— Джек! — радостно воскликнул Дэррмо-Какер. — Добро пожаловать домой!

В ту пору, когда племянник Харви получил лицензию на ТВ, было много критики и домыслов. Но ничто никогда не было доказано, и правительство Хоудена, только что выбранное палатой общин подавляющим большинством голосов, раздавило этих критиков, а со временем — Хоуден с самого начала знал, что так оно и будет, — люди устали от этой темы, и она исчезла с экранов телевизоров и из газет.

— Спасибо, Тубзик. Как мама?

— Собирается поставить эндопротез.

Но помнил ли об этом Харви? И не страдал ли немного от нечистой совести? И не пытался ли, возможно, каким-то извращенным, кружным путем, повиниться?

— Опять?

В последнее время что-то странное творилось с Харви: у него появилось почти назойливое желание делать все «по-правильному» и придерживаться закона, даже в мелочах. Последнее время на заседаниях кабинета министров то и дело возникали споры: Харви возражал против той или иной предлагаемой меры, потому что это выглядело политически целесообразным. Харви утверждал, что каждое положение закона, даже напечатанное петитом, должно скрупулезно соблюдаться. Когда такое происходило, Джеймс Хоуден не особенно задумывался над случившимся, считая это вспышкой эксцентричности. Но теперь, вспомнив, как подвыпивший Харви настаивал сегодня вечером на том, что закон об иммиграции должен соблюдаться в точности и буквально, он задумался.

— Минуточку! — вмешалась я. — А как насчет ваших обещаний?

— Джейми, дорогой, — произнесла Маргарет, — у Харви Уоррендера нет ничего такого, что он мог бы использовать против тебя?

Братцы-засранцы приумолкли.

— Конечно, нет! — И добавил, подумав, не слишком ли категорично он это произнес: — Я просто не хочу принимать поспешное решение. Посмотрим, какая реакция будет завтра. Ведь в конце-то концов речь идет о нашем народе.

— Всему свое время, мисс Нонетот, — с неприятной усмешечкой проговорил Дэррмо-Какер. — Нам нужно, чтобы вы выполнили для нас еще два-три небольших поручения, и тогда мы восстановим вашего мужа.

Он почувствовал на себе взгляд Маргарет и подумал, не поняла ли она, что он ей солгал.

— Черта лысого вы получите, — возмущенно ответила я, сделав шаг к ним, но тут Хренс обрушил мне на плечо тяжелую лапищу. — И где же железная гарантия «Голиафа»?

— «Голиаф» не дает гарантий, — процедил Дэррмо-Какер.

Дэррмо стоял и тупо хлопал глазами рядом с ним.

3

— Обещания не приносят выгоды. Вы еще немного погостите у нас. Глупо лишаться помощника с такими способностями. Вам ведь тут может и понравиться.

Они вошли через главный вход под навесом в большой каменный особняк, который был официальной резиденцией премьер-министра на время его пребывания у власти. В холле их встретил Ярроу, дворецкий, и взял у них пальто.

— Лавуазье! — крикнула я, поворачиваясь к французу. — Вы же обещали! Слово офицера Хроностражи!..

— Американский посол пытался связаться с вами, сэр, — объявил он. — Из посольства звонили уже дважды и говорили, что дело не требует отлагательства.

Француз смерил меня холодным взглядом.

Джеймс Хоуден кивнул. По всей вероятности, в Вашингтоне тоже узнали об утечке в прессе. Если так, то это намного облегчит задачу Артуру Лексингтону.

— После того, что вы со мной сделали, — отрезал он, — это самая лучшая месть. Надеюсь, вы сгниете в аду.

— Минут через пять, — велел он дворецкому, — сообщите на коммутатор, что я дома.

— Вам-то что я сделала?

— Кофе мы будем пить в гостиной, мистер Ярроу, — сказала Маргарет. — И подайте, пожалуйста, сандвичи мистеру Хоудену, а то он не сумел добраться там до буфета. — И она прошла в туалетную комнату главного вестибюля, чтобы привести в порядок прическу.

— О, пока ничего, — ответил он, собираясь уйти, — но еще сделаете.

А Джеймс Хоуден прошел по нескольким коридорам в третий зал с большими французскими окнами, выходящими на реку и холмы Гатино за ней. Это зрелище всегда завораживало его, даже ночью, когда он ориентировался лишь по далеким огонькам: он представлял себе широкую, вспененную ветром реку Оттаву — ту самую, по которой три с половиной столетия назад плыл искатель приключений Этьен Брюль[5], потом — Шамплейн[6], а позднее миссионеры и торговцы прокладывали легендарную дорогу на запад — к Великим озерам и богатому мехами Северу. Аза рекой лежала земля Квебек, славящаяся своими историческими местами и мифами, свидетельница многих перемен — многого из того, что когда-то закончится.

Я в свою очередь холодно посмотрела на него. Я еще не знала, что с ним сделаю, но надеялась, ему будет больно.

В Оттаве, всегда считал Джеймс Хоуден, трудно не почувствовать историю. Особенно теперь, когда город — некогда прелестный, а потом испорченный бизнесом — быстро становился снова зеленым: благодаря Национальной комиссии по благоустройству столицы в нем сажали деревья и прокладывали аллеи с подстриженными газонами в парках. Правда, правительственные здания были, как правило, безликими, неся на себе печать того, что критик называл «вялой рукой бюрократического искусства». Тем не менее в них чувствовалась природная неотшлифованность, а со временем, когда восстановится естественная красота города, Оттава может стать столицей, равной Вашингтону, а возможно, даже и переплюнуть его.

— Да, — спокойно сказала я. — Теперь можете на это рассчитывать.

За спиной Хоудена под широкой загнутой лестницей тихонько дважды звякнул один из двух позолоченных телефонов, стоявших на столике в стиле Адама. Это был американский посол.

Он вышел из комнаты, даже не оглянувшись.

— Здравствуйте, Энгри, — произнес Джеймс Хоуден. — Я слышал, что ваши люди выпустили кота из мешка.

— Спасибо, мсье! — крикнул ему вслед Дэррмо-Какер. — Свадебная фотография — это было гениально!

В ответ послышался по-бостонски гнусавый голос достопочтенного Филиппа Энгроува:

Я рванулась к Дэррмо-Какеру, но Хренс и Редькинс меня удержали. Продолжительная и отчаянная борьба окончилась безрезультатно. Наконец я поникла и уставилась в пол. Лондэн оказался прав. Не следовало мне в это ввязываться.

— Я знаю, господин премьер-министр и, черт побери, извиняюсь. По счастью, однако, из мешка высунулась лишь голова кота и мы все еще крепко держим его за хвост.

— Мне стало легче от того, что я услышал, — сказал Хоуден. — Но, как вы понимаете, нам надо выступить с совместным заявлением. Артур направился…

— Я хочу размазать ее по стенке, — сказал Джек Дэррмо, — душу отвести. Мистер Хренс, ваш пистолет.

— Он уже тут, со мной, — перебил его посол. — Вот выпьем по паре рюмок и приступим к делу, сэр. Вы хотите лично одобрить заявление?

— Нет, Джек, — удержал его Дэррмо-Какер. — Мисс Нонетот и ее уникальные способности откроют нам путь на огромный и очень прибыльный, но до сих пор не освоенный рынок.

— Нет, — сказал Хоуден. — Предоставляю все вам и Артуру.

Дэррмо обернулся к сводному брату.

Они еще поговорили две-три минуты, и премьер-министр положил на место трубку позолоченного телефона.

— Ты представления не имеешь, какой ужас я пережил! Она у меня на всю жизнь запомнит, как стучать… то есть совать меня в «Ворона»! Нет, Тубзик, я сейчас ее прикончу и отдохну от страданий…

А Маргарет прошла в большую уютную гостиную с обитыми пестрым ситцем диванами, ампирными креслами и серыми занавесками. В камине ярко горел огонь. Маргарет поставила на патефон пластинку, и теперь мягко звучала музыка Чайковского в исполнении Костелянца. Хоудены предпочитали такого рода музыку — более серьезная классика редко нравилась им.

Дэррмо-Какер схватил братца за плечи и хорошенько встряхнул.

Через несколько минут горничная принесла кофе с горой сандвичей. Повинуясь жесту Маргарет, девушка предложила сандвичи Хоудену, и он с рассеянным видом взял один из них.

— А ну прекрати мне по-«вороньи» каркать! Ты дома. Слушай, эта книжная сучка в перспективе принесет нам миллиарды!

Когда горничная ушла, он снял свою белую бабочку, расстегнул крахмальный воротник рубашки и присоединился к Маргарет, севшей возле огня. Он с удовольствием опустился в глубокое мягкое кресло, пододвинул ближе табурет для ног и положил на него обе ноги.

— Вот это жизнь, — с глубоким вздохом произнес он. — Ты, я… и никого больше… — Он опустил подбородок и по привычке потер кончик носа.

Дэррмо притих и собрался с мыслями.

Маргарет слабо улыбнулась.

— Конечно же, — пробормотал он наконец. — Огромные неиспользованные потребительские ресурсы! Как думаешь, сколько барахла мы сможем впарить этим невежественным массам из литературы девятнадцатого века?

— Нам надо почаще бывать вот так вместе, Джейми.

— Вот-вот, — ответил Дэррмо-Какер, — и наши непереработанные отходы. Там же можно такую свалку устроить! А вот если не сработает, тогда ее и прикончишь.

— Мы и будем это делать, право же, будем, — пылко произнес он. Потом уже другим тоном сказал: — У меня есть новости. Мы очень скоро поедем в Вашингтон. Я подумал, что тебе приятно об этом узнать.

— Когда начнем? — спросил Дэррмо, с каждой секундой словно бы наливавшийся силой в животворном тепле корпоративной алчности.

Его жена разливала в это время кофе из кофейника шеффилдского сервиза и подняла на него глаза.

— Это несколько неожиданно, верно?

— Это зависит от мисс Нонетот, — глянул на меня Дэррмо-Какер.

— Да, — ответил он. — Но произошло нечто весьма важное. Мне надо переговорить с президентом.

— Я скорее умру.

— Что ж, — сказала Маргарет, — по счастью, у меня есть новое платье. — И, подумав, добавила: — Придется купить туфли, и мне потребуется подходящая сумочка, а также перчатки. — Лицо ее стало озабоченным. — У меня будет на это время, да?

И я не блефовала.

— Более или менее, — сказал он и рассмеялся оттого, насколько ее заботы были несопоставимы с его заботами.

— Да ну? — ухмыльнулся Дэррмо-Какер. — Вы что, не слышали? Для внешнего мира вы уже мертвы. Неужели, по-вашему, мы оставим вас в живых после того, чему вы стали свидетелем?

— Я съезжу на день в Монреаль для покупок сразу после праздника, — решительно заявила Маргарет. — Там всегда можно купить куда больше, чем в Оттаве. Кстати, как у нас с деньгами?

Мое сознание металось в поисках выхода, но под рукой не было ничего — ни оружия, ни книги. Вообще ничего.

Он нахмурился:

— Я еще не решил, — самодовольным тоном продолжал Дэррмо-Какер, — упадете вы в лифтовую шахту или окажетесь жертвой несчастного случая с каким-нибудь прибором. Что вы предпочитаете?

— Не слишком хорошо: мы уже перебрали в банке. По-видимому, придется снова продать кое-какие облигации.

И усмехнулся, жестоко и страшно. Я промолчала. Мне просто нечего было сказать.

— Снова? — Казалось, это озаботило Маргарет. — У нас осталось их совсем немного.

— Боюсь, девочка моя, — сказал Дэррмо-Какер, когда они направились к двери, забрав с собой мой Путеводитель, — придется вам провести в гостях у корпорации всю оставшуюся жизнь. Но это будет не так уж и плохо. Мы действительно восстановим вашего мужа. Конечно, вы никогда с ним не встретитесь, но он будет жив, пока вы сотрудничаете с нами, а сотрудничать вы будете, сами понимаете.

— Верно. Но поступай как наметила. — Он любовно посмотрел на жену. — Одна поездка за покупками ничего особенно не изменит.

Я гневно посмотрела на братцев-засранцев.

— Ну если ты так в этом уверен…

— Пока дышу, помогать вам не стану.

— Уверен.

Дэррмо-Какер моргнул.

Но уверен он, подумал Хоуден, был лишь в одном: никто не подаст в суд на премьер-министра за задержки с платежами. Нехватка денег на личные нужды была источником постоянных волнений в семье. У Хоуденов не было персональных средств, если не считать скромных сбережений, отложенных во времена, когда он занимался юридической практикой, а в Канаде — при существовавшей во многих случаях ограниченности мышления — страна платила своим руководителям более чем скромно.

— Станете, станете, Нонетот. Если не ради Лондэна, так ради вашего ребенка. Да-да, нам об этом известно. И не утруждайте себя поиском книг в надежде провернуть свой трюк с исчезновением — мы позаботились, чтоб их тут не осталось!

Он снова улыбнулся и вышел из подвала. Дверь захлопнулась, ее грохот отозвался у меня в груди дрожью. Я села на стул, уронила голову на руки и заплакала от отчаяния, злости — и безысходности.

Хоуден часто думал, какая это злая ирония, что канадский премьер-министр, отвечающий за судьбу нации, получает меньше американского конгрессмена. У него не было служебной машины — он ездил на своей собственной, купленной на эти скромные средства, и даже бесплатный дом был предоставлен ему совсем недавно. Всего лишь в 1950 году тогдашний премьер-министр Луи Сен-Лоран был вынужден жить в двухкомнатной квартире, такой маленькой, что госпожа Сен-Лоран держала банки с вареньем под кроватью. Более того: после целой жизни, посвященной работе в парламенте, большинство бывших премьер-министров по выходе на пенсию могли рассчитывать лишь на три тысячи долларов в год согласно существовавшей пенсионной схеме. В результате в прошлом премьер-министры держались за свое кресло до глубокой старости. Некоторые, впрочем, выходили на жалкую пенсию, рассчитывая на помощь друзей. Министры и члены парламента получали даже еще меньше. «Просто поразительно, — думал Хоуден, — что столь многие из нас остаются честными». В известной мере он не слишком возмущался тем, на что пошел Харви Уоррендер.

— Тебе бы следовало выйти замуж за бизнесмена, — сказал он Маргарет. — У вторых вице-президентов больше денег.

— Я полагаю, существуют и другие вещи в качестве компенсации, — заметила Маргарет.

Глава 29.

«Слава Богу, — подумал он, — что у нас такой хороший брак». Жизнь политика может лишить столь многого в обмен на власть: чувств, иллюзий, даже честности, а без тепла близкой женщины мужчина может стать пустым орехом. Он отбросил мысли о Милли Фридман, хотя и не без некоторого опасения.

Спасение

— Я тут вспомнил то время, — сказал он, — когда твой отец застал нас. Помнишь?

— Конечно. Женщины всегда помнят такое. Я считала, что ты забыл.

Произошло это сорок два года назад в городе Медисин-Хэт, что стоит среди холмов на западе. Ему было двадцать два года, выходцу из сиротского приюта, новоиспеченному адвокату без клиентов и каких-либо перспектив. Маргарет было восемнадцать, она была старшей из семи дочерей аукциониста по скоту, который вне работы неизменно оставался мрачным, некоммуникабельным человеком. По меркам тех дней семья Маргарет считалась зажиточной по сравнению с Джеймсом Хоуденом, перебивавшимся по окончании учебы с хлеба на квас.

Однажды воскресным вечером, перед походом в церковь, им удалось остаться в гостиной вдвоем. Они стали целоваться со все возрастающей страстью, и Маргарет была полураздета, когда в гостиную вошел ее отец в поисках молитвенника. В тот момент он ничего не сказал — лишь пробормотал «Извините», но потом, вечером, сидя за ужином во главе стола, мрачно посмотрел в другой его конец и обратился к Джеймсу Хоудену.

«Молодой человек, — сказал он. Его крупная спокойная жена и остальные дочери с интересом уставились на главу семьи. — В моем деле, когда мужчина сует пальцы под коровье вымя, это означает, что он заинтересовался данной коровой».

«Сэр, — ответил Джеймс Хоуден с апломбом, который хорошо служил ему в последующие годы, — я хотел бы жениться на вашей старшей дочери».

Спасение Четверг из темницы «Голиафа», блестяще осуществленное мисс Хэвишем, окутано многочисленными легендами. Никто прежде не только не пытался совершить ничего подобного, но даже и не думал, что такое возможно. Подвиг прославил обеих. Хэвишем в восьмой раз появилась на первой странице беллетрицейской профессиональной газеты «Подвижная литера», а Четверг — в первый. Это упрочило их дружбу. В анналах беллетриции имеются такие прославленные примеры сотрудничества, как Беовульф и Снид,[56] Фальстаф и Ухти-Тухти,[57] Вольтер и Фларк. Но в тот вечер возник союз Хэвишем и Нонетот, самый знаменитый, какой только знала беллетриция… ЕДИНСТВЕННЫЙ И ПОЛНОМОЧНЫЙ ПРЕДСТАВИТЕЛЬ УОРРИНГТОНСКИХ КОТОВ. Беллетрицейские дневники
Аукционист грохнул рукой по уставленному тарелками столу.



«Продано! — И с необычным для него многословием, посмотрев вдоль стола, добавил: — Одна с возу, слава тебе Господи, а шесть еще остаются».

Самым тяжким испытанием во время моего заключения в подвалах двенадцатого подземного этажа исследовательского центра «Голиафа» было даже не одиночество, а тишина. Ни гудения кондиционера, ни обрывков разговоров из-за двери — ничего. Я думала о Лондэне, о мисс Хэвишем, о Джоффи, о Майлзе и ребенке. Что уготовил для него Дэррмо-Какер? Я поднялась и стала ходить взад-вперед по подвалу, освещенному резким светом неоновых трубок. На стене висело большое зеркало, за которым, возможно, скрывалось что-то вроде глазка. В крошечной комнатке рядом размещались туалет и душевая кабина, а у себя в камере я нашла свернутое одеяло и матрац и туалетные принадлежности в открытом кем-то для меня заранее шкафчике.

Через несколько недель они обвенчались. И потом аукционист, ныне давно уже умерший, помог своему зятю открыть юридическую контору, а позже заняться политикой.

У них появились дети, хотя теперь они с Маргарет редко видели их: две девочки вышли замуж и переехали в Англию, а их младший ребенок — сын Джеймс Макколлум Хоуден-младший — возглавлял команду нефтебурилыциков на Дальнем Востоке. Однако они до сих пор чувствовали, что у них есть дети, и это было главным.

Двадцать минут я изучала укромные уголки и закоулки камеры, надеясь отыскать забытый кем-нибудь грошовый роман или хоть какое-нибудь печатное издание, чтобы нырнуть в него и сбежать. Но комната была пуста — ни карандашной стружки, ни тем более самого карандаша. Я села на единственный стул, закрыла глаза, попыталась представить себе Библиотеку и вспомнить ее описание в Путеводителе и даже прочла на память выученное еще в детстве вступление к «Повести о двух городах». Способности книгопрыгуна сейчас помочь не могут, поскольку отсутствовал текст для чтения, но терять мне было нечего, и я пыталась читать наизусть все, что помнила, — от Овидия до Де ла Мара. Иссякнув, перешла на лимерики и кончила безотказэновскими анекдотами. Ничего. Ни малейшего проблеска.

Огонь в камине стал затухать, и Хоуден подбросил березовое полено. Кора с треском загорелась и ярко вспыхнула. Джеймс Хоуден сидел рядом с Маргарет и смотрел, как языки пламени лижут полено.

Я раскатала матрац, легла на пол и закрыла глаза, надеясь снова увидеть Лондэна и обсудить с ним свое безнадежное положение. Но ничего не вышло.

— А о чем вы с президентом будете беседовать? — тихо спросила Маргарет.

Колечко, подарок мисс Хэвишем, вдруг сильно раскалилось, послышался какой-то фыркающий звук, и передо мной возникла некая фигура.

— Об этом объявят утром. Я бы сказал — о торговле и налоговой политике.

Это оказалась мисс Хэвишем собственной персоной, и вид она имела весьма недовольный. Не успела я сообщить ей, что страшно рада встрече, как она ткнула в меня пальцем и заявила:

— Но действительно об этом?

— У вас, юная леди, большие проблемы!

— Нет, — сказал он, — не об этом.

— Будто я не знаю.

— А о чем же?

Она не ожидала от меня такого беспечного замечания, а кроме того, явно предполагала, что, завидев ее, я тут же вскочу на ноги, поэтому больно стукнула меня по колену тростью.

Прежде он поверял Маргарет информацию о правительственных делах. Мужчине — любому мужчине — необходимо иметь кого-то, кому он может доверять.

— Ой! — Я поняла намек и вскочила. — Откуда вы взялись?

— Разговор у нас будет главным образом об обороне. Приближается новый мировой кризис, и прежде чем он разразится, Соединенные Штаты могут взять на себя целый ряд дел, которыми до сих пор мы сами занимались.

— Хэвишемы приходят и уходят, когда им заблагорассудится! — царственно ответствовала она. — Почему ты мне ничего не сказала?

— Речь идет о военных делах?

— Я… я не надеялась, что вы позволите мне прыгнуть в книгу самостоятельно, особенно в По, — проблеяла я, ожидая возмущенной тирады, точнее, извержения Везувия.

Он кивнул.

Но не дождалась. Мисс Хэвишем злилась не на меня.

Маргарет медленно произнесла:

— На это мне наплевать, — надменно отрезала она. — Чем ты занимаешься в свободное время в дешевых репринтах, совершенно меня не волнует!

— Значит, они будут контролировать нашу армию… и все остальное?

— О.

— Да, дорогая, — сказал он, — похоже, так оно и будет.

Вглядываясь в ее суровые черты, я пыталась понять, что же я в таком случае натворила.

— Ты была обязана мне сообщить! — сказала она, подходя ко мне еще на шаг.

На лбу его жены появились морщинки.

— О ребенке? — проблеяла я.

— Если такое случится, Канада уже не сможет проводить собственную внешнюю политику, верно?

— Нет, дура! О «Карденио»!

— Боюсь, не очень эффективно. — Он вздохнул. — Мы двигались к этому… уже давно.

— О «Карденио»?

Повисло молчание. Прервав его, Маргарет спросила:

За дверью послышалось тихое щелканье, словно кто-то возился с замком.

— Значит, нам конец, Джейми… конец как независимой стране?

— Это Хренс и Редькинс, — сказала я. — Лучше прыгайте отсюда.

— Этого не будет, пока я премьер-министр, — решительно заявил он. — А также если я смогу все спланировать как хочу. — Он говорил все громче, по мере того как росла его убежденность. — Если наши переговоры с Вашингтоном будут должным образом проведены; если в следующие год-два будут приняты правильные решения; если мы будем сильными, но реалистами; если обе стороны будут действовать с предвидением и целесообразностью — при всех этих условиях для нас еще может быть новое начало. И в конце мы станем сильнее, а не слабее. И приобретем в мире большее влияние, а не меньшее. — Он почувствовал, как Маргарет дотронулась до его локтя, и рассмеялся. — Извини: я, кажется, произнес речь?

— Еще чего! — ответила Хэвишем. — Уходим вместе. Может быть, ты и полная идиотка, но я за тебя отвечаю. Одна беда: четырнадцать футов бетона не так-то легко преодолеть… Придется вычитать нас отсюда. Быстро, дай мне твой Путеводитель!

— Начал произносить. Съешь еще сандвич, Джейми. Хочешь еще кофе?

Он кивнул.

— У меня его отобрали.

— Ты действительно думаешь, что дело может дойти до войны? — наливая мужу кофе, спокойно спросила Маргарет.

Дверь приоткрылась, и вошел Дэррмо-Какер, улыбаясь до ушей.

Прежде чем ответить, он вытянул свое длинное тело, удобнее уселся в кресле и скрестил лежавшие на табурете ноги.

— Надо же! — сказал он. — Стоит только бросить книгопрыгуна в темницу, как тут же появляется второй!

— Да, — спокойно произнес он, — я уверен, что она будет. Но я считаю, что есть неплохой шанс оттянуть ее немного — на год, на два, может быть, даже на три.

Он окинул взглядом свадебное платье Хэвишем и сопоставил факты.

— Бог мой! Неужто… мисс Хэвишем?

— Почему это должно произойти? — Впервые в голосе жены он уловил волнение. — Особенно теперь, когда все знают, что война означает уничтожение всего мира.

В ответ моя наставница выхватила свой пистолетик и выстрелила, не прицеливаясь. Дэррмо-Какер взвизгнул и юркнул за дверь, захлопнув ее за собой.

— Нет, — медленно произнес Джеймс Хоуден, — она не обязательно означает уничтожение. Это заблуждение.

— Нам нужна книга, — мрачно сказала мисс Хэвишем. — Сойдет что угодно, даже техническая инструкция.

Они помолчали, затем он продолжал, тщательно подбирая слова:

— Тут нет ничего, мисс Хэвишем.

Она огляделась по сторонам.

— Ты понимаешь, дорогая, что за стенами этой комнаты, если бы мне задали такой вопрос, моим ответом было бы «нет»? Мне пришлось бы сказать, что война не является неизбежностью, потому что всякий раз, как ты признаешь ее неизбежность, ты как бы сильнее нажимаешь на спусковой крючок уже нацеленного пистолета.

— Ты уверена? Должно же быть хоть что-то!

Маргарет поставила перед ним чашку кофе и сказала:

— Я уже смотрела — пусто!

— В таком случае наверняка разумнее не признаваться в этом — даже себе. Разве не лучше продолжать надеяться?

Мисс Хэвишем подняла бровь и смерила меня взглядом.

— Будь я обычным гражданином, — ответил ее муж, — я, наверное, обманывал бы себя таким образом. Я полагаю, это было бы нетрудно… если не знать того, что происходит в центре событий. Но глава правительства не может позволить себе заниматься самообманом, особенно если он служит народу, который верит ему… как должен верить.

— А ну, девочка, снимай штаны и не переспрашивай «Что?» в своей дерзкой манере! Делай, как приказано!

Он помешал кофе, глотнул, не почувствовав вкуса, и поставил чашку на блюдце.

Я сделала, как приказано, и Хэвишем принялась вертеть мои брюки в руках, явно что-то выискивая.

— Вот! — торжествующе воскликнула она, как вдруг дверь распахнулась и в комнату бросили дымовую шашку.

— Война рано или поздно неизбежна, — медленно произнес Джеймс Хоуден, — потому что она всегда была неизбежна. И всегда будет неизбежна, пока человеческие существа способны ссориться и злиться неизвестно из-за чего. Видишь ли, любая война — это просто ссора одного маленького человечка с другим, помноженная на миллион раз. И чтобы уничтожить войну, надо уничтожить всякое проявление человеческого тщеславия, зависти и злобы. А это невозможно.

Я проследила за взглядом мисс Хэвишем, но заметила только ярлычок с инструкцией по стирке. Видимо, на лице у меня изобразилось недоверие, потому что она с обиженным видом заявила:

— Мне и этого достаточно! — А затем начала читать вслух: — Стирать, вывернув наизнанку, отдельно от других вещей, стирать, вывернув наизнанку, отдельно от других вещей…

— Но если это так, — возразила Маргарет, — то ничего, что стоило бы делать, на свете нет, вообще ничего.



Ее муж отрицательно покачал головой:

Мы вынырнули непонятно где, ощущая резкий запах стирального порошка и перегретого металла. Все вокруг было ослепительно белым и плоским. Я стояла на какой-то прочной поверхности, но вокруг, насколько хватало глаз, простиралось сплошное белое поле — вверху, внизу, слева, справа. Мисс Хэвишем, чье грязное платье на фоне этой белизны казалось еще более ветхим, чем обычно, с недоумением оглядела единственных обитателей этого странного пустынного мира — пять четких картинок размером с садовый навес, стоявших рядком, словно мегалиты. Там красовались схематичное изображение тазика с цифрой «60», силуэт железного утюга, контур барабанной сушилки и еще какие-то обозначения. Я коснулась первой картинки — на ощупь она оказалась теплой и очень уютной, будто сделанная из прессованной ваты.

— Это не так. Стоит выживать, потому что выжить — значит жить, а жизнь — это приключение. — Он повернулся и окинул взглядом жену. — Наша жизнь тоже сплошное приключением. Ты ведь не хотела бы ее изменить?

— Вы говорили о «Карденио», — напомнила я, все еще не понимая, почему она так злится.

— Нет, — ответила Маргарет Хоуден, — наверное, не хотела бы.

— Да-да, «Карденио», — раздраженно откликнулась моя наставница, с интересом рассматривая большие ярлыки с инструкциями по стирке. — Как же это пропавшая пьеса взяла да и вынырнула невесть откуда?

Теперь голос его окреп:

— То есть вы хотите сказать, — наконец дошло до меня, — что это рукопись из Великой библиотеки?

— О, я знаю, что говорят о ядерной войне, — говорят, что она уничтожит все и погасит всякую жизнь. Но если подумать, то ведь подобные предсказания сопровождали появление всякого оружия, начиная с примитивной пушки до аэробомбы. Знаешь ли ты, например, что, когда был изобретен пулемет, кто-то подсчитал, что если двести пулеметов будут стрелять в течение тысячи дней, то они перебьют все население земного шара?

— Конечно, из Библиотеки! Этот безмозглый паяц Ньюхен рассказал о ней только сейчас, и для ее возвращения нам понадобится твоя помощь… Что означают эти штуковины?

— Условные обозначения, показывающие, как правильно стирать, — пояснила я, натягивая брюки.

Маргарет отрицательно покачала головой. А Хоуден продолжал:

— Хм-м, — протянула мисс Хэвишем. — Похоже, нам придется нелегко. Мы внутри ярлычка с инструкцией по стирке. Но в Библиотеке их нет. Надо перепрыгнуть в книгу, в которой они есть. Я могу сделать это и без текста, но мне нужна целевая книга, чтобы знать, куда прыгать. Существует какая-нибудь брошюра о ярлычках с инструкциями по стирке?

— Человеческая раса выжила, пройдя и через другие опасности, в которых логически она должна была бы погибнуть: я знаю лишь о двух — Ледниковом периоде и Потопе. Ядерная война будет ужасна, и если бы я мог, я, наверное, отдал бы жизнь, чтобы ее предотвратить. Но любая война ужасна, хотя все мы умираем лишь однажды и, может быть, легче так уйти, чем известным путем — от стрелы, пущенной в глаз, или на кресте.

— Возможно, — ответила я. — Но я понятия не имею какая. — И тут меня осенило. — А это обязательно должна быть книга о ярлычках?

Хэвишем подняла бровь, я тоже.

— В инструкциях к стиральным машинам всегда имеются такие указатели с объяснениями.

Мы, правда, отбросим назад цивилизацию. Никто это не оспаривает, и, вероятно, снова окажемся в мрачном Средневековье, если может быть что-то более мрачное, чем нынешнее время. Мы, наверное, утратим многое в нашем умении, в том числе умение взрывать атомы, что было бы на какое-то время неплохо.

Мисс Хэвишем задумчиво хмыкнула.

Но полное уничтожение — нет! Я этому не верю! Что-то все-таки выживет, выползет из развалин и начнет все заново. И это самое худшее, что может случиться, Маргарет. Я считаю, что наша сторона — свободный мир — может иметь лучшую участь. Если сейчас мы будем правильно поступать и использовать отведенное нам время.

— А у тебя есть стиральная машина?

При последних словах Джеймс Хоуден поднялся с кресла. Пересек комнату и повернулся.

К счастью, стиральная машина у меня была, и, что еще удачнее, она одна из немногих моих вещей пережила временное разветвление. Я возбужденно закивала.

— И ты намерен использовать его верно… то время, что у нас осталось? — глядя на мужа, тихо спросила Маргарет.

— Отлично. А теперь важный момент: какая у тебя модель?

— Да, — сказал он, — намерен. — Лицо его стало мягче. — Наверное, не следовало мне говорить тебе все это. Я тебя очень расстроил?

— «Гувер Электрон-тысяча»… нет! «Делюкс-восемьсот»… кажется.

— Меня это опечалило. Мир, человечество — назови это как хочешь, — мы имеем столько всего и собираемся все это погубить. — Помолчав, она добавила: — Но ты хотел сказать об этом кому-то.

— Кажется? Тебе кажется? Лучше бы тебе знать наверняка, девочка, или от нас с тобой останутся только имена на Буджуммориале. Ладно. Ты уверена?

Он кивнул.

— Не так много людей, с кем я могу разговаривать в открытую.

— Да, — решительно заявила я. — «Гувер Электрон восемьсот делюкс».

— В таком случае я рада, что ты со мной поделился. — По привычке Маргарет сдвинула в сторону кофейные чашки. — Уже поздно. Ты не думаешь, что пора подниматься наверх?

Она кивнула, положила ладони на изображение тазика и сосредоточилась. Лицо ее покраснело от натуги, она стиснула зубы. Я схватила ее за руку и через несколько мгновений ощутила, как мисс Хэвишем затрясло от перенапряжения, но мы выпрыгнули из ярлычка и оказались в инструкции к стиральной машине «Гувер».

Он отрицательно покачал головой:



— Не сейчас. Но ты иди — я приду позже.

— Не перегибайте сливной шланг, поскольку это может препятствовать сливу воды из машины, — произнес маленький человечек в синем «гуверовском» комбинезоне, стоявший рядом с новенькой стиральной машиной.

По дороге к двери Маргарет остановилась. На шератонском карточном столе лежала кипа бумаг и газетных вырезок, присланных ранее из парламентского кабинета Хоудена. Маргарет взяла тоненькую брошюрку и перевернула.

Мы приземлились в сверкающей чистотой ванной комнате площадью всего десять квадратных футов. Ни окон, ни дверей — только раковина, кафельный пол, краны с горячей и холодной водой и единственная розетка на стене. Вся мебель состояла из кровати в углу, стула, стола и шкафчика.

— Ты же не читаешь такого рода вещи, верно, Джейми?

На обложке значилось: «Звездочет». А вокруг были расположены знаки зодиака.

— Помните: для того чтобы запустить программу, надо повернуть рукоятку выбора режима. Извините, — обратился он к нам. — Меня читают. Через секунду вернусь. Если вы выбрали режим белого нейлона, режим стирки, позволяющий обходиться почти без отглаживания, деликатную стирку или…

— Великий Боже, нет! — Ее муж слегка покраснел. — Ну, иногда я это просматриваю — для развлечения.

— Четверг!.. — простонала мисс Хэвишем, у которой внезапно подогнулись колени, а лицо стало одного цвета с подвенечным платьем. — Это немного…

— Но та пожилая дама, что посылала тебе их, — она ведь умерла?

Я едва успела подхватить ее, прежде чем она упала, и осторожно уложила на маленькую раскладушку.

— Очевидно, кто-то продолжает посылать их. — В голосе Хоудена звучало легкое раздражение. — Трудно выпасть из списка людей, которые что-то посылают.

— Мисс Хэвишем, с вами все в порядке?

— Но это пришло по подписке, — не отступалась Маргарет. — Смотри, подписка была явно возобновлена — это ясно из даты на бирке.

Пожилая леди ободряюще погладила меня по руке, улыбнулась и закрыла глаза. Она явно гордилась собой, но прыжок окончательно лишил ее сил.

— Право же, Маргарет, ну откуда мне знать, каким образом, когда и где подписка была возобновлена? Ты хоть имеешь представление, сколько почты приходит мне за день? Я всю ее не проверяю. Я даже всю ее не вижу. Может быть, кто-то из моих служащих оформил подписку, не сказав мне. Если это тебя волнует, я завтра же ее прекращу.

Я накрыла ее единственным одеялом, села на краешек раскладушки, сняла резинку с волос и почесала голову. При всем моем безграничном доверии к Хэвишем мне все равно было как-то неуютно застрять в инструкции к стиральной машине.

— Не стоит раздражаться, — спокойным тоном произнесла Маргарет, — к тому же это меня нисколько не волнует. Я просто полюбопытствовала. И даже если ты это читаешь, зачем так возбуждаться? Возможно, эта книжечка подскажет тебе, как обойтись с Харви Уоррендером. — И она положила журнал на место. — Так ты уверен, что не хочешь сейчас лечь?

— …пока барабан не начнет вращаться. Ваша машина будет сливать воду, а барабан — вращаться до завершения программы… Привет! — сказал человечек в комбинезоне. — Меня зовут Линяйл. У меня нечасто бывают гости!

— Уверен. Мне нужно многое спланировать, а времени мало.

— Четверг Нонетот, — представилась я, пожимая ему руку. — А это мисс Хэвишем из беллетриции.

К этому она привыкла.

— Господи! — воскликнул мистер Линяйл, потирая сверкающую лысину и задорно улыбаясь. — Из беллетриции, неужели? Тогда вы идете непроторенным путем. Единственный раз… извините… Режим Д: экономичная стирка белья, слабозагрязненных льняных или хлопчатобумажных изделий, линяющих при кипячении… Единственный раз ко мне явились гости, когда мы ввели дополнительную инструкцию по стирке шерстяных тканей, уже месяцев шесть-семь прошло. И куда только время уходит?

— Доброй ночи, дорогой, — сказала она.

Наш хозяин оказался довольно жизнерадостным парнем. Он немного подумал и предложил:

— Чаю хотите?

Поднимаясь по широкой витой лестнице, Маргарет подумала, сколько одиноких вечеров провела она за свою замужнюю жизнь или сколько раз ложилась в постель одна. А впрочем, пожалуй, хорошо, что она никогда их не считала. Особенно в последние годы у Джеймса Хоудена вошло в привычку сидеть допоздна, размышляя о политических проблемах и государственных делах, а когда он ложился в постель, Маргарет обычно уже спала и редко просыпалась. И дело не в том, что она лишалась сексуальной близости, откровенно признавалась она себе, — эта сторона ее жизни была упорядочена и влита в рамки много лет назад. Но женщина ценит, когда в конце дня рядом с ней тепло близкого человека. «В нашем браке было много хорошего, — думала Маргарет, — но было и одиночество».

Я с благодарностью согласилась, и он пошел ставить чайник.

Разговор о войне преисполнил ее необычной печали. Неизбежность войны, полагала она, мужчины приемлют, а женщины — никогда. Воюют мужчины, а не женщины — за редким исключением. Почему так? Не потому ли, что женщины рождены для боли и страданий, а мужчины сами должны создать это для себя? Внезапно ее потянуло к детям — не для того, чтобы их приласкать, а чтобы они приласкали ее. Глаза ее наполнились слезами, и ей захотелось вернуться вниз, попросить, чтобы хоть эту одну ночь она засыпала не одна.

— Так какие новости? — спросил мистер Линяйл, ополаскивая свою единственную чашку. — Когда новые стиральные машины выпустят, не знаете?

— Извините, — ответила я. — Я не в курсе…

Но тут она сказала себе: «Нечего дурить». Джейми постарается проявить доброту, но никогда ее не поймет.

— Мне хотелось бы перейти во что-нибудь поновее. Я начинал с инструкций к пылесосам, но потом меня повысили до «Гуверматик Т-пять тысяч четыре», затем перевели в «Электрон-восемьсот», когда «Гуверматик» устарел. Еще просили заняться «Делюкс-тысяча сто», но я сказал, что лучше дождусь выхода на рынок «Лоджик-тысяча триста».

4

Я окинула комнатку взглядом.

Как только жена ушла, Джеймс Хоуден, продолжая сидеть у огня, который уже не выбрасывал так высоко пламя, дал волю думам. Маргарет сказала правду: разговор с ней принес ему облегчение, и кое-что из сказанного было произнесено вслух впервые. Но теперь настало время все спланировать — не только для бесед в Вашингтоне, но и для выступления перед страной впоследствии.

— А вам не надоедает?

Главным, конечно, было сохранить за собой власть — казалось, судьба требовала этого от него. Но посмотрят ли на это так же и другие? Он надеялся, что посмотрят, но лучше всего быть уверенным. Вот почему — даже в столь позднее время — он должен разработать осторожную внутреннюю политику. Победа на выборах его партии в ближайшие несколько месяцев была жизненно необходима для блага страны.

— Да что вы! — воскликнул Линяйл, наливая кипяток в чашку. — Когда я отслужу десять лет, то получу право работать в инструкциях к любым бытовым приборам: к миксерам, соковыжималкам, микроволновкам. Кто знает, если я буду стараться, меня могут перевести даже в телевизоры и радиоприемники. Таково будущее честолюбивого человека, занятого физическим трудом. Молоко, сахар?

Словно для облегчения, он обратился к менее важным проблемам и мысленно вернулся к инциденту с Харви Уоррендером. Такого нельзя больше допускать. Надо объясниться с Харви, решил он, и желательно завтра. Одно он твердо решил — у правительства не будет больше неприятностей со стороны министерства по делам гражданства и иммиграции.

— Спасибо.

Музыка прекратилась, и он подошел к проигрывателю, чтобы поставить новую пластинку. Он выбрал из коллекции Мантовани пластинку под названием «Бриллианты на века». А по дороге обратно взял журнал, про который говорила ему Маргарет.

Он наклонился ко мне.

То, что он сказал Маргарет, было абсолютной правдой. В его кабинет действительно поступала масса почты, и этот журнал был лишь крошечной ее частицей. Конечно, многие газеты и журналы никогда не попадали к нему, разве что там была какая-то ссылка на него или его фотография. Но вот уже многие годы Милли Фридман складывала в маленькую стопку такие журналы. Он не помнил, чтобы когда-либо просил ее об этом, но и не возражал. Он предполагал, что Милли автоматически возобновляла подписку, когда она кончалась.

— Руководство думает, что только молодежь способна работать в инструкциях к аудио- и видеоаппаратуре, но оно ошибается. Большинство ребят из инструкций к новомодной технике в лучшем случае полгода на плеерах успели проработать до того, как их перевели. Само собой, их ни один покупатель не понимает.

Все это — астрология, оккультные науки и весь фокус-покус — было сущей ерундой, но все-таки интересно увидеть, насколько подвержены такому влиянию другие. Только с такой точки зрения это его и интересовало, хотя почему-то это было трудно объяснить Маргарет.

— Никогда прежде об этом не думала, — призналась я.

Интерес его возник много лет назад в Медисин-Хэт, когда он уже утвердился в юриспруденции и только начинал карьеру политика. Он принял в производство дело бесплатной клиентки, каких было много в те дни, — подсудимая, седая мамаша, обвинялась в воровстве из магазине. Она была столь явно виновата и имела такой длинный список аналогичных проступков, что, казалось, ничего тут не поделаешь — надо признавать факты и просить о снисхождении. Но пожилая женщина, некая миссис Ада Зидер, поступила иначе — ее больше всего заботило, чтобы судебные слушания перенесли на неделю. Хоуден спросил ее, зачем ей это надо.

Мы проболтали еще с полчасика. Он рассказал мне, как начал изучать французский и немецкий, чтобы работать и в иностранных инструкциях, затем признался, что неравнодушен к Табите Симпатика, которая служит в «Кенвуд миксерз». Мы поговорили еще о роли домашней техники в изменении структуры общества и о ее влиянии на женское движение, и тут мисс Хэвишем зашевелилась.

Она сказала: «Да затем, что судья не обвинит меня тогда, глупый ты человек. — И поскольку он нажимал на нее, пояснила: — Я родилась под знаком Стрельца, дорогуша. А будущая неделя очень благоприятна для всех, кто родился под знаком Стрельца. Понял теперь?»

— Компейсон! — пробормотала она во сне. — Лгун, вор, пес…

Не желая огорчать пожилую женщину, он добился того, что слушание было отложено, а потом подал просьбу не считать ее виновной. К его величайшему изумлению, после весьма неубедительной защиты обычно жесткий судья прекратил дело.

— Мисс Хэвишем! — позвала я.

После того дня в суде Хоуден никогда больше не видел старенькую миссис Зидер, а она до самой своей смерти регулярно писала ему, давая советы, как строить свою карьеру исходя из того, что он, как она обнаружила, тоже родился под знаком Стрельца. Он прочитывал ее письма, но мало обращал на них внимания — они просто забавляли его, за исключением одного или двух случаев, когда ее предсказания вроде сбылись. А еще позже пожилая женщина подписала его на астрологический журнал, и когда ее письма перестали приходить, журнал продолжал у него появляться.

Она замолчала и открыла глаза.

Сейчас он открыл номер на разделе, озаглавленном: «Ваш личный гороскоп — с 15 по 30 декабря». На протяжении двух недель каждый день был отмечен советом тем, кто помнит, когда родился. Перейдя к разделу, посвященному завтрашнему дню, то есть двадцать четвертому, Хоуден прочел:

— Нонетот, дитя мое, — прошептала она. — Мне нужно…