– А чтоб я помнил, – ответил я небрежно, входя в роль \"круто навороченного ключа\" по имени Сергей Владимирович.

– Ну-ну, не хочешь – не говори. А вот мне скрывать нечего, сам дурак. Баловался с пистолетом и добаловался, – Сережа чуть качнул загипсованной ногой.

Внешне я остался бесстрастен, как мумия, но внутренне все мое существо возопило: \"Идиот! Как же ты сразу не догадался!? Это же твой клиент из дома моды, тот, которого ты прострелил у дверей!\" Так не бывает. Точнее, почти никогда не бывает. Но раз уж случилось, из этого надо попытаться извлечь пользу. Но какую пользу? Так или иначе, не молчать как истукану.

– Пистолетом!? – Деланно удивился я. Симуляция эмоций далась мне с большим трудом и сопровождалась очередной вспышкой головной боли. – Ты, конечно, хочешь сказать, что работаешь в милиции младшим сержантом, что на днях первый раз после армии увидел пушку, побаловался и прострелил себе ногу, да?

В том, что \"младший сержант милиции\" обидит его до глубины души, я не сомневался ни минуты. И он не преминул обидеться.

– Я хочу знать, как у тебя дела, Кей, – произнес мой друг сенатор.

– Я? Ментом? Да я, если хочешь знать, частный охранник и любую пушку на завтрак жрал, понял?

– Не имею представления.

– Ну как не понять? Можно понять. Лучше бы ты овсянку на завтрак жрал, здоровее был бы сейчас. Коллега, – добавил я издевательски. Пора было показать, кто здесь хозяин.

– Я беспокоюсь о тебе и не позволю, чтобы с тобой что-то случилось. Просто положись на меня. Теперь скажи, как ты себя чувствуешь?

Он молчал, по всей вероятности решая, стоит ли погнать на меня серьезно или стреляный дядя, ради которого освободили койку в комфортабельной двухместной палате, заслуживает более нежного отношения.

– За исключением того, что меня вызывают во Францию, и собираются увольнять, и... – Я хотела было добавить о неприятностях с Люси, но она стояла в дверях.

– Давай по-нормальному, короче, – продолжил я более миролюбиво, с радостью ощущая, как с каждой минутой крепнет мой голос. – Я тоже телохранитель и мне тоже не повезло. Про самострел ты кому-нибудь другому расскажешь, а мне можешь лапшу на уши не вешать…

– Все будет хорошо, – заверил сенатор Лорд.

Дверь в палату стремительно отворилась.

– Как и все остальное, – ответила я.

– Что за треп, больные? – строго спросил мужской голос. Врач в палате как капитан на своем корабле – старше любого, будь он хоть трижды контр-адмирал Советского Союза. Ну а уж скромный следователь Кононов для него и подавно \"больной\". Я, конечно, заткнулся.

– Положись на меня.

– Я всегда так делала.

– Так-так-так, – он придвинул стул и сел подле меня. – На что жалуемся?

– Тебя попросят сделать кое-что, от чего ты будешь отказываться. То, что тебя испугает.

– Меня нелегко испугать, Фрэнк.

Хорош вопросец.

– Вам виднее, – сказал я. – Я же не знаю, что там у меня под этой штукой.

Глава 31

Я легонько постучал по гипсовому корсету.

Марино заехал за мной пятнадцать минут четвертого. Это были безжалостные часы раннего утра, напомнившие мне бессонные дежурства в больнице и начало карьеры, когда приходилось выезжать на вызовы, от которых отказывались все остальные.

– Логично, – согласился врач. – Откуда вам знать?

– Теперь ты имеешь представление, что такое \"собачья смена\", – сказал Марино, ведя машину по обледеневшей дороге.

– Я и так знаю.

На секунду я испугался. Его тон показался мне чересчур отстраненным. Так, наверное, он говорил бы, если бы ампутировал мне обе ноги. Врач, однако, поспешил объясниться.

– Да, но есть разница: тебе не обязательно ездить на вызовы. Можешь послать подчиненного на место преступления, а сама остаться дома. Ты же начальник.

– Коль вы не знаете, я вам расскажу. На самом деле ничего страшного. Пуля не смогла пробить вашу замечательную куртку, вы получили просто очень сильный ушиб, у вас треснули два ребра, синяк на весь левый бок и почти наверняка легкое сотрясение мозга. Которое вы получили уже при падении.

– Знаешь, Марино, я всегда бросаю Люси, когда она во мне нуждается.

Замечательную куртку. Куртка, право, была недурна, тем более, что ее подарила мне Наташа, но скажите на милость, чего в ней такого уж замечательного?

– Говорю тебе, док, она все понимает. Возможно, ей придется ехать в Вашингтон, чтобы предстать перед комиссией и отвечать на всякие дерьмовые вопросы.

– А что куртка? – Наивно осведомился я.

Я не стала говорить о приезде Дороти, так как не хотела беспричинно его злить.

– Ну-ну, не скромничайте, Сергей Владимирович. Мне врач скорой помощи показывал: отличная кожанка с удивительно прочной и эластической прокладкой. Если не ошибаюсь, кевлар одной из последних марок.

– Ты преподаешь в медицинском колледже. Я хочу сказать, что ты настоящий доктор.

Я был, мягко говоря, удивлен, но следовало учитывать присутствие в палате моего \"коллеги\".

– Спасибо.

– А, это… – я небрежно махнул левой рукой. – Пустяки. \"Калашников\" прошил бы ее насквозь.

– Разве ты не можешь поговорить с кем-нибудь из администрации? – спросил он, нажимая на прикуриватель. – Разве не можешь воспользоваться связями, чтобы Люси туда попала?

– В вас, впрочем, стреляли не из \"Калашникова\".

– Пока Джо не в состоянии самостоятельно принимать решения, только семья определяет, кто может навешать Джо, а кто нет.

– А из чего, кстати? – Мне действительно было интересно.

– Хреновы религиозные фанатики. Фашисты от Библии.

– Как я понял из общения со врачом скорой помощи, из \"Макарова\". Он у нас спец. Говорит, раз пуля на конце полусферическая и на глазок имеет калибр миллиметров девять, то \"Макаров\".

– Было время, когда и ты был недалеким человеком с массой предрассудков, – напомнила я. – Мне кажется, ты много рассуждал о \"голубых\" и однополой любви. Мне даже не хочется повторять некоторые твои слова.

– Да. Ну на самом-то деле я так не думал.

Как я устал от \"Макаровых\"! Рубину – из \"Макарова\", сам я всю жизнь хожу с \"Макаровым\", и сейчас тоже \"Макаров\". Впрочем, \"Магнум\" или \"Беретту\" или, упаси Господь, \"Смит и Вессон\", я бы не пережил.

На частном аэродроме было холодно, ледяной ветер с силой обрушился на нас, как только мы вышли, чтобы забрать вещи из багажника. Нас встретили два неразговорчивых пилота, открывших ворота и проводивших нас к небольшому реактивному самолету, к которому был прицеплен тягач. На одном из сидений лежал толстый конверт из плотной бумаги на мое имя. Мы взлетели в ясную холодную ночь, я выключила освещение в пассажирском салоне и спала, пока мы не приземлились на аэродроме Тетерборо в штате Нью-Джерси.

– Так на что все-таки жалуетесь? Что болит? – Спросил врач, не дождавшись от меня никакой реакции.

К самолету мягко подъехал \"форд-иксплорер\", и мы спустились по металлической лестнице. Шел снег, снежинки кололи лицо.

– Бок болит. Правый. Голова. Здесь и здесь. Подташнивает, извините. И есть очень хочется.

– Копы. – Марино кивнул в сторону \"иксплорера\", остановившегося рядом с самолетом.

– Да, сотрясение, как я и думал. Вас не знобит?

– Откуда ты знаешь?

Я постарался внимательно прислушаться к своему организму.

– Я всегда все знаю.

– Н-нет. Нет, – наконец заключил я.

Водитель был в джинсах и кожаной куртке, выглядел так, словно повидал в жизни все и был счастлив подвезти нас. Он уложил наши вещи в багажник. Марино сел впереди, и они с водителем принялись рассказывать друг другу истории, потому что водитель оказался из нью-йоркского полицейского управления, где Марино в свое время работал. Я в полудреме то слушала их разговор, то засыпала.

– Отлично. Сейчас померяем температуру, сделаем вам пару укольчиков, энцефалограмму, покормим и можете отдыхать дальше. Меня зовут Владислав Николаевич и в ближайшую неделю мы будем видеться ежедневно, так что привыкайте.

– ...Адамс из детективного отдела позвонил около одиннадцати. Наверное, Интерпол добрался до него первым. Не знал, что он был с ними связан.

– Неделю?!

– Да ну. – Голос Марино звучал сонно и приглушенно. – Бьюсь об заклад, какой-нибудь придурок...

– Ну а что вы хотели? – Строго спросил этот самый Николаевич. – Вам еще очень и очень повезло. На голове-то у вас, небось, куртки не было.

– Нет. Он нормальный...

После этого он потерял ко мне всякий интерес и занялся Сережей, а ко мне приблизилась медсестра и, делая вид, что ей совершенно безразличен такой красивый, молодой и отважный мужик, как я, попросила перевернуться на спину и подставить ей мой молодой и красивый зад.

Я дремала, мимо проносились огни большого города, и я снова почувствовала боль утраты.

***

– ...однажды вечером так набрался, что, когда проснулся на следующее утро, не помнил, где оставил машину и целы ли кредитки. Я попросил разбудить меня...

14 мая, 13.27

До этого я летала на сверхзвуковом самолете только один раз, с Бентоном. Вспомнила его, прижимающегося ко мне, нестерпимый жар в моей груди, касающейся его, когда мы сидели в маленьких серых креслах, пили французское вино и смотрели на банки с черной икрой, которую не собирались есть.



Вспомнила, как мы обменивались обидными словами и наша ссора обернулась сумасшедшей любовной близостью в лондонской квартире около американского посольства. Наверное, Дороти была права. Возможно, я слишком глубоко хранила свои чувства и не была такой открытой, как хотелось бы. Но она ошибалась насчет Бентона. Он всегда был сильным и горячим мужчиной.

Сережа был отправлен на процедуры. Все необходимые процедуры надо мной были произведены на месте и, строго-настрого запретив мне вставать, читать, болтать и волноваться, сестра удалилась, пообещав через полчаса подать мне обед в постель. А что, неплохо. Обед в постель. Приносит милая девушка. После знакомства с Наташей я снова стал обращать внимание на женщин. Сравнение, увы, было не в их пользу, но после того как она чуть было не вышибла мне вчера вечером мозги, я подумал, не стоит ли пересмотреть свои взгляды. Впрочем, куртку с кевларовой начинкой подарила она же. Да и зачем ей вообще было в меня стрелять?

– Доктор Скарпетта?

Голова болела и думалось из рук вон плохо. Я решил, что до прихода сестры лучше немного поспать, но не тут-то было. В палату вошел невысокий, но толстый призрак, отгородившийся от внешнего мира пышным импортным букетом бог весть каких цветов.

Мужской голос вернул меня к жизни.

– Здорово, Володя, – сказал он дружелюбно и я, постепенно признавая в посетителе Глеба Георгиевича Булавина, ошалело ответил:

– Приехали, – сказал водитель, глядя на меня в зеркало заднего вида.

– Здравствуйте, товарищ полковник.

Я потерла ладонями лицо и подавила зевок. Здесь ветер был сильнее, температура ниже. Я сама зарегистрировалась у стойки \"Эр Франс\", поскольку не верила, что Марино может оформить билеты и паспорта или даже найти выход на посадку, не выставив себя полным дураком. Рейс отправлялся через полтора часа, и как только я уселась в зале ожидания, снова почувствовала себя обессиленной. Глаза смыкались сами собой. Марино ощущал благоговейный восторг.

– Отставить \"товарищ полковник\", за глаза ведь кличете меня Глебом Георгиевичем…

– Посмотри туда, – слишком громко прошептал он. – В баре негде присесть. Вон тот парень пьет пиво, а времени-то всего семь часов утра.

Это я уже слышал. Похоже, я снова у Булавина в фаворе.

Марино воспринял это как пример для подражания.

– Присесть позволишь? – Спросил он, бережно возлагая на тумбочку рядом со мной свой заморский букет.

– Тебе что-нибудь принести? – спросил он. – Хочешь газету?

– О чем речь, Глеб Георгиевич? Присаживайтесь, чувствуйте себя как дома, – сказал я довольно развязно, потому что мне, по большому счету, было на все наплевать.

– В настоящий момент мне наплевать на мировые проблемы. – Мне хотелось, чтобы он оставил меня в покое.

– Ну что, Володя? Ты теперь у нас в раненых героях. Пол-управления к тебе в гости вострится. Ну а мне, старику, от молодежи отставать как-то неудобно. Хоть в этом ее опередить удалось.

Он вернулся с двумя тарелками, на которых высилась горы плюшек, сыра и крекеров. Под мышкой он держал банку \"Хайнекена\".

– Спасибо, Глеб Георгиевич.

– Ты знаешь, – сказал он, ставя тарелку на соседний кофейный столик, – оказывается, во Франции уже почти три часа дня.

Да не мути ты уже. Говори, зачем приперся.

Он открыл банку пива.

Булавин некоторое время помолчал, глядя куда-то в окно, которого я, лежа на спине, естественно не видел.

– Они смешивают шампанское с апельсиновым соком; ты когда-нибудь слышала об этом? Я почти уверен, вон там сидит какая-то знаменитость. На ней солнечные очки, и все на нее смотрят.

– Бухгалтера твоего шлепнули, – наконец сказал он.

Мне было все равно.

Не могу сказать, что меня это сильно огорчало. Его, похоже, тоже. Но со смертью бухгалтера исчезала возможность прижать хвост Сапегина. Меня это огорчало. Его – не знаю.

– Парень рядом с ней тоже выглядит знакомо, похож на Мэла Брукса.

– Как? – Спросил я для приличия, хотя прекрасно понимал, как. Из \"Макарова\", разумеется, из того же, из которого первый раз пальнули в меня.

– Женщина в солнечных очках напоминает Энн Бенкрофт? – пробормотала я.

– Качественно, – заверил Булавин. – Два раза в голову, два раза в грудь.

– Да!

– Кто? – Спросил я опять же для приличия, хотя не сомневался в том, что это была Наташа.

– Тогда это Мэл Брукс.

– Кто-кто. Вот ты мне и расскажи – кто. – Сердито сказал Булавин.

На нас посматривали другие пассажиры, одетые гораздо дороже, чем мы. Один мужчина шуршал газетой \"Монд\" и прихлебывал эспрессо.

– Видите ли, Глеб Георгиевич…

Я вкратце изложил ему события вчерашнего вечера, не умолчав ни о чем, кроме того, что стреляла Наташа. По этому поводу я, не моргнув глазом, сообщил, что было очень темно и после первой же пули, которая досталась мне, потерял сознание. И это была чистейшая правда.

– Я видел ее в \"Выпускнике\". Помнишь этот фильм? – спросил Марино.

– М-да, Володя… – протянул Булавин. – Нехорошо получается. Он вроде бы и убийца Рубиной, но его письменных показаний у нас нет, ни черта у нас нет, сплошная неясность. И связь его с Сапегиным какая-то невнятная. И контрабанда эта китайская тоже… Но, – вздернул брови Булавин, – черт с ним, с бухгалтером. Пусть его делом Золотарев занимается. А вот что мне делать с тобой?

Я полностью проснулась и жалела, что здесь негде спрятаться.

Хорош вопросец. Если бы не боль в правом боку, я бы с удовольствием пожал плечами.

– Я об этом мечтал. Черт побери. Вроде как молоденькая школьная учительница после уроков проводит с тобой дополнительные занятия. А ты ерзаешь и не можешь сосредоточиться.

– В каком смысле, Глеб Георгиевич? – Спросил я в свою очередь.

– Вон стоит \"конкорд\", на котором мы полетим, – показала я.

– В самом что ни на есть прямом. Ты ведь гулял по кабакам как частное лицо?

– Как жалко, что я не взял с собой фотоаппарат.

– Да, – согласился я, не понимая, к чему он клонит.

Он отпил очередной глоток пива.

– И в больнице ты оказался как частное лицо, Сергей Владимирович, – Булавин хитро подмигнул. – Сосед у тебя, кстати, интересный, заметил?

– Пойди купи, – предложила я.

– Ничего парень, – согласился я совершенно нейтральным тоном.

– Думаешь, здесь продаются одноразовые фотокамеры-\"мыльницы\"?

– Ну так, пожалуй, и лежи здесь спокойненько, как частное лицо. Полечишься, поправишься, Золотарев потихоньку закончит дело, ты вернешься из отпуска и все будет хорошо. Лады?

– Только французские.

– Лады, – согласился я. Хотелось бы мне знать, что я принципе мог сказать Булавину, кроме как \"лады\". \"О\'кей\" еще мог сказать.

Он немного подумал, потом как-то странно посмотрел на меня и пробормотал:

– А вообще ты молодцом. И Наташа твоя молодцом. Какую куртку пошила! – Восхитился Булавин, вставая. – Не знаешь, сколько стоит, может, всему Управлению такие заказать?

– Сейчас вернусь.

– Хорошая мысль, Глеб Георгиевич, – опять же согласился я. Общение с Булавиным всегда представляет собой игру в одни, причем отнюдь не в его, ворота.

Разумеется, Марино оставил билет и паспорт в кармане куртки, которую положил на спинку кресла, и когда объявили посадку, я получила по пейджеру срочное текстовое сообщение, что его не пускают обратно в зал ожидания. Он ждал у стойки с красным от гнева лицом, рядом стоял охранник.

– Ну ладно, Володя, бывай.

– До свидания, Глеб Георгиевич, – с облегчением попрощался я.

– Извините, – сказала я, передавая служащему аэропорта паспорт и билет Марино. – Давай не будем портить себе путешествие, – произнесла я тихо, когда мы шли через зал ожидания к самолету вслед за остальными пассажирами.

***

– Я говорил им, что пойду возьму документы. Банда французских недоумков. Если бы они разговаривали по-английски как полагается, этого дерьма не случилось бы.

14 мая, 17.22

Наши места находились рядом, но, к счастью, салон оказался полупустым и я пересела через проход от Марино. Он воспринял это как личное оскорбление, пока я не поделилась с ним половинкой курицы с лимонным соком, рулетом с ванильным муссом и шоколадками. Не знаю, сколько пива выпил Марино, но пока мы летели со сверхзвуковой скоростью, он часто вставал и по узкому проходу направлялся в конец салона. Мы прибыли в аэропорт Шарль де Голль в шесть двадцать пополудни.



У терминала нас ждал темно-синий \"мерседес\", и Марино попытался завести разговор с водителем, который не разрешил сесть ему на переднее сиденье и не обращал на него никакого внимания. Марино мрачно курил в окно, позволяя врываться в салон холодному воздуху. Долгая дорога мимо убогих домов, раскрашенных граффити, и сортировочных станций привела нас в залитый светом современный город. Великие корпоративные боги \"Герц\", \"Хонда\", \"Текникс\" и \"Тошиба\" взирали на нас в сиянии олимпийских высот.

Кононов закрыл глаза. Цветные круги как в калейдоскопе. Открыл глаза. Сережа крутит ручку настройки переносного телевизора. Закрыл глаза и погрузился в забытье, населенное призраками смоличей, сапегиных и длинноногими брюнетками, в которых было нетрудно признать Наташу Воробьеву. Кононову казалось, что в его правый висок вбит стальной гвоздь, сдвинувший все извилины с их привычных мест. Кто-то распахнул дверь в палату. Или это только кажется? Кононов продолжал лежать неподвижно.

– Черт побери, это как в Чикаго, – пожаловался Марино. – Как-то странно себя чувствуешь.

– Сказывается разница во времени.

– Сергей Владимирович, вам цветы принесли, – Кононов узнал голос медсестры и поднял тяжелые, словно бы налитые свинцом веки.

– Я был на западном побережье, но так себя не чувствовал.

Сестра, вертя задом, подошла к кровати Кононова и положила на тумбочку запаянный в целлофан букет. Небольшой и нездешний. Внутри целлофана, на распустившихся чашечках каких-то неведомых Кононову асфоделей покоилась записка. \"Цветы из Голландии, адрес такой-то\" – оповещала бирка, налепленная на целлофан.

– Здесь большая разница во времени, – сказала я.

– По-моему, это из-за того, что мы очень быстро летели, – продолжал говорить он. – Подумай, ты выглядываешь из маленького иллюминатора, как будто сидишь в космическом корабле. Ты даже видишь чертов горизонт. На такой высоте нет облаков, невозможно дышать, а температура, наверное, сорок градусов ниже нуля. Ни птиц, ни обычных самолетов – ничего.

Кононов приподнялся на подушках. Даже не взглянув на цветы, он разорвал обертку, достал сложенную вчетверо записку. Ее чтение он начал с конца. \"Любящая тебя Наташа\". Это хорошо. Превозмогая головокружение, Кононов прочел и остальное. Три раза, благо читать было особо нечего.

Полицейский в бело-голубом \"ситроене\" с красными полосами остановил нарушителя скоростного режима напротив здания Банка Франции. На бульваре Капуцинов магазинчики превратились в модные бутики для самых богатых, и я вспомнила, что забыла узнать обменный курс.

\"Миленький, я желаю тебе скорейшего выздоровления. Надеюсь, ты будешь меня охранять во время гастролей в Арабских Эмиратах. Сегодня меня не пустили, надеюсь увидеть тебя при первой же возможности. Мысленно с тобой, любящая тебя Наташа.\"

– Потому-то мне опять хочется есть, – продолжал Марино свои научные размышления. – При такой скорости увеличивается обмен веществ. Подумай, сколько потрачено калорий. С тех пор как мы прошли таможню, я ничего не чувствую, а ты? Ни опьянения, ни насыщения – ничего.

Гастроли в Арабских эмиратах… мысленно с тобой… Не пустили… И ни слова о Смоличе. Ни слова о курточке с кевларовой подкладочкой. Ни о чем!

Город был почти не украшен к Рождеству, даже в центре. Парижане растягивали скромные гирлянды и вывешивали еловые ветки перед своими бистро и магазинчиками, но пока нам не встретился ни один Санта-Клаус за исключением надувного в аэропорту, который раскачивал руками, как будто делал зарядку. Немного больше праздник ощущался в мраморном холле \"Гранд-отеля\", в который нас привезли: он был украшен рождественскими венками и елями.

Кононов отложил записку и попросил медсестру пристроить букет, что она и сделала.

– Господи Иисусе, – пробормотал Марино, оглядывая колонны и огромные люстры. – Как по-твоему, сколько стоит номер в этом заведении?

– Ты, Сергей Владимирович, прямо как новобрачная, весь в цветах, – рассуждал вслух его новоявленный тезка, указывая на булавинский букет и подразумевая наташин.

Музыкальная трель телефонных звонков не умолкала, очередь у стойки портье наводила грусть. Повсюду стояли чемоданы и сумки, и я с растущим унынием поняла, что регистрировалась только что прибывшая группа туристов.

– Твоя правда, – буркнул Кононов.

– Знаешь что, док? – произнес Марино. – Здесь я вряд ли смогу позволить себе даже кружку пива.

Но тут же пожалел, что буркнул. Нужно быть полюбезнее, если хочешь, чтобы с тобой делились новостями и откровенничали. Начать откровенничать нужно первым. Записка Наташи тоже может пригодиться. Особенно полезно то малопонятное место, где идет речь об Арабских Эмиратах.

– Если вообще доберешься до бара, – ответила я. – Похоже, мы пробудем здесь всю ночь.

– Вот, полюбуйся-ка, – уже гораздо более дружелюбно предложил Кононов, протягивая соседу только что прочитанное наташино послание.

Как только я это сказала, кто-то дотронулся до моей руки, и я увидела подошедшего к нам улыбающегося человека в темном костюме.

– Это еще что такое? – Оживился тот, разворачивая сложенный вчетверо лист.

– Мадам Скарпетта, мсье Марино? – Он жестом позвал нас за собой. – Простите, но я только что вас заметил. Меня зовут Иван. Вы уже зарегистрированы. Прошу вас, я покажу ваши комнаты.

– Пас вчера одну бабу, певицу, потом началась стрелянина, сам видишь. Это от нее цветочки.

Я не могла определить его акцент, но он определенно не был французом. Он провел нас через холл к зеркальным лифтам, отделанным медью, и нажал кнопку третьего этажа.

Сережа с интересом прочитал записку, ухмыльнулся и заключил.

– Откуда вы? – спросила я.

– А она тебя, видать, за пацана не держит!

– Ниоткуда конкретно, но живу в Париже много лет.

– Ясное дело, – подтвердил Кононов, уже вполне освоившийся в роли телохранителя и \"навороченного ключа\".

Мы прошли за ним по длинному коридору к соседним, но не смежным комнатам. Меня немного обеспокоило то, что там уже находился багаж.

– И много она тебе платит? – Второй вопрос явно был близок сережиной меркантильной природе.

– Если что-нибудь потребуется, вызывайте лично меня, – сказал Иван. – Лучше, если вы будете есть в кафе, для вас приготовлен столик. Но, разумеется, еду можно заказать и в номер.

– В том-то и дело, что немного. В Эмираты сама поедет с такими делами… – сказал Кононов с напускной злобой.

Он быстро повернулся и вышел, прежде чем я успела дать чаевые. Мы с Марино стояли в дверях своих комнат, оглядывая обстановку.

Сережа понимающе покачал головой. Он, как и большинство, жил по правилу \"денег много не бывает\".

– Это меня нервирует, – заметил он. – Не люблю эти дурацкие игры в секретных агентов. Откуда мы знаем, кто он? Спорю, он даже не работает в этом отеле.

– Если честно, я и раньше все время подумывал от нее дернуть, а теперь уже просто уверен, что так и надо. Только пока не понятно куда.

– Марино, давай не будем обсуждать наши дела в коридоре, – тихо проговорила я, почувствовав, что, если немедленно не избавлюсь от него, могу сойти с ума.

– А что, ничего не предлагали стоящего?

– Предлагали, – Кононов задумчиво приподнялся на локте. – Вот Костик из \"Евтотура\", ты его случайно не знаешь? С серьгой такой.

– Когда ты захочешь поесть?

– Костик? – На лице Сережи засияла радостная улыбка. – Конечно, кто ж Костяныча-то не знает. Это мой кореш, мы с ним прошлым летом вместе по Крыму колесили на его тачке.

– Так его шеф мне предлагал один грузик до Румынии проводить. Не жадничал. Я уж было согласился. Но это, сам понимаешь, уже завтра, а мне еще неделю здесь кантоваться.

– Я зайду к тебе в номер, – пообещала я.

– Не знаю, может с тобой он и не жадничал, а мне когда предлагали, то некрасиво жлобились. За каждый бакс приходилось глотку драть, – обиженно ответствовал Сережа.

– Давай, а то я сильно проголодался.

\"Работает!\" – словно естествоиспытатель, соорудивший хитрое устройство, которое наконец-то завелось и поехало, радовался Кононов. Сережа щебетал соловьем. Все-то он знает. И \"Евротур\", и Сапегина, и все прочее. Одного не знает – во сколько конкретно планируется отправка \"китайской старины\" в земли румынские.

– Почему бы тебе не сходить в кафе, Марино? – предложила я, молясь, чтобы он согласился. – А я перекушу позже.

– Так ты, я понял, тоже пролетаешь? – Поинтересовался Кононов.

– Нет, по-моему, нам нужно держаться вместе, док.

– Пролетаю, – с грустью вздохнул Сережа. – Хороший из меня сопровождающий со стреляной ногой. А до послезавтра она никак не отлыгает.

Я вошла в комнату, закрыла дверь и с изумлением обнаружила, что чемодан распакован, вещи аккуратно разложены по ящикам. Брюки, рубашки и костюм висели в шкафу, туалетные принадлежности сложены в ряд на полочке в ванной. И тут же зазвонил мой телефон. У меня не было ни малейшего сомнения насчет личности звонившего.

Хорошее слово \"отлыгает\" – отметил про себя Кононов. Но сейчас было главное не это.

– В чем дело? – спросила я.

– До послезавтра? – переспросил Кононов, щурясь, как будто от сильной боли в голове. – А не до завтра?

– Они залезли в мои вещи и все разложили! – проревел Марино, как включенное на полную мощность радио. – Все, с меня довольно. Мне не нравится, когда копаются в моих чемоданах. Какого дьявола они себе позволяют? Это французский обычай или что? Въезжаешь в роскошный отель, а там обшаривают твой багаж.

– Да нет, мужик, ты что-то путаешь, наверное сильно все-таки головой ударился. Это дельце точно планировалось шестнадцатого, а сегодня только четырнадцатое. Я точно помню, шестнадцатого числа у каких-то там модистов будет погрузка.

– Нет, это не французский обычай, – сказала я.

– А-а, – играл Кононов, – а я-то думал, сегодня уже пятнадцатое.

– Тогда обычай Интерпола, – парировал он.

– Вот видишь, а еще притворяешься тут здоровым, – заржал Сережа.

– Позвоню тебе позже.

– То-то и оно.

На столе стояла корзина с фруктами и бутылка вина. Я порезала апельсин и налила фужер мерло. Отодвинула тяжелые занавески и стала наблюдать, как люди в вечерних платьях садятся в дорогие автомобили. Роскошные скульптуры на старом здании Оперы на другой стороне улицы гордо выставляли напоказ свое золотое великолепие, на крышах темной щетиной топорщились колпаки дымоходов. Я почувствовала тревогу, одиночество и обиду за навязчивое внимание.

Кононов был доволен собой. Точная дата отправки китайской контрабанды, о которой говорил Смолич, теперь была выяснена. Место погрузки – тоже. Итак, снова дом моды \"Натали\". На сей раз в другом контексте. Как бы там не ржал Сережа, свою миссию он выполнил, даже сам не ведая об этом.

Они поговорили еще четверть часа о фиктивных общих знакомых.

Я долго лежала в ванне, думая, не стоит ли предоставить Марино самому себе на остаток вечера, но возобладали правила приличия. До этого он никогда не был в Европе, тем более в Париже, а если совсем честно, я боялась оставить его одного. Набрала его номер и спросила, не хочет ли он заказать легкий ужин. Марино выбрал пиццу, несмотря на предупреждение, что в Париже ее не готовят, и обшарил мой мини-бар в поисках пива. Я заказала устриц на половинке раковин и ничего больше и притушила свет, поскольку достаточно устала за этот день.

Их общение было резко прервано разъяренной медсестрой, принесшей шприцы и ампулы, которые тут же были вколоты в вены и зады обоих героев преступного мира. Кононов предложил посмотреть телек. Когда на экране появилась заставка ОРТ, Кононов закрыл глаза и тут же заснул. Но ненадолго. Нужно было совершить важный телефонный звонок. А сделать это в его положении неходящего больного было не так-то просто. Видимо, из разряда неходячих придется перейти в разряд ковыляющих.

– Вот я о чем думал, – сказал он после того, как принесли ужин. – Мне не хочется поднимать этот вопрос, док, но у меня возникает чертовски странное чувство. – Он откусил кусок пиццы. – Я хочу сказать... Мне интересно, может быть, ты ощущаешь то же самое.

***

Я положила вилку на стол. За окном сверкали огни города, и даже в полумраке я видела, что он боится.

14 мая, 18.58

– Не имею понятия, о чем ты говоришь, – ответила я и протянула руку к вину.



– Ладно, я считаю, что нам нужно кое о чем крепко подумать.

Кононов проспал не более двух часов – в пользу этого говорили цифры на электронном табло, стоявшем на тумбочке. Позвонить. Самое время позвонить. Вечер в полном смысле этого выражения подкрался незаметно, как это обычно бывает в больницах. Жуткое головокружение и колотье в правом боку – вот первое, что он почувствовал, предпринимая попытку встать с кровати. Но встать было необходимо, поэтому о боли пришлось временно забыть.

Мне не хотелось его слушать.

– Смотри, сперва тебе привозит это письмо сенатор Соединенных Штатов, который заодно оказывается председателем юридического комитета, а это означает, что он такой же могущественный человек в федеральных правоохранительных органах, как самый большой начальник из правительства. Я хочу сказать, он знает все, что делается в Секретной службе, БАТ, ФБР и прочем дерьме.

Кононов приблизительно знал здешние порядки – когда-то ему не раз приходилось навещать вылеживавшего свое пулевое ранение товарища, ныне, к сожалению, покойного, и Кононов еще с тех времен помнил, что где-то в районе семи у медсестер и врачей пересменка, а у больных ужин. У тех же, кто ужинать не желает – свободных пол-часа, в течение которых можно делать что угодно и не исполнять никаких предписаний. Курить в палатах, разгуливать по территории больницы, открывать окна и, конечно же, звонить по телефону. На эти пол-часа свободы Кононов, которому не разрешалось пока вставать, и рассчитывал.

В моей голове раздался тревожный сигнал.

– Ну ты мощный мужик, – послышался с соседней кровати одобрительный голос тезки.

– Ты должна признать, что сенатор Лорд очень удачно выбрал время для доставки тебе письма от Бентона, учитывая, что нас с тобой нежданно-негаданно отправляют в Интерпол.

Кононов промычал в ответ что-то невнятное.

– Давай не будем об этом, – прервала я, в то время как внутри что-то сжалось, а сердце заколотилось.

– Ты далеко это намылился?

– Ты должна меня выслушать, док. В письме Бентон просит тебя перестать горевать, пишет, что все хорошо и он знает, чем ты занимаешься в этот момент...

– Пойду прогуляюсь, – Кононов, нацепив больничные тапочки без задников, заковылял к выходу из палаты.

– Прекрати, – громко сказала я и швырнула салфетку на стол. Меня переполняли эмоции, я была готова взорваться.

– А если доктора спросят, что сказать? – не унимался Сережа.

– Нужно смотреть фактам в лицо. – Марино тоже повысил голос. – Откуда ты знаешь... Я хочу сказать, правда ли письмо написано несколько лет назад? Что, если оно написано недавно?..

– Скажи, что в два нуля пошел.

– Нет! Как ты смеешь! – воскликнула я, и мои глаза наполнились слезами.

– Ладно. Ну смотри, а то по шапке как получишь! Здесь сестры такие строгие!

Я резко встала из-за стола и потребовала:

– Разберемся, – медленно резюмировал Кононов, который старательно делал вид, будто каждое слово дается ему с огромным трудом.

– Уходи! Мне не нужны твои проклятые теории. Чего ты добиваешься? Хочешь, чтобы я опять пережила весь этот ад? Чтобы я надеялась на чудо после того, как едва свыклась с правдой? Убирайся из моей комнаты.

Кононов медленно приоткрыл дверь и глянул в коридор. Никого. За столиком дежурной медсестры пусто. Из ординаторской доносятся отголоски чьей-то беседы. Кононов заковылял к выходу из отделения.

Марино оттолкнул стул так, что тот опрокинулся, вскочил и схватил со стола пачку своих сигарет.

Плотно закрыв дверь отделения, Кононов вышел на лестницу, служившую одновременно и \"курительной комнатой\" для врачей и больных, и узлом связи для всех кому не лень. На каждом лестничном пролете красовался телефон-автомат. Из соображений конспирации и собственной безнаказанности в роли больного, Кононов, держась правой рукой за перила, а второй поглаживая гипсовый корсет, под которым бушевала боль, спустился на один этаж. Этот спуск дался ему с трудом и Кононову совсем не хотелось думать о предстоящем подъеме.

– А если он все еще жив? – Он тоже почти кричал. – Ты же не знаешь наверняка, жив он или мертв. Может, он исчез на некоторое время из-за какой-нибудь заварушки в БАТ, ФБР, Интерполе или чертовом НАСА.

К счастью, у телефона не было никого. Ужин. Пересменка. Удачное стечение обстоятельств.

Я схватила бокал с вином, руки тряслись так, что я чуть не пролила его. Я опять находилась на грани срыва. Марино мерил шагами комнату и яростно жестикулировал с сигаретой в руке.

Кононов набрал домашний номер телефона майора Шумеева. Целая серия безнадежно длинных гудков. Неужели весь этот вояж был предпринят впустую? Кононов еще раз набрал номер. Он ждал не менее двух минут и его терпение было вознаграждено. Трубку взял сам Шумеев – гроза организованной преступности города. Ходячая база данных по мафиози и групповым правонарушениям.

– Ты же не знаешь этого точно, – повторил он. – Все, что ты видела, – это черные обугленные останки в сгоревшей вонючей дыре. И часы, похожие на его. Ну и что из этого?!

– Андрюха? – Кононов старался говорить как можно бодрее.

– Ты сукин сын! – воскликнула я. – Ты проклятый сукин сын! После всего, что мне пришлось пережить, тебе нужно было...

– А-а, больной? Только ввалился. Я еще на лестничной клетке услышал, как ты, Владимир Андреевич, трезвонишь. Ну как ты? Как здоровьечко?

– Ты не единственная, которой пришлось переживать его смерть. Знаешь, если ты с ним спала, это еще не означает, что ты его хренова владелица.

– Средне, Андрюха, средне. Ребрышки поломаны, легкое барахлит, сотрясение мозга. Но я, собственно, не за этим звоню. Я тут всего на минуту смылся из палаты…

Я сделала несколько шагов вперед, но вовремя удержалась от того, чтобы дать ему пощечину.

– Я понимаю, что не за этим, – майор Шумеев сделал выжидающую паузу.

– О Господи, – простонала я, глядя в его удивленные глаза. – О Господи!

– Я располагаю важной информацией, которая может тебе пригодиться. Помнишь, я к тебе на днях заходил и мы беседовали о таких двух фирмах подозрительных?

– Помню, как же, как же. У меня с головой все в порядке. О \"Евротуре\" и, кажется, о доме моды. Мелкие жулики.

Я вспомнила рассказ Люси о том, как она била Джо, и отошла от него. Он повернулся к окну и закурил. В комнате повисла мрачная тишина. Я прислонилась головой к стене и закрыла глаза. Я никогда в жизни не была так близка к тому, чтобы ударить человека, тем более человека, которого знала и любила.

Клеймо \"мелкие жулики\" было излюбленным в лексиконе майора Шумеева. Оно было и ругательством, и наименованием, и междометием. По мнению Шумеева, вся организованная преступность состояла из \"мелких жуликов\" и никакие сногсшибательные факты, никакие беспрецедентные хищения не могли заставить Шумеева хотя бы один раз оговориться и сказать вместо \"мелкие\" – \"крупные\".

– Ницше был прав, – тихо сказала я обреченно. – Будь осторожна в выборе врага, потому что скорее всего ты станешь таким, как он.

– Мелкие-то они мелкие. Но не совсем. Короче говоря, шестнадцатого числа с черного хода дома моды отправляется фура со всяким коллекционным шмотьем. По моим данным, в ней будет припрятано немеряное количество китайских древностей.

– Прости меня, – только и сказал Марино.