Он вставил обойму, проверил, что пистолет на предохранителе. Потом включил фонарик, глянул, на месте ли синий фильтр. Свет был слабый, человеку, который не настороже, заметить его будет трудно.

Валландер вслушался в темноту. Шум прибоя почти заглушал все прочие звуки. Он поставил рюкзак в лодку, посветил на швартов — привязано крепко. И осторожно двинулся прочь от берега. Недалеко от воды густо росли кусты. Через несколько метров он угодил в паутину и отчаянно замахал руками, заметив, что большой паук-крестовик прицепился к куртке. Змей он кое-как терпел, но не пауков. И вместо того чтобы идти напрямик через кусты, зашагал вдоль берега, разыскивая место, где заросли пореже. Метров через пятьдесят вышел к остаткам слипа. А поскольку раньше на этом острове не бывал, только видел его с лодки, не мог сориентироваться. Да и проходили они в тот раз мимо его западной стороны. Теперь же он причалил к восточному берегу, в надежде, что это как бы задворки острова.

Где-то в карманах зазвонил телефон. Пытаясь отыскать его и отключить звук, Валландер уронил фонарик. Звонки один за другим. Он чертыхался про себя, тщетно ощупывая карманы. Насчитал как минимум шесть сигналов, пока наконец сумел вырубить телефон. Увидел на дисплее, что звонила Линда. Сунул телефон в нагрудный карман и застегнул молнию. Сигналы звучали в ушах как набат. Он прислушался. Но в темноте ни звука, ни движения. Только шум моря.

Он осторожно двинулся дальше, наконец разглядел очертания темного дома. Остановился за дубом, но света в доме так и не приметил. Я ошибся, подумал он. Никого здесь нет. Я сделал неправильный вывод.

И тут он все же увидел слабый свет, пробивавшийся между подоконником и задернутой гардиной. А когда подошел ближе, углядел слабый отблеск и в другом окне.

Осторожно обошел вокруг дома. Затемнение, как в войну, ни лучика света, чтобы показать дорогу врагу. А враг — это я, подумал Валландер.

Приложил ухо к деревянной стене, прислушался. Невнятные голоса, порой сквозь музыку. Телевизор или радио — что именно, не понять.

Он снова отступил во мрак, попытался решить, что предпримет. Дальше этого момента он не планировал. Как поступить теперь? Дождаться утра, а потом постучать в дверь и посмотреть, кто откроет?

Он медлил. Нерешительность раздражала его. Собственно, чего он боится?

Ответить себе на этот вопрос он не успел, по крайней мере в тот миг. Почувствовал на плече чью-то руку и, вздрогнув, обернулся. Хотя приехал сюда именно с этой целью, он все же удивился, увидев в темноте Хокана фон Энке. Тот был в тренировочной фуфайке и джинсах, небритый и неподстриженный.

Оба молча смотрели друг на друга, Валландер с фонариком в руке, Хокан фон Энке босиком на сырой земле.

— Вы, верно, услышали, как звонит телефон? — спросил Валландер.

Хокан фон Энке покачал головой. Он казался не только испуганным, но и огорченным.

— Вокруг дома установлена сигнализация. Последние десять минут я пытался понять, кто заявился на остров.

— Всего-навсего я, — сказал Валландер.

— Да, — кивнул Хокан фон Энке. — Всего-навсего вы.

Они вошли в дом. Только там, при свете, Валландер обнаружил, что Хокан фон Энке тоже вооружен — за поясом торчал пистолет. В тот раз, в Юрсхольме, он прятал оружие под пиджаком.

Кого он боится? — подумал Валландер. И от кого, собственно, прячется?

Шум моря в дом не проникал. Валландер пристально смотрел на человека, который так долго скрывался.

Оба молчали. Потом осторожно начали разговор. Медленно, словно очень-очень настороженно приближались один к другому.

Часть 4

Иллюзия

31

Ночь затянулась. Несколько раз во время долгого разговора с пойманным беглецом у Валландера мелькала мысль, что это как бы прямое продолжение беседы, состоявшейся около шести месяцев назад, в безоконном помещении банкетного ресторана под Стокгольмом. То, что он мало-помалу начал понимать, удивляло его, но вполне четко объясняло, почему Хокан фон Энке был тогда так встревожен.

Менее всего Валландер чувствовал себя этаким Стэнли,[26] разыскавшим своего Ливингстона. Он догадался правильно, и только. Интуиция снова вывела его куда надо. Фон Энке, если и удивился, что его укрытие найдено, виду не подал. Старый подводник выказывает хладнокровие, думал Валландер. Что бы ни происходило, его не удивишь.

Охотничий домик, снаружи непритязательный, предстал совершенно иным, едва только Валландер переступил порог. Внутренних перегородок нет, одно просторное помещение с открытой кухней. Дверью отделена лишь небольшая пристройка, где расположена ванная. В углу кровать. Спартанская обстановка, подумал Валландер, и кровать скорее похожа на корабельную койку или на крохотный закуток, каким на подлодке вынужден довольствоваться даже командир. Посередине — большой стол, заваленный книгами, папками с документами, бумагами. На одной торцевой стене — полка с радиоприемником, на столике — телевизор и проигрыватель, рядом — старомодное темно-красное кресло.

— Не думал, что здесь есть электричество, — сказал Валландер.

— Генератор установлен в выемке, пробитой взрывом в скале. Его не слышно, даже когда на море штиль.

Хокан фон Энке стоял у плиты, варил кофе. В тишине Валландер пытался приготовиться к разговору. Теперь, найдя человека, которого так долго искал, он вдруг не знал, о чем его спросить. Все, что он думал раньше, казалось мутным месивом нечетких, незаконченных умозаключений.

— Я не ошибаюсь? — вдруг сказал фон Энке, нарушив ход его мыслей. — Вы пьете кофе без сахару и без молока?

— Верно.

— К сожалению, печенья предложить не могу. Вы голодны?

— Нет.

Хокан фон Энке освободил часть большого стола. Валландер отметил, что книги в большинстве о современной военной стратегии и актуальной политике. Одна, с виду наиболее зачитанная, называлась «Угроза подводных лодок», не больше и не меньше.

Валландер пригубил кофе — весьма крепкий. Сам фон Энке пил чай. Валландер пожалел, что выбрал кофе.

На часах было без десяти час.

— Я, конечно, понимаю, у вас много вопросов, на которые вы хотите получить ответ, — сказал Хокан фон Энке. — Но я не уверен, что смогу или захочу ответить на все. И прежде должен задать несколько вопросов вам. Во-первых: вы приехали сюда один?

— Да.

— Кто еще знает, где вы?

— Никто.

Валландер видел, что фон Энке сомневается, верить ли ответу.

— Никто, — повторил он. — Это моя личная экспедиция. Больше никто в нее не посвящен.

— Даже Линда?

— Даже она.

— Как вы сюда добрались?

— На небольшой лодке с подвесным мотором. Если хотите, могу назвать имя прокатчика. Только он знать не знал, куда я собираюсь. Я сказал, что хочу нагрянуть к старому другу, у которого день рождения. Не сомневаюсь, он мне поверил.

— Где лодка?

Валландер показал через плечо:

— На другой стороне острова. На берегу, привязана к ольхам.

Хокан фон Энке молчал, глядя в свою чашку. Валландер ждал.

— Меня, конечно, не удивляет, что в конце концов кто-то меня обнаружил, — сказал фон Энке. — Но признаться, я никак не думал, что это будете вы.

— А кого вы ожидали увидеть там, в темноте?

Хокан фон Энке покачал головой, отвечать он не хотел. Валландер решил пока не настаивать.

— Как вы меня нашли?

Этот вопрос фон Энке задал усталым тоном. Валландер понимал, что находиться в бегах наверняка очень утомительно, даже если ты не все время в движении, в переездах с места на место.

— Когда я побывал на Букё, Эскиль Лундберг обронил, что этот домик — превосходное место, если хочешь спрятаться от мира. Мы тогда возвращались на материк и проплывали мимо. Вы ведь знаете, что я навестил его. Эти слова долго лежали во мне, созревали. И когда я позднее услышал, что вы очень любите острова, то понял, что вы вполне можете находиться здесь.

— Кто рассказал обо мне и моих островах?

Валландер решил до поры до времени не вмешивать сюда Стена Нурдландера. Есть другой ответ, проверить который невозможно:

— Луиза.

Фон Энке молча кивнул. Потом выпрямил спину, вроде как привел себя в готовность.

— У нас есть два варианта, — сказал Валландер. — Либо вы рассказываете сами. Либо отвечаете на мои вопросы.

— Меня в чем-то обвиняют?

— Нет. Но ваша жена мертва. И вы в числе подозреваемых. Автоматически.

— Это мне вполне понятно.

Самоубийство или убийство, быстро подумал Валландер. Похоже, у тебя на сей счет сомнений нет. Он хорошо понимал, что действовать надо с осторожностью. Как бы там ни было, об этом человеке ему известно слишком мало.

— Рассказывайте, — сказал Валландер. — Я остановлю, если что-то мне будет неясно или непонятно. Начать можно с Юрсхольма. С вашего юбилея.

Хокан фон Энке энергично мотнул головой. Усталость вдруг как рукой сняло. Он отошел к плите, налил в чашку кипятку, опустил туда новый пакетик чая. И, стоя там с чашкой в руках, заговорил:

— Начинать надо не там, а гораздо раньше. Есть одна-единственная отправная точка. Простая, но совершенно правдивая. Я любил мою жену Луизу больше всего на свете. Господи, прости мне такие слова, но я любил ее больше, чем сына. Луиза поистине была счастьем моей жизни — видеть, как она входит, видеть ее улыбку, слышать ее движения в соседней комнате.

Он умолк, посмотрел на Валландера, решительно и с вызовом. Требовал ответа или хотя бы отклика.

— Да, — сказал Валландер. — Я верю вам. Сейчас вы говорите правду.

И Хокан фон Энке начал рассказ:

— Надо вернуться далеко в прошлое. И мне совершенно незачем описывать тогдашние события во всех подробностях. Это займет слишком много времени, да и не нужно. Однако необходимо вернуться в шестидесятые и семидесятые годы. Я тогда еще находился на действительной службе, ходил в море на боевых кораблях, в частности периодически командовал одним из самых современных наших тральщиков. Луиза в ту пору работала учительницей. Свободное время она посвящала молодым прыгунам в воду и иной раз ездила в Восточную Европу, прежде всего в Восточную Германию, которая в те годы блистала новыми спортивными талантами. Сейчас нам известно, что достигались эти успехи чудовищными, прямо-таки рабскими тренировками и широким применением различных допингов. В конце семидесятых меня перевели на штабную работу, в верховное оперативное командование шведских ВМС. Работать пришлось много, в том числе дома. По нескольку раз в неделю я приносил с собой в квартиру секретные документы. У меня был оружейный шкаф, поскольку я любил поохотиться, прежде всего на косуль, а порой участвовал и в ежегодной лосиной охоте. Ружья и боеприпасы я держал под замком и туда же запирал портфель с документами — на ночь или если мы с Луизой уходили в театр либо в гости.

Он замолчал, осторожно вынул из чашки чайный пакетик, положил его на блюдце и продолжил:

— Когда замечаешь, что что-то не так? Едва заметные признаки, что что-то изменилось или сдвинулось? Думаю, как полицейский вы часто попадаете в ситуации, когда улавливаете такие вот слабые сигналы. Однажды утром, отпирая оружейный шкаф, я заметил: что-то не так. До сих пор помню тогдашнее ощущение. Я хотел взять свой коричневый портфель и вдруг замер. Я действительно положил его именно так, как он лежит сейчас? Что-то с замком и направлением ручки. Сомнения длились секунд пять, не больше. Потом я их отмел. Я всегда проверял, лежат ли все бумаги в надлежащем порядке. Тем утром тоже проверил. Все было нормально. И больше я об этом не думал. Я считаю себя наблюдательным, и память у меня хорошая. По крайней мере, раньше было так. Хотя с годами способности мало-помалу слабеют. Можно только беспомощно наблюдать за упадком. Вы куда моложе меня. Но, возможно, вы и сами такое замечали?

— Зрение, — сказал Валландер. — Каждый год я вынужден покупать новые очки для чтения. Пожалуй, и слух не так хорош, как прежде.

— Обоняние противится возрасту дольше всего. Это единственное из моих чувств, которое пока как будто вполне безупречно. Ароматы цветов все еще отчетливы и ясны.

Оба помолчали. Валландер услыхал какое-то шуршание в стене за спиной.

— Мыши, — объяснил Хокан фон Энке. — Я приехал сюда еще в холода. Порой шорохи были просто адские, там что-то грызли. Но настанет день, когда я не услышу мышиной возни за стеной.

— Не хочу прерывать ваш рассказ, — вставил Валландер. — Но, когда вы в то утро исчезли, вы сразу отправились сюда?

— За мной приехали.

— Кто?

Фон Энке качнул головой, не желая отвечать. Валландер настаивать не стал.

— Вернемся к оружейному шкафу, — продолжил фон Энке. — Прошло несколько месяцев, и мне опять показалось, что портфель сдвинули. И я конечно же опять решил, что у меня разыгралось воображение. Бумаги в портфеле были на своих местах, никоим образом не перепутанные, и вообще… Но на сей раз я встревожился. Ключи от оружейного шкафа лежали на моем письменном столе, под весами для писем. И знала об их местонахождении одна только Луиза. И я сделал то, что следует сделать, если что-то тебя тревожит.

— Что же именно?

— Задал прямой вопрос. Она как раз завтракала на кухне.

— И что она ответила?

— Ответила «нет». И в свою очередь резонно спросила, с какой стати ей интересоваться моим оружейным шкафом. Вообще-то, хоть она и не говорила, ей всегда было не по душе, что я держу дома оружие. Помню, я сгорал со стыда, когда спускался вниз к машине, которая возила меня на работу в штаб. В ту пору я по должности имел право на служебный автомобиль с матросом-водителем.

— Что произошло дальше?

Валландер заметил, что его вопросы мешают фон Энке. Он сам хотел устанавливать ритм и темп. И Валландер поднял руки: мол, прошу прощения, больше перебивать не стану.

— Я был уверен, Луиза сказала правду. Но и дальше меня преследовало ощущение, что портфель и документы сдвигаются. Хочешь не хочешь, я начал устраивать маленькие неприметные ловушки. Нарочно клал бумаги не в том порядке, совал в замок портфеля волосок, оставлял на ручке жирное пятно. Самую большую трудность, разумеется, представлял мотив. Зачем Луизе интересоваться моими бумагами? От любопытства или от ревности? Такого я даже представить себе не мог. Она знала, что причин для ревности у нее нет. Не меньше года прошло, прежде чем я впервые спросил себя, возможно ли совершенно немыслимое.

Фон Энке немного помолчал, потом продолжил:

— Возможно ли, что Луиза связана с некой иностранной державой? Это казалось абсолютно невероятным по очень простой причине. Документы, с которыми я работал дома, крайне редко могли представлять мало-мальский интерес для иностранной разведки. Однако тревога мучила меня по-прежнему. Я заметил, что потерял доверие к жене, начал подозревать ее, причем лишь на основе смутных догадок и какого-нибудь сдвинутого с места волоска в качестве улики. В итоге к концу семидесятых я решил раз и навсегда прояснить, справедливы мои подозрения насчет Луизы или нет.

Он встал, некоторое время что-то искал в углу комнаты, заставленном рулонами карт. Вернувшись, разложил на столе морскую карту центральной акватории Балтийского моря. Углы придавил камнями.

— Осень семьдесят девятого, — сказал он. — Точнее, август и сентябрь. Нам предстояли плановые учения с участием большинства кораблей флота. Самые рядовые учения, ничего особенного. Я тогда служил в штабе и был назначен наблюдателем. Примерно за месяц до начала, когда все планы и сроки были утверждены, маршруты навигации установлены и все корабли вышли на позиции в разных районах учений, я составил свой план. Сочинил документ и собственноручно снабдил его грифом «секретно». Главком даже подписал его, разумеется сам о том не подозревая. Я включил в учения сверхсекретный компонент, а именно: одна из наших подводных лодок якобы должна осуществить операцию по заправке топливом с новейшего танкера, управляемого с помощью РЛС. Чистейшая выдумка, однако же не настолько, чтобы счесть ее совершенно невозможной в действительности. Я точно указал координаты и срок проведения операции. И знал, что эсминец «Смоланд», где размещались наблюдатели, будет в указанное время очень близко от означенного места. Документ этот я взял домой, запер его на ночь, а утром, когда приехал в штаб, хорошенько спрятал в столе. Эту процедуру я повторял несколько дней. А неделю спустя запер документ в банковский сейф, арендованный специально с этой целью. Сперва я хотел разорвать бумагу, но понял, что она может понадобиться как улика. Тот месяц перед началом учений был самым ужасным в моей жизни. При Луизе мне приходилось вести себя как ни в чем не бывало. А ведь я приготовил ей ловушку, которая, если мои опасения окажутся правдой, уничтожит нас обоих.

Фон Энке ткнул пальцем в карту. Валландер наклонился и увидел, что он указывает в точку северо-восточнее Готска-Сандён.[27]

— Вот здесь должна была состояться выдуманная встреча подводной лодки с несуществующим заправщиком. Это место располагалось за пределами непосредственной акватории учений. То, что на некотором расстоянии стояли русские корабли и наблюдали за нами, никого не удивляло. Мы сами точно так же наблюдали за учениями Варшавского договора. Чин чином держались на почтительном расстоянии. А выбрал я для фиктивной встречи именно эту точку по одной простой причине: тем утром главком отбудет в Бергу. Стало быть, эсминец, возвращаясь в акваторию учений, будет в нужном месте как раз в момент вымышленной заправки.

— Не хочу перебивать, — сказал Валландер. — Но вправду ли возможно в точности соблюдать все сроки, когда задействовано столько кораблей?

— Это одна из задач учений. Война требует не только денег, но и высочайшей пунктуальности.

По крыше вдруг что-то грохнуло, Валландер вздрогнул. Но Хокан фон Энке даже бровью не повел.

— Ветка, — коротко пояснил он. — Иногда они падают и резко бьют по крыше. Я и сам бы не прочь спилить засохший дуб. Но бензопилы здесь не нашлось. А ствол очень толстый. Думаю, дереву лет полтораста, не меньше.

Затем фон Энке продолжил описание событий конца августа 1979 года.

— Осенние учения получили острую добавку, никем не запланированную. Южнее Стокгольма на Балтику налетел штормовой зюйд-вест, метеорологи даже не успели дать предупреждение. Одна из наших подлодок, под командованием чрезвычайно дельного молодого офицера, Ханса-Улова Фредхелля, потерпела аварию — поломка руля, пришлось отбуксировать ее в бухту Бровикен и оставить там до тех пор, пока не удастся отвести ее на базу Мускё. Экипажу в шторм изрядно досталось. Подлодки могут испытывать весьма сильную качку. А один из корветов получил течь на траверзе Хевринге. Команду эвакуировали на борт другого корабля, но корвет не затонул. Впрочем, значительная часть учений все-таки прошла согласно плану. К началу заключительного этапа ветер немного ослабел. Признаться, я тревожился и почти не спал те несколько дней, что оставались до мнимой встречи подлодки и новейшего заправщика. Но никто как будто бы не считал мое поведение странным. Мы высадили главкома, который остался доволен увиденным. И неожиданно командир «Смоланда» скомандовал «полный вперед», желая удостовериться, что корабль в безупречном состоянии. Некоторое время я даже опасался, не слишком ли рано мы пройдем нужную точку. Однако высокая волна не позволила эсминцу превысить ту скорость, которую я принял в расчет. Все утро я провел на мостике. Никто не обратил на это внимания, ведь, что ни говори, я и сам командир корабля. Командир эсминца передал полномочия старпому, Ёргену Маттссону. Было без четверти десять утра. Он-то вдруг и протянул мне бинокль и показал рукой. Шел дождь, вдобавок густой туман. Но я сразу понял, что именно он обнаружил. Впереди по левому борту стояли два рыболовецких судна, оснащенные аппаратурой слежения, все эти антенны выдавали русских и были знакомы нам по кораблям охранения русского ВМФ. В трюмах у них явно не было ни одной рыбешки. Вне всякого сомнения, там сидели русские технари, слушали нашу радиосвязь. Пожалуй, стоит добавить, что находились мы в международных водах. Они имели право быть там.

— То есть они ожидали подлодку и диковинный заправщик?

— Маттссон об этом, разумеется, не знал. «Чем они занимаются? — спросил он. — Так далеко от района наших учений?» До сих пор помню свой ответ: «Возможно, это вправду рыболовецкие суда». Но он не успокоился. Позвонил командиру, тот поднялся на мостик. Эсминец застопорил ход, а мы доложили о присутствии рыболовецких судов. Прилетел вертолет, повисел над ними некоторое время, затем мы оставили их и двинулись дальше. Но тогда я уже покинул мостик, спустился в каюту, отведенную мне на время учений.

— Вы узнали то, чего знать не хотели?

— От этого накатила тошнота. А ведь даже от морской болезни со мной в жизни такого не бывало. В каюте меня вырвало. Потом я лег на койку, думая о том, что теперь никогда уже не будет как раньше. Вывод совершенно однозначен: моя фальшивка через Луизу попала в руки Варшавского договора. Конечно, у нее мог быть сообщник, на это я и надеялся. Что она не прямое связующее звено с иностранной разведкой, а скорее помощница шпиона, располагавшего главными контактами. Хотя и в это я уже верить не мог. Я изучил ее жизнь до малейших деталей. Не было никого, с кем бы она встречалась регулярно. Я по-прежнему понятия не имел, как она действовала. Не знал даже, как она скопировала мою фальшивку. Сфотографировала? Переписала? Или просто выучила наизусть? И как она передавала информацию? Еще важнее, разумеется, был вопрос, где она добывала секретные материалы. Ведь скудным содержимым моего оружейного шкафа они явно не исчерпывались. С кем она сотрудничала? Я не знал, хотя больше года все свое свободное время пытался разобраться в происходящем. Однако ж нельзя не поверить собственным глазам. Лежа в каюте, я чувствовал вибрацию мощных машин. Деваться некуда. Пришлось признать, что я женат на женщине, которой совершенно не знаю. А значит, не знаю и себя. Как я мог до такой степени в ней ошибиться?

Хокан фон Энке встал, свернул карту в рулон. Отнес на место, открыл дверь и вышел на улицу. Валландер еще не вполне успел осознать услышанное. Слишком оно значительно, слишком важно. И по-прежнему остается множество вопросов, требующих ответа.

Фон Энке вернулся, закрыл дверь, проверил молнию на брюках.

— Вы рассказали о событиях более чем двадцатилетней давности, — сказал Валландер. — С тех пор много воды утекло. Почему происходят нынешние события?

Хокан фон Энке вдруг словно бы рассердился, в голосе сквозило недовольство:

— Что я сказал в самом начале разговора? Вы забыли? Я сказал, что любил жену. Этого я изменить не мог. Невзирая ни на что.

— Все-таки вы должны были призвать ее к ответу.

— Должен?

— Во-первых, она совершила преступление против нашей страны. А вдобавок предала вас. Крала ваши секреты. Вы никак не могли жить с нею дальше, не открыв, что вам известно.

— Не мог?

Валландеру с трудом верилось, что услышанное — чистая правда. Но человек, крутивший в руках пустую чайную чашку, производил убедительное впечатление.

— Значит, вы ничего ей не говорили?

— Нет, никогда.

— Никогда? В голове не укладывается.

— И все же так и есть. Я перестал брать домой секретные бумаги. Не вдруг, ни с того ни с сего. Мои задачи менялись, и это вполне объясняло, что вечерами мой портфель был пуст.

— Наверняка она что-то заметила. Все прочее маловероятно.

— Я ничего такого не видел. Она вела себя как всегда. Через несколько лет я начал думать, что все это был дурной сон. Хотя, конечно, могу ошибаться. Вполне возможно, она поняла, что я ее раскусил. Так мы сообща хранили тайну, толком не зная, что именно известно или неизвестно другому. Но однажды все вдруг изменилось.

Валландер скорее догадывался, чем сознавал, куда он клонит.

— Вы имеете в виду подводные лодки?

— Да. Тогда же пошел слух, будто главком подозревает, что в шведских вооруженных силах затаился шпион. Первые сигналы поступили через русского агента-перебежчика, который дал информацию Лондону. В шведских вооруженных силах орудует шпион, которым русские очень дорожат. Не какая-то там мелкая сошка, а серьезная фигура, умевшая добыть по-настоящему важные сведения.

Валландер медленно покачал головой:

— Не очень понятно. Шпион в шведских вооруженных силах. Ваша жена работала учительницей и в свободное время тренировала молодых талантливых прыгунов в воду. Как она могла добраться до армейских секретов, если ваш портфель был пуст?

— Помнится, русского перебежчика звали Рагулин. Один из многих в те годы. Порой трудновато было их различать. Он, разумеется, не знал ни имени, ни иных деталей касательно агента, на которого русские чуть ли не молились. Однако он сообщил одну вещь, деталь, если угодно, резко изменившую всю картину. В том числе и для меня.

— Какую же деталь?

Хокан фон Энке отставил пустую чашку. Словно собрался с духом. Валландер меж тем вспомнил рассказ Германа Эбера о другом русском перебежчике по фамилии Киров.

— Это была женщина, — сказал фон Энке. — Рагулин слыхал, что шведский шпион — женщина.

Валландер молчал.

Мыши тихонько грызли стены охотничьего домика.

32

На подоконнике стояла бутылка с недостроенным корабликом. Валландер обратил на него внимание, когда Хокан фон Энке снова встал из-за стола и вышел на улицу. Похоже, ему слишком трудно далось признание, что его жена — шпионка. Валландер видел, как его глаза увлажнились, когда он вдруг извинился и вышел наружу. Дверь он не закрыл. Уже светало, риск, что кто-нибудь увидит свет в доме, фактически исчез. Когда он вернулся, Валландер так и стоял у подоконника, разглядывая кораблик в бутылке — до чего же тонкая работа.

— «Санта-Мария», — сказал фон Энке. — Каравелла Колумба. Помогает мне отвлечься от мыслей. Этому искусству меня научил старый кадровый судовой механик, у которого возникли проблемы с алкоголем. Держать его на корабле стало невозможно. И он слонялся по Карлскруне, ругательски ругая все и вся. Но, как ни странно, он владел искусством строить такие вот корабли в бутылках, хотя руки, понятно, слишком тряслись. А у меня нашлось время заняться этим только здесь, на острове.

— На безымянном острове, — сказал Валландер.

— Я зову его Блошер. Надо ведь как-то называть. Блокулла и Бло-Юнгфрун уже заняты.

Они опять сели у стола. Словно по молчаливому уговору продемонстрировали один другому, что сон подождет. Начатый разговор необходимо продолжить. Валландер понял, что настал его черед. Хокан фон Энке ждал вопросов.



Для начала он вернулся к исходной точке.

— На ваше семидесятипятилетие, — сказал он, — вы захотели поговорить со мной. Но я так и не разобрался, почему вы решили рассказать об этих событиях именно мне. И в общем-то мы ни к чему не пришли. Я много чего не понял. И до сих пор не понимаю.

— Я подумал, что вы должны знать. Мой сын и ваша дочь, наши единственные дети, надеюсь, проживут вместе всю жизнь.

— Нет. Того, что вы сейчас говорите, для ответа недостаточно. Была еще какая-то причина, я уверен. Вдобавок вы не рассказали всей правды, что очень меня возмутило, и я обязан поговорить с вами об этом.

Фон Энке недоуменно смотрел на него.

— У вас с Луизой есть дочь, — продолжал Валландер. — Сигне. Она живет в «Никласгордене». Как видите, мне даже известно, где она находится. О ней вы словом не обмолвились. Даже сыну.

Хокан фон Энке смотрел на него, прямо-таки окаменев на стуле. Этого человека редко застают врасплох, подумал Валландер. И сейчас он по-настоящему растерялся.

— Я был там, — продолжал Валландер. — И видел ее. Кроме того, я знаю, что вы регулярно ее навещали. Приезжали даже накануне своего исчезновения. Конечно, мы можем пойти по пути умалчивания правды, чтобы этот разговор ничего не прояснил, а, наоборот, напустил еще больше тумана. Выбор за нами. Точнее, за вами. Я свой выбор сделал.

Валландер наблюдал за фон Энке: интересно, почему тот вроде как колеблется.

— Вы, конечно, правы, — наконец сказал фон Энке. — Дело в том, что я привык постоянно отрицать существование Сигне.

— Почему?

— Ради Луизы. Она всегда странным образом чувствовала себя виноватой перед Сигне. Хотя это не родовая травма и не обусловлено чем-либо, что Луиза делала во время беременности, ела или пила. Мы никогда не говорили о дочери. Для Луизы Сигне просто не существовала. Но не для меня. Я всегда мучился, оттого что не могу ничего сказать Хансу.

Валландер молчал. И Хокан фон Энке вдруг понял почему.

— Вы ему рассказали? Это было необходимо?

— Я полагал нечестным не сообщить ему, что у него есть сестра.

— Как он воспринял это известие?

— Возмутился, что, конечно, легко понять. Он чувствовал себя обманутым.

Хокан фон Энке медленно покачал головой.

— Я дал слово Луизе и не мог его нарушить.

— Вообще-то вы должны сами поговорить с ним об этом. Или не касаться этой темы. Что подводит меня совсем к другому вопросу. Что вы делали в Копенгагене несколько дней назад?

Хокан фон Энке искренне изумился. Валландер почувствовал, что вот сейчас получил в беседе преимущество. Дело лишь в том, как им воспользоваться, чтобы заставить визави говорить правду. Вопросов-то еще много.

— Откуда вам известно, что я был в Копенгагене?

— Пока не стану отвечать.

— Почему?

— Потому что как раз сейчас ответ значения не имеет. К тому же вопросы задаю я.

— Мне надо понимать так, что я подвергаюсь самому настоящему допросу?

— Нет. Но не забывайте — своим исчезновением вы нанесли своему сыну и моей дочери огромную травму. Я из себя выхожу при мысли о том, как вы себя повели. Успокоить меня можно одним-единственным способом — правдиво ответить на мои вопросы.

— Я попробую.

Валландер сделал новый выпад:

— Вы контактировали с Хансом?

— Нет.

— Но собирались?

— Нет.

— Что вы там делали?

— Снимал деньги.

— Вы же только что сказали, что не контактировали с Хансом. Насколько мне известно, именно он занимался вашими и Луизиными сбережениями?

— У нас был счет в Данске Банк, который мы оставили в своем распоряжении. Выйдя в отставку, я несколько раз консультировал одного из производителей вооружения для боевых кораблей. Гонорар выплачивался в долларах. Разумеется, в известном смысле обман налогового ведомства.

— О каких суммах идет речь?

— По-моему, это не имеет значения. Если, конечно, вы не намерены заявить на меня за уклонение от налогов.

— Против вас есть подозрения посерьезнее. Отвечайте на вопрос!

— Около полумиллиона шведских крон.

— Почему вы предпочли счет в датском банке?

— Датская крона казалась стабильной.

— Других причин для поездки в Копенгаген у вас не было?

— Нет.

— Как вы туда добрались?

— Поездом из Норрчёпинга. А до Норрчёпинга на такси. Знакомый вам Эскиль отвез меня в Фюрудден. И встретил по возвращении.

Пока что Валландер не видел повода не верить его словам.

— Стало быть, Луиза знала о ваших «черных» деньгах?

— Она имела к ним свободный доступ, как и я. И совесть нас не мучила. Мы оба считали, что налоги в Швеции возмутительно высоки.

— Почему вам сейчас понадобились деньги?

— Потому что те, какие у меня были, закончились. Даже спартанская жизнь требует расходов.



На время Валландер оставил в стороне копенгагенскую поездку и вернулся к Юрсхольму.

— Одна вещь не дает мне покоя, и ответ можете дать только вы. Когда мы стояли на террасе, вы заметили у меня за спиной какого-то мужчину. Честно скажу, я много размышлял о той минуте. Кто это был?

— Не знаю.

— Но вы встревожились, заметив его?

— Я испугался.

Он вдруг прямо-таки выкрикнул эти слова. Валландер насторожился. Пожалуй, так долго скрываться человеку слишком мучительно. Впредь надо бы действовать осторожнее.

— И кто же это мог быть?

— Я уже сказал: не знаю. Да это и не важно. Его присутствие там было напоминанием. По крайней мере, мне так кажется.

— Напоминанием о чем? Не принуждайте меня клещами вытягивать из вас ответы.

— Вероятно, Луизины контакты каким-то образом смекнули, что я подозреваю ее. Может, она сама сказала, что я понял, как обстоит дело. Я и раньше иной раз чувствовал, что за мной наблюдают. Но не настолько явно, как тогда в Юрсхольме.

— То есть вы полагаете, за вами ходил «хвост»?

— Не постоянно. Но иногда я замечал, что за мной по пятам кто-то идет.

— И долго так продолжалось?

— Не знаю. Может, и долго, только я не замечал. Может, годами.

— Давайте перейдем с террасы в комнату без окон, — продолжал Валландер. — Вы предложили уединиться, хотели поговорить со мной. Но я пока так и не знаю, почему вы избрали меня исповедником.

— Я ничего не планировал заранее, действовал по наитию. Сам иной раз удивляюсь собственным внезапным решениям. Наверно, и с вами так же? Банкет был мне не по нутру. Мне сравнялось семьдесят пять, и я устроил праздник, которого вовсе не желал. И меня, можно сказать, охватила паника.

— Позднее я думал, что в вашем рассказе скрывалось некое послание. Я правильно предположил?

— Нет. Я попросту хотел рассказать. Ну и, возможно, прикинуть, рискну ли я впоследствии доверить вам мой секрет насчет того, что, по всей вероятности, женат на изменнице родины.

— Вам что же, было больше не с кем поговорить? Например, со Стеном Нурдландером? С лучшим другом?

— Я со стыда сгорал при одной мысли о том, чтобы поделиться с ним моей бедой.

— А со Стивеном Аткинсом? О дочери-то вы ему рассказали.

— Спьяну. Мы выпили прорву виски. И после я жалел, что сказал ему. Думал, он забыл. Выходит, не забыл, как я теперь понимаю.

— Он полагал, мне о ней известно.

— Что мои друзья говорят о моем исчезновении?

— Они встревожены. Потрясены. И в тот день, когда поймут, что вы прятались, будут изрядно возмущены. Подозреваю, что вы их потеряете. И это подводит меня к вопросу, почему вы исчезли.

— Я почуял угрозу. Тот человек у ограды был как бы прологом. Внезапно я начал замечать слежку повсюду, куда бы ни пошел. Раньше такого не бывало. Начались странные телефонные звонки. Они словно бы всегда знали, где я нахожусь. Однажды в Морском музее ко мне подошел служитель и сказал, что меня просят к телефону. Какой-то человек, говоривший на ломаном шведском, предостерегал меня. От чего — он не упомянул, сказал только, что мне надо соблюдать осторожность. В общем, обстановка становилась невыносимой. Никогда раньше я не испытывал подобного ужаса. Еще немного — и пошел бы в полицию, заявил на Луизу. Подумывал, не послать ли анонимное письмо. И в конце концов не выдержал. Договорился об аренде охотничьего домика. Эскиль приехал в Стокгольм и подхватил меня во время утренней прогулки, когда я находился возле стадиона. Потом я все время сидел здесь, если не считать поездки в Копенгаген.

— Мне по-прежнему совершенно непонятно, почему вы не поговорили с Луизой начистоту о своих подозрениях, которые явно уже превратились в уверенность. Как вы могли жить под одной крышей со шпионкой?

— На самом деле все не так. Я говорил с нею. Дважды. Первый раз — в тот год, когда погиб Улоф Пальме. Конечно, все это не имело касательства к его смерти. Но время было тревожное. Иногда я сидел с коллегами, пил кофе, вел разговоры о подозрениях, что среди нас орудует шпион. Жуткая ситуация — жевать булочку и рассуждать о вероятном шпионе, которым могла быть моя собственная жена.

Неожиданно Валландер расчихался. Хокан фон Энке подождал, пока приступ кончится.

— Летом восемьдесят шестого я все выложил ей начистоту, — продолжил он. — Мы поехали на Ривьеру в компании друзей, капитана второго ранга Фрииса и его жены, наших обычных партнеров по бриджу. Остановились в Ментоне, в гостинице. Как-то вечером мы ужинали вдвоем, потому что к Фриисам случайно нагрянула дочь. После ужина мы пошли прогуляться по городу. И вдруг я остановился и спросил ее напрямик, без обиняков. Не готовился, вопрос, можно сказать, сорвался с языка сам собой. Я остановился перед ней и спросил: шпионка она или нет? Она возмутилась, сперва отказалась отвечать, подняла руку, словно хотела меня ударить. Потом овладела собой и совершенно спокойно ответила: конечно же нет. Мол, как я только додумался до этакой нелепости? Что она может выдать чужой державе? Помню, она улыбалась, не принимала мои слова всерьез, да и сам я теперь уже не мог принимать это всерьез. Просто был не в силах поверить, что она умеет так актерствовать. Попросил у нее прощения, сослался на усталость. До конца лета я был целиком и полностью убежден, что ошибался. Однако осенью подозрения вернулись.

— Что произошло?

— То же самое. Бумаги в оружейном шкафу, ощущение, что кто-то трогал портфель.

— Вы заметили в ней какую-нибудь перемену после того, как высказали ей в Ментоне свои подозрения?

Фон Энке задумался и ответил не сразу.

— Я, конечно, тоже задавал себе этот вопрос. Иногда мне казалось, что она какая-то другая, иногда — нет. До сих пор сомневаюсь.

— А как было во второй раз, когда вы приперли ее к стене?

— Это случилось зимой девяносто шестого, ровно через десять лет. Дома, в Стокгольме. Мы завтракали, на улице шел снег. И вдруг она спросила про мои крики ночью, во сне. Дескать, я крикнул ей, что она шпионка.

— Вы правда кричали?

— Не знаю. Мне случалось разговаривать во сне. Но сам я никогда этого не помнил.

— Что вы ответили?

— Повернул ситуацию. Спросил, правда ли то, что мне снилось.

— И что она сказала?

— Швырнула в меня салфетку и ушла из кухни. Вернулась через десять минут. Помню, я взглянул на часы. Девять минут сорок пять секунд. Попросила прощения, держалась как обычно и заявила, раз и навсегда, как она выразилась, что не желает никаких разговоров о подозрениях. Они абсурдны. Если я стану повторять такие обвинения, значит, я или сошел с ума, или впадаю в маразм.

— Что же было дальше?

— Ничего. Но мои опасения не исчезли. И слухи о шпионе, орудующем в шведских вооруженных силах, не унимались. А спустя два года настал момент, когда я всерьез начал думать, что теряю рассудок.

— Что тогда произошло?

— Меня вызвали на допрос в военную контрразведку. Никаких прямых обвинений против меня не выдвигали. Но некоторое время я был среди подозреваемых в шпионаже. Гротескная ситуация. Помнится, я думал, что если Луиза вправду продает русским армейские секреты, то она обзавелась идеальным прикрытием.

— Вами?

— Вот именно. Мной.

— Что случилось дальше?

— Ничего. Слух о крупном шпионе затихал и оживал снова, то сильнее, то слабее. На допросы вызывали многих, даже когда мы вышли в отставку. В общем, у меня возникло ощущение, что за мной следят.



Фон Энке встал, погасил свет, раздвинул шторы, правда не все. Серый рассвет и серое море виднелись между деревьями. Валландер подошел к окну. Поднялся ветер. И он тревожился о лодке. Хокан фон Энке пошел вместе с ним проверить швартовы. Несколько гаг покачивались на волнах. Солнце медленно разгоняло ночной туман. Лодка оказалась на месте. Общими усилиями они затащили ее повыше на берег.

— Кто убил Луизу? — спросил Валландер, когда они управились с лодкой.

Хокан фон Энке обернулся, посмотрел на него. Валландер подумал, что, наверно, примерно так же обстояло в Ментоне, когда он задал Луизе прямой вопрос.

— Кто ее убил? Вы спрашиваете меня. Я знаю только одно: не я. Но что говорит полиция? И вы сами?

— Стокгольмский полицейский, ведущий это расследование, показался мне весьма дельным человеком. Но он не знает. Пока не знает, точнее, пожалуй, сказать так. Не в наших правилах сразу опускать руки.

Они молча вернулись в охотничий домик, сели за стол и продолжили разговор.

— Надо начать сначала, — сказал Валландер. — Почему она исчезла? Для нас, видевших все это со стороны, логически напрашивался вывод, что вы договорились между собой.

— Нет-нет. О ее исчезновении я узнал из газет. И испытал шок.

— То есть она не знала, где вы находитесь?

— Нет, не знала.

— Кстати, долго ли вы рассчитывали прятаться?

— Мне надо было побыть одному, подумать. Кроме того, моей жизни грозила опасность. Пришлось искать выход.

— Я несколько раз встречался с Луизой. Ее искренне и глубоко тревожило, что могло случиться с вами.

— Она обманывала вас точно так же, как и меня.

— Не уверен. Она ведь могла любить вас не меньше, чем вы ее?

Фон Энке не ответил, только покачал головой.

— Ну и как? — спросил Валландер. — Нашли выход?

— Нет.

— Вы наверняка думали, размышляли, лежали в этом доме без сна. Я верю, когда вы говорите, что любили Луизу. И все же, когда она умерла, вы не покинули свое укрытие. Разумно предположить, что с ее смертью угроза вашей жизни миновала. Но вы продолжали прятаться. По-моему, одно с другим не очень-то вяжется, а?

— После ее смерти я похудел почти на десять кило. Потерял аппетит, толком не сплю. Пытаюсь понять, что произошло, но безрезультатно. Луиза словно бы стала для меня чужой. Я не знаю, с кем она встречалась, что привело к ее смерти. Не нахожу ответов.

— У вас никогда не возникало впечатления, что она боится?

— Никогда.

— Могу рассказать вам кое-что, о чем не писали в газетах и что полиция пока не предала огласке.

Валландер сообщил о подозрениях, что Луиза умерла от яда, который ранее применялся в Восточной Германии.

— В общем, вы с самого начала были правы, — закончил он. — В какой-то период своей жизни ваша жена Луиза стала агентом русской разведки. Словом, ваши подозрения подтвердились. Она — тот шпион, о котором ходили слухи.