить все в тайне. Я сказал только Шимону.

– Я не понимал.

— Вот видишь! — злорадно улыбнулась я.

Монро-Альфа снисходительно улыбнулся.

— Он — мой сын! Тося ведь тоже знает!

– Трудно поверить. Вы же знаете Закон Стабильных денег.

— Ну и что? Боишься, или как? Может быть, ты раздумал?

– В стабильной экономике эмиссия денег, свободных от долгов, должна равняться сумме добавочных капиталовложений, – процитировал Гамильтон.

Меня затрясло от одной этой мысли, и я тут же осознала, что набор вопросов получился идиотский и не на уровне, но ни один нормальный не пришел мне в голову. Наверное, он потому так легко согласился сохранить конфиденциальность, чтобы никто не узнал и чтобы не чувствовать себя чем-то связанным? Иметь возможность в любой момент пойти на попятную?

— Ютка! — Адась теперь стоял в дверях. — Не мучай меня, я не раздумал, мне одно непонятно почему ты велишь мне держать все в тайне, словно это какой-то неблаговидный поступок, а сама трезвонишь на весь свет?

– Именно. Но это формулировка Рейзера. В целом мышление у Рейзера здравое, но он обладает удивительным талантом туманно излагать самые простые вещи. Можно объяснить это гораздо проще. Экономические процессы столь разнообразны в деталях и влекут за собой так много отложенных действий, что человек не в состоянии осмыслить их, не прибегая к системе символов. Эту систему мы называем финансами, а символы – деньгами. Символическая структура должна абсолютно точно соответствовать физической связи между потреблением и производством. Мое дело – следить за действительным развитием процессов и давать Совету экономической политики рекомендации, на основании которых производятся изменения в структуре символов, приводящие ее в соответствие с физической структурой.

Ну знаете ли! Я сказала только ближайшей родне, а у него претензии, да к тому же накануне свадьбы!

— Ну, я рассказала Агнешке, не думала, что ты будешь против.

– Будь я проклят, если вы изложили это хоть чуточку проще, – пожаловался Гамильтон. – Ну да ничего – я ведь не говорил, будто не понимаю этого сейчас; я лишь сказал, что не понимал, будучи ребенком. Но если по чести – не проще ли было бы установить коллективную систему и покончить с этим?

— Я не против, хотелось бы только знать, кому еще известно, потому что с Гжесиком я говорил как заторможенный, не знал, что он тоже в курсе, и выходит, что я, как выражается Тося, веду себя дурнее пьяного ежика.

– Структура финансов является универсальной теорией и приложима к любому типу государственного устройства, – покачал головой Монро-Альфа. – Завершенный социализм будет так же нуждаться в структурной точности расчета цен, как и свободное предпринимательство. Соотношение уровня общественной собственности с уровнем частного предпринимательства – вопрос культуры. Пища, например, конечно, бесплатна, однако…

Вот уж действительно нехорошо получилось, но дрожь понемногу унялась. Значит, он не собирается меня бросать, не передумал и т.п., а хочет лишь кое-что уточнить. Очень мило.

– Остановитесь, дружище. Вы только что напомнили мне об одной из двух причин, по которым я к вам заглянул. Как насчет обеда? Вечер у вас не занят?

— Ну… — вспоминала я. — Реня знает и ее муж… Голубой, опершись о книжную полку, многозначительно улыбался.

– Частично. В девять у меня свидание с ортосупругой, но до того я свободен.

— Потому что они наши соседи, — поспешно вставила я. — Уле сказала… Маньке…

— Ну конечно, это же тайна. — Голубой в открытую издевался надо мной.

– Вот и хорошо. Я нашел новый платный ресторан в Меридиэн-Тауэр. Это будет сюрприз вашему пищеварительному тракту – гарантирую либо расстройство желудка, либо сражение с шеф-поваром.

Почему мужчина перед свадьбой заставляет нервничать свою будущую жену лишь потому, что она говорит правду? А Маньке я сказала, потому что она мне пообещала, что никому не проговорится!

Монро– Альфа заколебался -ему уже случалось участвовать в гастрономических авантюрах Гамильтона.

— Я должна была сказать Маньке потому… — Я замялась, ничего не приходило на ум, а Адась стоял в окружении книг и улыбался радостно и ехидно, наверное, потому, что оказался прав. Быстрее, быстрее, надо найти какую-нибудь причину, какой-нибудь очень серьезный повод, что я, разумеется, все держу в секрете, но в данном случае… В голове — пусто. — Мне пришлось ей сказать, потому что… — У Адама брови все выше лезли на лоб, он даже не собирался мне помочь. — Короче говоря, у меня не было выхода… — И вдруг меня осенило: — Потому что Манька — ветеринар!

– Может, сходим в нашу столовую? Зачем платить наличными за плохой обед, если хороший включен в вашу основную прибыль?

Мне удалось огорошить Голубого. От удивления он замолчал и уставился на меня своими красивыми глазами, потом помотал головой, словно не расслышал, а я испугалась. Даже если до сих пор у него не возникало мысли, что можно раздумать, то теперь он раздумает и покончит со всем, никогда не станет жениться на женщине, которой уже далеко за тридцать. Я подошла и прижалась к нему.

– Потому что еще один сбалансированный обед окончательно меня разбалансирует. Пошли.

— Ну не сердись, — шепнула я.

– Не хочу бороться с толпами, – покачал головой Монро-Альфа. – Честное слово, не хочу.

— Постой. — Он отстранился и взглянул мне прямо в глаза. — Пожалуй, по-другому будет проще. Кому ты не говорила?

– Признайтесь, люди вам не нравятся?

Ясное дело! Ни своей маме, ни своему отцу. Пока. Коли они с таким трудом освоились с мыслью о наличии в моем доме мужчины, не могу же я их непрерывно ошарашивать новыми переменами. Я им скажу, когда все будет окончательно решено. Разве что им сказал мой брат. Брату ведь я должна была обо всем рассказать!

– Неприязни они мне не внушают. По крайней мере, каждый в отдельности.

Уважаемая редакция!

– Но они вам не нравятся. А мне по душе. Люди забавнее, чем кто бы то ни было. Сохрани Боже их маленькие глупые сердца – они способны порой на самые безумные вещи.

Только вы можете мне помочь. Я вас очень прошу, вы — моя последняя надежда. Мой жених раздумал жениться за две недели до свадьбы. Как же так, он обещал, папа уже накупил водки. Есть ли какой-нибудь закон, не позволяющий ему уйти? Должно же быть какое-нибудь предписание? Или вы ему напишите, так было в одном фильме, когда жених испугался ответственности. Ведь он не может так со мной поступить…

– А вы, разумеется, единственный нормальный среди сумасшедших?

Ой, может-может… Как это: может?

– Я? Вот уж нет. Я – затянувшаяся шутка над самим собой. Напомните, чтобы я как-нибудь рассказал об этом. Но вот второй повод, по которому я к вам пришел. Обратили вы внимание на мое новое оружие?

Дорогая Эльвира!

Монро– Альфа бросил взгляд на кобуру Гамильтона. На самом деле он не заметил, что у его друга появилось новое оружие. Приди Феликс безоружным, Монро-Альфа, естественно, обратил бы на это внимание, но особой наблюдательностью в этом отношении он не отличался и вполне мог провести с человеком два часа, даже не задумавшись над тем, что у того в кобуре -коагулятор Стокса или обычный игольчатый излучатель. Но теперь, приглядевшись специально, он сразу же понял, что Гамильтон вооружен чем-то новым, но чертовски странным и неуклюжим.

Я отлично тебя понимаю, знаю, что ты чувствуешь себя оскорбленной, но каждый человек имеет право принимать решение, которое не всегда совпадает с нашими ожиданиями. Да, жених нарушил договор — обещал на тебе жениться, но в последний момент передумал. Однако лучше сейчас, чем потом, когда ты останешься с тремя крошками на руках.

– Что это?

Черт подери, как меня понесло!

– Это? – Гамильтон вытащил оружие из кобуры и протянул собеседнику. – Хотя да! Вы же не знаете, как с ним обращаться, и оторвете себе голову. – Он нажал кнопку на рукоятке и длинный плоский контейнер упал ему на ладонь. – Вот, я вырвал ему зубы. Видели когда-нибудь хоть что-то подобное?

Очень часто в порыве чувств мы принимаем необдуманные решения, и потом бывает трудно нарушить опрометчиво данные обещания. Я не одобряю этого, однако тебе придется смириться с фактом, что этот мужчина не предназначен тебе судьбой.

Что я такое плету? Ведь должен же быть закон, карающий таких клятвопреступников. Может быть, посоветовать ей дать объявление в газету с его фотографией и фамилией? Чтобы он уже навсегда был скомпрометирован? Если бы мы жили в стране, где существует справедливость, ее жениху пришлось бы за все ответить! И он до конца жизни платил бы большие деньги в качестве возмещения морального ущерба!

Монро-Альфа осмотрел механизм.

– Ну… думаю, да. Это ведь музейная реликвия, не правда ли? Ручное стрелковое оружие взрывного действия.

Эльвира, твое будущее, видимо, связано с другим человеком, которого ты обязательно встретишь и который окажется лучше. Не стоит плакать из-за того, кто не достоин тебя. Даже если бы существовал закон, принуждающий твоего жениха остаться, что за жизнь была бы у вас? Я не пожелаю тебе испытать что-либо подобное даже в самом дурном сне…

Эльвира, оглянись вокруг, на свете так много приятных людей…

– И да и нет. Это новинка, но представляет собой точную копию экспоната из коллекции Смитсонианского института. Называется «автоматический пистолет Кольта [Кольт, Сэмюэл (1814-1862) – американский конструктор и промышленник, усовершенствовавший револьвер и основавший фирму стрелкового оружия] калибра ноль сорок пять».

Конечно, при условии, что ты не смотришь программу новостей. Я ненавижу твоего жениха, Эльвира. Он не стоит ни единой твоей слезинки.

– Ноль сорок пять – чего?

Желаю тебе встретить такого мужчину, как мой Голубой, — эх, не сглазить бы! — который должен немедленно починить эту чертову ручку на входной двери, потому что я уже бог знает в какой раз рискую растянуться на полу в прихожей, когда Тося резко открывает мне дверь.

– Дюйма.

ЗАЧЕМ ЕМУ ТЕНЕРИФЕ?

– Дюйма?… Постойте-ка, сколько ж это будет в сантиметрах?

Борис разлаялся на всю деревню. Значит, возвращается Адась.

– Минутку… Три дюйма составляют ярд, а ярд – это около метра. Нет, не может быть [Действительно, не может быть, потому что в одном ярде (91,44 см) заключено три фута (30,48 см), в каждом из которых двенадцать дюймов (2,54 см). Калибр пистолета, таким образом, 11,4 мм]. Одним словом, так обозначается диаметр пули, которую пистолет выбрасывает. Вот, посмотрите, – Гамильтон извлек из обоймы патрон. – Чертовски близок к толщине моего большого пальца.

— Мама, успокой собаку! — крикнула сверху Тося.

– И при ударе, полагаю, взрывается?

У нее — Якуб, а я — в догадках, чем они там занимаются. Наверняка торчат в Интернете, потому что Якуб скачивает оттуда какие-то программы для аранжировки, и в Тосе неожиданно прорезались необыкновенные музыкальные способности. Пусть уж они сидят вместе в Интернете, чем, например, в ванне, не так ли?

– Нет, просто прокладывает себе путь.

Живи я одна, не надо было бы срываться, бежать во двор встречать Адасика и придерживать Бориса, потому что этот идиот кидается на машину и царапает краску. Я бы спокойно сидела дома как ни в чем не бывало, и никаких тебе лающих собак. Как известно, с мужчиной могут случиться три несчастья: ДТП, смерть и царапина на машине.

– Звучит не слишком впечатляюще.

Голубой, швырнув мне сумку с помидорами, картошкой и стручковой фасолью, закричал:

– Вы будете удивлены, старина, – эта штука пробивает в человеке такую дырищу, сквозь которую собака пробежит.

— Привет, Тоська! — А меня поцеловал и сообщил: — Если мы хотим поехать в отпуск, то нужно поторопиться, у меня девять неиспользованных дней, и решение мы должны принять в течение двух дней.

Монро-Альфа протянул пистолет обратно.

— Мы заняты, привет! — отозвалась Тося, словно Голубой намеревался к ней подняться.

– А тем временем противник прикончит вас лучом, который мчится в тысячу раз быстрее. Химические процессы очень медленны, Феликс.

Разумеется, я хотела, чтобы в этом году у меня был совершенно нормальный отпуск, и лучше за границей — такой, который заранее планируешь и обсуждаешь сообща (то есть с Адамом), решаешь формальные вопросы, откладываешь деньги или в крайнем случае одалживаешь недостающие, радуешься, что приближается день отъезда, ждешь его все с большим нетерпением и тому подобное. Тося сразу же сказала, что замечательно, если мы куда-нибудь поедем, она с удовольствием останется и присмотрит за домом.

– Не так уж и медленны. По-настоящему теряет время оператор. Половина слоняющихся вокруг нас ганфайтеров [Ганфайтерами в XIX веке называли профессиональных стрелков, виртуозно владеющих оружием, преимущественно револьвером; во время так называемых коровьих войн их нанимали американские ранчеры для охраны стад от угонщиков] поражают цель уже горячим лучом. Им недостает умения быстро прицелиться. Так что если кисть у вас хорошо развита, этой штукой вполне возможно их остановить. Давайте, я вам покажу – во что мы могли бы пострелять?

Мне потребовалось немало времени на то, чтобы убедить Адася, что нам следует сосредоточиться на Тенерифе, а не на Нидском озере [2]. Но вчера нам позвонили друзья и сообщили, что они берут в аренду яхту (с парусом в тридцать два метра) и что будет великолепно. Весь вечер я пыталась втолковать Адасику, чего на самом деле я хочу.

– М-м-м… Вряд ли кабинет подходит для стрельбы в цель.

Я дипломатично начала с вопросов, дабы убедить его, что я исхожу из самых лучших намерений и все хорошо взвесила.

– Расслабьтесь. Нам нужен какой-то предмет, который я мог бы сбить пулей, пока вы будете пытаться его сжечь. Как насчет этого? – Гамильтон взял со стола большое декоративное пластмассовое пресс-папье.

Был ли он уже на Мазурских озерах? Был. А на Тенерифе? Не был. И не желает, добавил он минуту спустя — потому что на Мазурах…

– Ну… пожалуй.

– Прекрасно. – Гамильтон снял с подставки в дальнем конце комнаты вазу с цветами и водрузил на ее место импровизированную мишень. – Мы оба встанем к ней лицом примерно на равном расстоянии. Я буду наблюдать за вами – до того момента, когда вы начнете вытаскивать излучатель, словно мы и в самом деле собираемся стреляться. И тогда попробую сбить его с подставки прежде, чем вы успеете сжечь.

Я не позволила увести себя в сторону.

Может ли он гарантировать, что будет хорошая погода? Три года назад в июле так лило, что лодки почти растворились в воде. Нет, таких гарантий он дать не может.

Заинтересовавшись, Монро-Альфа занял предложенное место. Он считал себя неплохим стрелком, хотя и понимал, что у Феликса более быстрая реакция.

А на Тенерифе у нас такая гарантия есть. И два миллиона туристов, добавил он.

«Как раз на ту долю секунды, которой мне может не хватить», – подумал Клиффорд.

А на Мазурах? Пусто? Там рой мошкары. Разве он не помнит тех маленьких черных мошек, которые до смерти заедают людей? Разве он не видел в прошлом году по телевизору одного мальчика, заснувшего в поле ржи: его искусали мошки, и бедняжка попал в больницу! Конечно, видел, но не понимает, какая тут связь, потому что посреди озера он не собирается ложиться в рожь.

– Я готов.

Руки просто опускаются.

– О\'кей.

Наверное, он не помнит, что возле воды — комары? Большие жирные комары, с которыми не отдохнешь и что же это за отпуск, если все силы вечером уходят на охоту за одним таким кровососом, который не дает тебе жизни. Ладно бы при этом он не пищал…

Монро– Альфа потянулся к излучателю. Последовало единственное «БАХ!» -такое неистовое, что он не только услышал звук, но и ощутил его всей кожей.

Конечно, комары — неотъемлемая часть отпуска, летающая и пищащая, и в этом тоже своя прелесть, он уже успел привыкнуть. Вот сейчас он не в отпуске, а комары у нас есть.

Поверх наложилось пронзительное «с-сринг-оу-оу!» от рикошетов запрыгавшей по кабинету пули. Потом наступила звенящая тишина.

И тут я перешла к сути вопроса. Ему вообще до меня нет дела. Он предпочитает отдыхать с комарами, а не провести безоблачный отдых со мной. Такой измученной после целого года тяжелой работы. Со мной, которая заслужила дешевый отдых, со скидкой, ведь две недели на Тенерифе по спецпредложению стоят всего-то восемьсот злотых. Он никогда ни от чего не может отказаться ради меня. Даже от этих проклятых мошек, комаров и скверной погоды. Одним словом, он готов стать жертвой комаров, лишь бы испортить мне отдых. Я понимаю, он едет в Америку, и заграница ему не нужна.

– Черт возьми! – воскликнул Гамильтон. – Я еще ни разу не стрелял из него в помещении… – он шагнул вперед, туда, где находилась мишень. – Ну-ка, посмотрим, что у нас получилось?

Жизнь порой поворачивается к нам не самой приятной стороной. Целый вечер прошел впустую, хорошо хоть ночь мы провели не зря. А утром я подумала: и что мне дался этот Тенерифе?!

Осколки пластмассы разлетелись по всей комнате; при всем желании невозможно было отыскать достаточно большого, чтобы на нем сохранились следы полировки.

А Адась мне шепнул:

– Трудно сказать, сожгли вы его или нет.

— Могла бы так прямо и сказать, что хочешь только на Тенерифе, вместо того чтобы убеждать меня, будто ты уже не любишь путешествовать под парусами. — И достал рекламные проспекты турагентства, а у меня просто душа запела. От радости я бросилась ему на шею — устроим свадебное путешествие!

– Не сжег.

Мы сели в саду, георгины, которые я посадила весной, до того красивы, что можно никуда не уезжать! Боже ж ты мой! Живешь, так сказать, почти в деревне и даже не представляешь, что есть на свете! Как там красиво! Какое лазурное небо и белые дома! А солнце и скалы, а маленькие кафе! Как же я соскучилась по теплому морю…

– Почему?

Ну и Адасик поехал в это турагентство.

– Этот грохот меня так напугал, что я не успел выстрелить.

Выяснилось, что действительно, спецпредложения были, но в мае и за три дня до выезда, а сейчас уже не восемьсот, а тысячу шестьсот и не на две недели, а только на одну, но учитывая, что он должен получить аванс на эту чертову Америку… вот такие дела.

– Правда? Вот здорово! Вижу, что и наполовину не понимал преимуществ этой штучки. Это психологическое оружие, Клифф.

Я была так счастлива, что побежала звонить Уле, а потом перевернула кверху ногами весь дом — хотя на вопрос Адама, есть ли у меня загранпаспорт, я ответила, что есть, но откуда мне знать, где он.

– Оно слишком грохочет.

Паспорт, к моему удивлению, нашелся вечером в ящике буфета благодаря Тосе, которая искала справку о прививке Бориса — понятия не имею, зачем она ей. И тут оказалось, что мой паспорт недействителен уже семьдесят шесть дней, о чем я не знала, потому что не езжу по миру non stop. Как назло! Ведь не закончился он (слава Богу) перед поездкой на Кипр и (к сожалению) перед тем злополучным вояжем в Берлин. Почему мы живем в стране, в которой у документов имеется срок годности, как у творожков или йогуртов? У последних, впрочем, срок годности довольно нечеткий, на них обычно ловко написано: «Срок годности указан на крышечке», а на крышечке все смазано, только цветочек виден хорошо.

– Конечно – это оружие устрашения. Не стремитесь поражать цель первым же выстрелом. Противник будет так испуган, что у вас появится время для второго. И это еще не все. Подумайте: городские смельчаки привыкли укладывать человека спать ударом молнии, даже не растрепав ему волос. А это – кровавая штука. Вы видели, что произошло с витролитовой вещицей. Представьте себе, во что превратится человеческое лицо, оказавшись на пути одной из таких пуль. Похоронных дел мастеру придется прибегнуть к помощи стереоскульптуры, воссоздавая хоть какое-то сходство с покойным, чтобы друзья узнали его, когда придут проводить в последний путь. Кто отважится противостоять такому оружию?

— Ну как? — Сзади подошел Адам, и я быстро закрыла просроченный паспорт. — Мы едем?

– Может быть, вы и правы. Но все же оно слишком шумное. И вообще, пошли лучше обедать.

Я не созналась, что у меня нет загранпаспорта. В два счета сделаю себе новый.

– Прекрасная идея. Но подождите-ка… У вас новый лак для ногтей. Он мне нравится.

— Едем?

Монро-Альфа растопырил пальцы.

Я испугалась, что могу не успеть с паспортом. Надо было придумать какой-нибудь интеллигентный предлог.

– Не правда ли, шикарный? Это «Лиловый Радужный». Хотите попробовать?

— А что с Тосей? — спросила я как бы невзначай.

– Нет, спасибо. Боюсь, я для него слишком темен. Но при вашей коже он очень хорош.

— Как это — что с Тосей? — удивился Адам. — Она наверху.

Когда они вошли в платный ресторан, облюбованный Гамильтоном, Монро-Альфа автоматически попросил отдельный кабинет, а Феликс одновременно с ним потребовал столик в общем зале. Сошлись на ложе балкона – она была полуизолирована и позволяла Гамильтону развлекаться, разглядывая собравшихся внизу.

Предельно точный ответ. Я спрашиваю, что с ней, а он отвечает, где она.

Обед был заказан Гамильтоном заранее – что, собственно, и убедило его друга согласиться на эту вылазку. Подали все на удивление быстро.

Что же я, не знаю, где моя дочь?

– Что это такое? – с подозрением поинтересовался Монро-Альфа.

— Ты не можешь нормально ответить на вопрос?

– Буйабесс. Нечто среднее между ухой и тушеной рыбой. Больше дюжины сортов разной рыбы, белое вино и Бог знает сколько всяческих трав и приправ. Все, заметьте, натуральное.

— На какой?

– Должно быть, ужасно дорого.

– Это произведение искусства – и платить за него одно удовольствие. Но не беспокойтесь: вы же знаете, я не могу не делать деньги.

— На любой! — взорвалась я.

— Юдиточка, ты не могла бы сказать, в чем дело?

– Да, знаю. Никогда не мог понять, почему вас так интересуют игры. Правда, за них хорошо платят.