— Внук?
На лицо графа вернулся исчезнувший было интерес.
— Рассказывай. Если не врешь — отпущу. Слово даю.
— Мне и так помирать скоро. Внука моего пожалейте! Не виноват он!
— Как это — не виноват?! Сама сказала…
Граф д’Ориоль нахмурился.
— Сказала, господин. Реми без злого умысла… одержимый он…
Как ни странно, младший сын герцога сразу поверил старой кликуше. Ни на миг не усомнился в ее словах. И слово свое сдержал. К вечеру женщину отпустили; даже принесли официальные извинения.
А через день-два к ней явились гости.
— Гордись, старуха! — рассмеялся д’Ориоль, за спиной которого, радуясь потехе, веселилась свита. — Беру твоего внука в шуты. Великая честь для вас обоих. Ну, где мой дурак? Показывай!
— Извините, судари мои…
Кликуша встала и быстро покинула балкон. Через минуту она появилась во дворе, где сразу направилась к Кудлачу. Оттащив собаку к будке, Франческа укоротила цепь. Теперь пес не мог отойти от будки дальше, чем на пару шагов. Впрочем, он и не стремился: дрых без задних ног.
Оба мага, замолчав, следили за действиями хозяйки. Теперь и они слышали шум, приближавшийся к дому. Топот копыт, ржание коней, веселый гомон наездников. По чью душу спешат гости, Мускулюс не знал. Стражники на скамейке тоже всполошились, взялись за алебарды — но остыли, едва заметив пришельцев.
— Открывай ворота!
С десяток всадников гарцевали на улице, перебрасываясь шутками. Вельможа, приказавший открыть ворота, был молод и носил траур. Впрочем, то количество золота и драгоценных камней, которое он нацепил на себя, любой траур превращало в праздник. А белое перо на шляпе и вовсе говорило само за себя.
Подкрутив усы, щеголь с нетерпением заорал:
— Кому велено? Живо, ротозеи!
— Добро пожаловать, ваше сиятельство!.. — Стражники бегом кинулись отворять. — Милости просим…
— Милости просим! — вторила им Франческа, низко кланяясь.
«Граф д’Ориоль, — понял Мускулюс. Он видел графа дважды: из окна ратуши, и позднее, в воспоминаниях гонца, черным силуэтом на фоне солнца. Но сомнений не возникало: да, это младший сын Карла Строгого. — За любимцем приехал…»
— Почему ворота открыты? — Логика, по-видимому, не была сильным местом графа. — Плохо стережете, мерзавцы! А ну как арестанты удерут?
— Они смирные, ваше сиятельство! Чай пьют, с кренделями…
— Я вас самих… кренделем завью! — Д’Ориоль въехал во двор, сопровождаемый двумя спутниками. — Эй, старуха! Где мой дурак? Где мой восхитительный дурак?! Я знаю, старуха, ты прячешь внука от моего сиятельного взора! Где он? Реми, идиот, развей мою хандру!..
Топча грядки, хохоча во всю глотку, граф напирал конем на кликушу. Франческа отступала, натянуто улыбаясь. У будки, брызжа слюной, захлебывался от лая Кудлач. То ли пес честно исполнял долг охранника, то ли у него были личные причины ненавидеть д’Ориоля, но рассвирепел Кудлач не на шутку.
— Он спит, господин мой… спит, маленький…
— Квентин! Тащи дурака сюда!
Один из спутников графа покинул седло и бросился в дом. Минуту спустя он выволок сонного, бестолкового Реми — парень едва переставлял ноги. Глаза скорлупаря были открыты, но не моргали. Из уголка рта на подбородок текла слюна.
— О! Мой дурак!
Оставив кликушу в покое, граф подъехал к скорлупарю. Знаком показав Квентину, чтобы тот отпустил парня, д’Ориоль некоторое время смотрел на Реми. Парень стоял, как столб, не обращая внимания на кавардак, творившийся вокруг. Он напоминал восковую куклу, оживленную неумелым колдовством.
Подняв хлыст, граф ударил скорлупаря по плечу.
— Алле-оп!
Такое сальто лилипутка Зизи, цирковая акробатка, с которой Мускулюс познакомился в Ятрице, называла ла-лангским. Прыгнув с места, Реми Бубчик сделал в воздухе полный оборот, повернувшись лицом к земле. Шарахнулся в сторону испуганный конь; натянув поводья, граф усмирил животное.
— Браво! Браво, дурак!
Д’Ориоль хохотал взахлеб, утирая слезы. Казалось, он в жизни не видел ничего смешнее такого пробуждения. Наверное, поэтому граф не услышал, как за его спиной лопнула цепь. Освободившись, пес Кудлач сперва не поверил своему счастью. Утробно зарычав, он припал к земле, готовясь атаковать. Сверкнули клыки, способные перекусить толстую кость…
Но прыгнуть собаке не дали.
Второй спутник графа сорвал с седла короткий шестопер. Он был умелым солдатом, этот человек. Взмах, полет, и оружие размозжило псу голову, как спелую дыню. Кудлач захрипел, повалился набок; тело собаки вздрогнуло — и Бубчики остались без сторожа.
— Едем!
Граф даже не взглянул в сторону убитого пса. Похвалить спутника за бдительность он тоже не подумал. Защита господина — долг слуги. Вот если кто оплошает, так с лодыря не грех и шкуру содрать. А верность для слуг — дело обычное и похвалы не заслуживает.
«Верность — для слуг…» — подумал Мускулюс, как будто подслушал мысли д’Ориоля.
Хлопнув в ладоши, младший — теперь единственный — сын Карла Строгого дождался, пока Реми займет место у него за спиной, и покинул двор. На улице он задержался.
— Эй, болваны! Господ магов, — граф с насмешкой снял шляпу и помахал в адрес балкона: чтоб реттийцы не приняли «болванов» на свой счет, — через два часа сопроводить в замок. Их будут ждать.
— Под конвоем, ваше сиятельство?
— Тупицы! Разумеется, доброй волей… С почетным эскортом. Они свободны! Как ветер в поле, как волна в море! — Д’Ориоль пародировал какую-то балладу. — Впрочем, я не рекомендовал бы ни волне, ни ветру покидать балкон раньше срока…
Пыль взвилась и опала. Дробь копыт метнулась вдоль домов — почтеннейшая публика! Сальто-мортале! Слабонервных просим… — и сгинула за поворотом. Стражники почесали в затылках, поздравили друг друга с удачным отъездом графа и вернулись на скамейку. Закрыть ворота они забыли, или решили, что теперь это не их забота.
Франческа, не говоря ни слова, начала оттаскивать прочь мертвого пса. Крупный пес весил никак не меньше, если не больше самой хозяйки. Ухватив Кудлача за шерсть, кликуша волокла труп, низко присев и двигаясь враскорячку. Каждые три-четыре шага она отдыхала, выпрямляясь. Пот тек по лицу немолодой женщины, щеки покраснели от натуги. За поясницу она держалась так, словно боялась переломиться.
Это выглядело отвратительно. Андреа Мускулюс собрался было спуститься вниз, чтобы помочь кликуше, но лейб-малефактор жестом остановил его.
— Милосердие и добросердечность, — сказал старец, без насмешки глядя на младшего коллегу. — Справедливость и благотворительность. Нет, отрок, это не наш профиль. И не тщись, не выйдет. Только соберешься сделать добро, уже и физиономию подходящую скроишь, ан тут подбросят работенку — и снова-здорово… У тебя есть персональный канал для связи с твоим учителем?
— Есть, — ответил Андреа, глядя, как кликуша с псом скрываются в глубине сада. У него действительно был личный канал инстант-вызова Просперо Кольрауна. Пару лет назад он воспользовался им в удивительной ситуации и сохранил самые неприятные воспоминания.
Повторять эксперимент не хотелось.
— Отлично. — Нексус кивнул с одобрением. — Тогда свяжись немедля. Времени у тебя мало. Минута, если повезет, две. Мы под колпаком, отрок. Под дурацким колпаком с бубенцами. Лоренцо Фериас, маг герцога — та еще штучка. Начни я обустраивать связь, бубенцы раззвоняются на весь свет. А личные контакты ученика и учителя — дело святое. Главное, трудноуловимое. Я организую отвлекающие «петарды» в Вышних Эмпиреях, а ты сбросишь Просперо изображение скорлупаря. После чего…
Хозяйка вернулась за лопатой. Она старалась не смотреть вверх, на балкон. Наверное, жалела, что была откровенна с реттийскими магами. Пока она не удалилась копать могилу, старец не проронил ни слова.
— Прошу вас, господа.
За ними прислали карету. Закрытую, без окон, с жесткими сиденьями. Хорошо хоть ехать пришлось недалеко. Но Серафим Нексус все равно ворчал и жаловался на отбитое седалище. Потом мажордом долгими путями вел их по лестницам и переходам — не иначе следы запутывал. По дороге то и дело попадались усачи-гвардейцы из личной охраны герцога. В парадных мундирах, сверкая касками и кирасами; с перевязями, полными граненых метательных игл.
Складывалось впечатление, что хозяин замка всерьез опасается за свою жизнь — или вознамерился заставить царственного гостя подписать договор любой ценой.
Боковая дверь в Залу Альянсов открылась без скрипа. Мажордом пропустил магов вперед и ужом скользнул следом — указать новоприбывшим их места. Стулья с резными спинками заранее расположили у стен, сплошь завешанных гобеленами. На возвышении стояли два кресла, где восседали государи — Эдвард II, король Реттии, и Карл Неверинг, герцог Сорентийский.
На магов герцог внимания не обратил. Похоже, он их вообще не заметил. Не стесняясь в выражениях, достойных скорее армейского сержанта, чем просвещенного монарха, Карл Строгий распекал худосочного барона. Его высочество так увлекся, что позабыл даже о короле, восседающем с ним бок о бок — что там какие-то маги! Жертва герцогского гнева вытянулась в струнку, глотая смертельные оскорбления одно за другим. Лицо барона шло багровыми пятнами, глаза грозили выскочить из орбит.
Несчастный был бы рад провалиться в геенну.
Зато Эдвард II, терзаемый скукой, заметно оживился, улыбнулся и благосклонно кивнул вредителям. Андреа с Серафимом сочли это добрым знаком. Отвесив владыкам поклон, они поспешили занять два пустующих стула и прикинуться мебелью.
— …Кровь и пламя! Ваше небрежение преступно!
Чем провинился барон перед герцогом, Мускулюса интересовало слабо. Он окинул залу цепким взглядом, на миг задержавшись на ленивом гиганте, который сидел к королю ближе прочих. Просперо Кольраун, боевой маг трона, в ответ смежил веки, став похож на сытого лентяя-кота.
Все в порядке, понял малефик. Меры предосторожности приняты. На короля наложен целевой «отворотень». Благодаря чарам Просперо, скорлупарь Реми, скорчившийся на полу у ног своего покровителя, попадает Эдварду II в «слепое пятно». Не видит его наше величество, не воспринимает и в упор не замечает. А уж о том, чтобы случайно взглянуть в глаза убогому, и речи нет.
Кроме этого, Рудольфу Штернбладу передан блиц-образ Реми, накрепко впечатавшийся в память капитана лейб-стражи. Если Серафим Нексус хлопнет в ладоши, в следующий миг скорлупарь умрет. Десять шагов, разделявшие капитана и жертву, значения не имели.
Штернблад убивал и в худших условиях.
Малефик искренне надеялся, что до крови не дойдет. Просто дополнительная предосторожность. На случай, если у Реми откроется «прободная язва», всосет ману «отворотня», король заметит юрода, а тот, в свою очередь…
Вероятность такого развития событий стремилась к нулю. И все же… На душе скребли и гадили кошки. Они с Нексусом — молодцы. Безопасность владыки — прежде всего. Лейб-малефициум на высоте; позднее их наградят. Благо короны, благо государства…
Кошки разошлись не на шутку.
— …позорите своего государя перед венценосным гостем!
Напротив в два ряда расположились люди герцога: советники, военачальники, канцлер, коннетабль, знатные пенсионарии и секретари. Второй ряд отгораживала низенькая балюстрада. За ней стояли придворные более низкого ранга, разодетые с пышностью, свойственной провинции — блеск орденов, перстней и золотых пряжек на туфлях и поясах, напомаженные парики, парча, шелк и бархат. От радужного сверкания рябило в глазах, словно при взгляде на стаю попугаев.
Один стул пустовал. Его спинку наискось пересекала траурная лента. Стену за местом, отведенным погибшему на охоте графу д’Аранье, завесили знаменем с гербом графства. Знамя было черным, семь локтей длиной, с бахромой из темного меха.
Согласно традициям, золото герба на черном фоне символизировало величие дома в тяжелые времена.
— …подите вон, сударь! Видеть вас не желаю!
— Как будет угодно вашему высочеству, — пролепетал барон, пятясь к дверям.
Не успел он покинуть залу, как раздражение герцога нашло новую мишень.
— Зачем ты притащил сюда своего урода?! Отвечай!
Граф д’Ориоль встал и с достоинством выпрямился.
— Это не мой урод, государь. Это ваш урод. Я готовлю вам подарок.
— Ты шутишь?
— Ничуть. Шутить будет он. Я намерен преподнести вам, государь, нового шута. Взамен Фалеро, который сейчас, должно быть, веселит Нижнюю Маму.
— Этот болван — шут?
— Воистину так, — со смирением подтвердил граф.
Герцог обернулся к Эдварду II, призывая августейшего соседа в свидетели. Полюбуйтесь, мол, с какими тупицами приходится иметь дело! Даже мой собственный сын — ничтожество, клянусь Овалом Небес! Однако король любовался гобеленом со сценами псовой охоты. «Отворотень» работал выше всяких похвал: его величество игнорировал все, что было хотя бы косвенно связано с Реми Бубчиком.
Лицо Карла Строгого налилось дурной кровью. Гнев перешел в ярость, искавшую выхода. Луч солнца, упав из окна, сверкнул на кирасе, отполированной до зеркального блеска. По краю кирасы гравер изобразил девиз Неверингов:
«Награда не уступает подвигу».
Андреа не удивился бы, узнав, что бравый вояка не снимает кирасу даже на ночь. Так и спит, в накидке из горностая поверх доспеха. И видит наилучшие сны: падение города за городом.
— Эй ты, болван! Встань!
Реми сжался в комок, не понимая, что происходит.
— Я кому сказал?!
Скорлупарь неуклюже поднялся, сутулясь и глядя в пол.
— Подойди!
Сейчас, понял Мускулюс. Сейчас все произойдет. Мне нет дела до судьбы герцога. Он — кость в горле у Реттии. Будет лучше, если он отойдет в мир иной. С подонком д’Ориолем, когда он займет отцовский трон, договорятся без проблем. Реттия сможет держать его на коротком поводке. Зная то, что известно мне и Нексусу, шантажировать молодого мерзавца — проще простого.
«Милосердие и добросердечность. Справедливость и благотворительность. Нет, отрок, это не наш профиль. И не тщись, не выйдет…»
Реми доковылял до возвышения и остановился.
«Без приказа я и пальцем не пошевелю. Спасать — не мое дело. Если, конечно, речь не идет о короле… А приказа не будет. И я никого не спасу…»
— Ты шут? Я спрашиваю, ты шут — или крысиное дерьмо?
— Ватрушечки, — прошептал скорлупарь, чуть не плача.
— Не слышу! Что морду воротишь, дурак? Шут и собака должны смотреть в глаза хозяину! В глаза, я сказал! В глаза!..
Реми Бубчик начал поднимать голову.
Прямо сейчас, или Моя вина
Он знал, что виноват.
Он родился с этой виной. С ней жил. С ней спал, ел и пил. Просил прощения — направо и налево, каждую минуту, зная, что его не слышат. Из-за вины путались мысли. Он принимал это как заслуженное наказание. Нельзя быть умным, если виноват.
Нельзя быть, как все, если виновен.
Мама уехала из-за него. Папа уехал из-за него. Новорожденную сестренку увезли из-за него. Они молодцы, правильно сделали. Иначе папа с мамой могли провалиться в дырищу. Встали бы на самом краешке. А он подошел бы сзади и толкнул.
Он не мог удержаться, когда хотелось толкнуть. Когда просто хотелось, еще ничего. Еще держался. А когда хотелось так, что аж жглось, тогда ни в какую. Хоть пальцем лоб расковыряй. Хоть иголкой. Раньше он ковырял, но бабушка плакала. Ладно, перестал. Все равно без толку.
В его жизни были два счастья: кувыркаться и ватрушечки.
Потом пришел добрый хозяин. «Мой дурак!» — говорил хозяин. Твой дурак, соглашался он. Ведь если дурак, если чей-то, значит, не очень виноват. Кувырк-кувырк, извините, пожалуйста. От дырищи тянуло сыростью. И воняло. Он помнил: так воняло в нужнике, только меньше. Вонь и вина.
Извините.
Сейчас от вони хотелось плакать. Главный господин велел делать страшное. Главный господин хотел в дырищу. Сам хотел, не заставляли. Приказывал, гневался. Все умные, их надо слушаться. Нельзя перечить. Кувырк-кувырк. Становись на краешек, я толкну.
Я же виноватый.
Сейчас будет удовольствие. Это второе имя вины: удовольствие. Потом он готов был убить себя за это удовольствие. Но не знал, как убивают себя. Он дурак. Такую хорошую вещь знают только умные. Не он. Он знает другое: ватрушечки. Голова поднималась медленно. Во лбу жглось. Глаза не моргали.
На полпути он увидел свою вину. Впервые. И в страхе ударился лбом об пол. Холодный, спасительный пол. Он жил с виной, но не видел ее. Его заманили в ловушку. Он не станет слушаться. Кувырк-кувырк, отпустите меня. Оставьте в покое.
Ватрушечки.
Господин гневался. Вина ждала посередине между полом и дырищей. Он стал опять поднимать голову.
Казалось, в мозгу скорлупаря качнулся и пришел в движение тяжелый маятник. Реми пытался, как было велено, взглянуть в глаза государю, воюя с собственной головой, но тут маятник доходил до крайнего положения — и начинал двигаться обратно. Взгляд скорлупаря вновь упирался в пол. С упрямством механизма Реми предпринимал новую попытку — и все повторялось.
Карл Строгий с интересом наблюдал за потугами дурака. Такой забавы герцог еще не видел. Зрелище неожиданно увлекло его. Теперь он смотрел только на Реми; остальное перестало существовать для государя. Он не замечал, как напряглись желваки на скулах графа д’Ориоля, как сын подался вперед в ожидании. Свежеиспеченный, словно ватрушка, наследник очень старался сохранять отстраненно-безразличный вид. Увы, сейчас, когда до осуществления коварного плана оставались считанные секунды, граф в волнении утратил контроль над собой.
Герцога также не заинтересовало, что Эдвард II, внимательно изучив ближайшие гобелены, вдруг поманил пальцем лейб-юрисконсульта, сидевшего четвертым с краю. Когда тот почтительно приблизился, король задал ему ряд тихих вопросов. Слушая ответы, его величество хмурился и мрачнел.
От недавней показной беззаботности не осталось и следа.
Зато Рудольф Штернблад, напротив, заскучал. Малыш-капитан извлек из-за обшлага платок из батиста и, подышав на крупный рубин перстня, стал протирать камень. Поведение Штернблада свидетельствовало: он готов убивать.
Андреа Мускулюс и Серафим Нексус спешно возводили внутри себя незримые бастионы, запирая накопленные резервы маны. За ними с тревогой наблюдал Лоренцо Фериас, маг герцога. Он не понимал, что происходит. Это очень беспокоило матерого чародея.
И лишь Карл Строгий не видел ничего и никого, кроме Реми, готового разорваться надвое.
— А он мне нравится! — в голос расхохотался герцог. — Клянусь мечом Прессикаэля, нравится! Потешный дурак… Кто бы мог подумать? Старый Фалеро был скучнее.
Что потешного нашел Карл в поведении скорлупаря, осталось загадкой. Однако придворные из герцогской свиты засмеялись, с подобострастием вторя государю.
Смех застиг скорлупаря в неудачный момент. Его голова в очередной раз поднялась до наивысшей точки и была уже готова качнуться вниз. На миг Реми замер, окончательно сбитый с толку. Чего от него хотят? Почему смеются? На лице несчастного отразилось болезненное недоумение. Забывшись, он наконец посмотрел на государя прямо — и окаменел, упершись взглядом в собственное отражение.
С зеркальной поверхности кирасы один Реми Бубчик смотрел на другого.
Глаза в глаза.
Прямо сейчас, или Награда не уступает подвигу
Он и его вина уставились друг на друга. Теперь он понял, отчего смеялся господин. Господин хотел, чтобы они с виной увиделись. Это смешно. Ха-ха. Господину смешно. Весело. Господин радуется.
Это — ватрушечки.
Ему хотелось убежать. Кувырк-кувырк — и бегом. Далеко. Или хотя бы отвернуться. Не смотреть на свою вину. Она ведь тоже смотрит. Страшно-страшно. И во лбу жжется. Он сгорбился, чуть не плача. И вдруг понял: это — не ватрушечки. Это — наказание! Господин все знал, и теперь радуется. Господин умный. Раз есть вина, значит, должно быть и наказание.
Сейчас он накажет сам себя — и больше не будет виноват. Он будет хороший. Кувырк-кувырк. Вина — наказание — нет вины. Он должен смотреть. Наказание приятным не бывает. Это даже дурак знает. Пусть жжется. Пускай страшно.
Надо смотреть на вину, пока она не сгинет.
Надо держать глупую упрямицу-голову.
Больно! — ватрушечки…
Карл Строгий хохотал, едва не плача.
Смех государя утратил естественность. Так хохочут игрушки, творения умельцев-механикусов, пока у них завод не кончится. Герцог застыл изваянием; чудилось, что скорлупарь прибил Карла Строгого гвоздем к креслу, и его высочество, словно бабочка в коллекции ребенка, не в силах изменить позу.
Горло и рот сорентийского владыки ритмично содрогались, исторгая наружу все новые порции жутковатого веселья.
А Реми Бубчик прикипел взглядом к отражению в кирасе. На шее скорлупаря вздулись мышцы, плечи напряглись, словно под тяжестью небесного свода. Тело настойчиво требовало: отвернись, идиот! Но руки убогого, мощные, жилистые, мускулистые руки акробата сжали голову, как тисками, вцепились пальцами в виски, уперлись ладонями в щеки — не позволяя шевельнуться, вынуждая терпеть и смотреть.
Руки против шеи и плеч.
И руки — побеждали.
Голова скорлупаря подергивалась от напряжения. По лицу текли ручьи пота. Реми дышал надсадно, с хрипом, как бегун в конце чудовищно длинной дистанции, но глаз от кирасы не отводил. «Овал Небес! — беззвучно охнул малефик. — Он замкнул „мановорот“ в кольцо!»
Вряд ли несчастный понимал, что делает. Вряд ли осознавал, что убивает себя. Сейчас это не имело значения. Призрачные руки-невидимки зашарили по Зале Альянсов. Они сгребали всю ману, до какой могли дотянуться, и швыряли в «прободную язву», разверзшуюся во лбу Реми. Обеспокоенно зашевелился Просперо Кольраун, Лоренцо Фериас издал невнятный возглас, а захватчики продолжали грести, собирать — и бросать пригоршни краденой маны в ненасытную прорву.
Отражение парня в кирасе мигнуло и расплылось. В глубине полированного металла распахнулась дырища. Там копошились мириады кликуш, сливаясь в единую безликую массу. Все они были заняты делом. Плоды их стараний — тонкие, аспидно-черные жгутики — свивались в лоснящуюся змею. Неприятно пульсируя, змея струилась наружу, опутывая кольцами Реми Бубчика.
Дурной глаз в чистом виде.
Квинтэссенция порчи.
Даже у привычного к таким вещам малефика волосы встали дыбом. Со «змеей» скорлупаря мог сравниться разве что Петух Отпущенья сусунитов. Но петух был вполне материален, а здесь… У гадины не было ни начала, ни конца. Она струилась в обе стороны, в дырищу и из нее; движение завораживало, сводило с ума.
В провале вспыхнул огонь. Змея конвульсивно дернулась, стискивая Реми в смертоносных объятиях — и Андреа увидел. В дырище, смешной и нелепый, возник маленький Реми Бубчик с факелом в руке. Прыгая и кувыркаясь, он метался в толпе растерявшихся кликуш. Жгутики, тянувшиеся от них, вспыхивали, треща и корчась от жара, огонь перекидывался с одного на другой.
Вот уже загорелась и змея.
Прямо сейчас, или Гори-гори ясно!
…Вина не хочет пропадать. Сколько ни смотри — не пропадает. Она смеется над ним. Хохочет. Ватрушечки! Бабушка славная. Она печет ватрушечки. Кувырк-кувырк. У бабушки печка. Там огонь. Огонь жжется.
Больно.
Вон бабушка стоит. Добрая. Бабушка поможет. Надо идти. Зачем — огонь? Нельзя! Будет пожар. Лоб горит. Огонь. В огне — гадюки. Шипят, хотят ужалить. Кувырк-кувырк. А они шипят и лезут. Кувырк-кувырк. Вина — гадюка. Противная. Огнем ее!
Огнем нельзя. Можно сгореть. Бабушка говорила.
Но это же наказание!
Змеи горят. Он горит. Кувырк-кувырк. Гори-гори ясно! Чтобы не погасло. Не будет больше вины! И Реми не будет. Хорошо.
Ватрушечки…
Скорлупарь качнулся, медленно валясь на спину.
— Он жив? — Смех герцога оборвался.
— Вроде дышит…
— Вынесите эту падаль из залы.
— Ваше величество, ваше высочество! Нижайше просим прощения, но мы вынуждены вас покинуть. Нужна срочная операция…
Серафим Нексус вскочил бодрей бодрого. Складывалось впечатление, что старец по собственному желанию прыгает в пропасть, и удивляется, и радуется поступку, столь неестественному для лейб-малефактора Реттии.
— Что стоите, отрок? Следуйте за мной! Будете ассистировать…
Epilogus
— Символ третьего глаза?
— Белый треугольник в круге.
— Цвет круга?
— Ну, такой… приятный…
— Конкретнее!
— Золотой.
— А не желтый?
— О, точно! Желтый. Как лимончик…
— Цвет кольца по кромке круга?
— Ну… лазурный?
— Вы меня спрашиваете, сударь?
— Ага… В смысле, нет! Лазурный, говорю.
— Это ответ?
— Дайте подумать… Темно-голубой?
Студиозус был жалок. Роскошные, ниже плеч, кудри взмокли от пота. На лбу плясала одинокая морщина — от нервов, не от ума. Широченные плечи сгорбились, поникли; губы дрожали. Вчера, на лабораторной работе, этот студиозус пытался сглазить мышку. Два часа кряду пыжился, стекленел, надувал щеки…
Андреа Мускулюс не сомневался: отныне мышь будет жить долго и счастливо.
— Синий.
— Я ж и отвечаю: синий! У меня с оттенками не очень…
— Как называл третий глаз Винченцо Лонхард?
— Тюрьмой здравого смысла.
— Вы уверены насчет тюрьмы? Хотя, если брать ваш случай…
— Сейчас, профессор… Каземат? Равелин? Темница?
— Камера, молодой человек. Камера здравого смысла. Вы не поэт? Лимончик, лазурь, равелин…
— Не-а, профессор… Я на шестах дерусь. А стихи — пустое, как по мне, занятие.
Возвышение до профессора не смягчило Мускулюса. Студиозус ему в принципе нравился. Здоровенный, на вид туповатый, чем-то похожий на самого Андреа. За исключением мелочи: Андреа только выглядел простецом. А этот, к сожалению…
Третий глаз у парня имелся. Открытый, вполне проморгавшийся. Направленность — исключительно дурная. Просто завидки брали, такая дурная. Увы, научиться пользоваться тем, чем тебя одарила природа, студиозус не спешил. Ни глазом, ни мозгами. Разве что иным артефактом, от которого, по слухам, млели все девицы факультета.
— Способ отвратить воздействие «адского вещуна»?
— «Коза». Из трех пальцев, профессор.
— Из трех пальцев, молодой человек, — это не «коза», а кукиш. Который вы и получите вместо зачета, если будете продолжать в том же духе. Кто первым произвел вылущение третьего глаза?
— Вы, профессор! И это был прорыв в новую область Высокой…
— Стоп! Зачеты не сдают при помощи лести, сударь. Первое вылущение провел Серафим Нексус, сорок шесть лет назад. И второе — также он, прошлым летом, в Соренте. Я лишь ассистировал лейб-малефактору при операции, сделанной Реми Бубчику…
Андреа осекся, вспомнив заклятие, наложенное на учебник. Ученая коллегия постаралась на славу. Тот, кто опрометчиво прогуливал лекции, манкировал факультативами и норовил сдать сессию, что называется, «на рывок», смотрел в книгу и видел, извините, смокву. Уровень постижения в прямой пропорции зависел от усердия, проявленного во время семестра.
Финальные штрихи заклятия клал лично Нексус. За каким бесом он сделал так, что махровый прогульщик через раз вместо имени великого старца читал в учебнике: «Андреа Мускулюс» — осталось загадкой.
— Вы свободны.
— Зачет, профессор? — с надеждой спросил студиозус.
— Не угадали, отрок. Придете через неделю. Когда подготовитесь как следует.
Кудрявый двоечник зыркнул на вредного «профессора», и у Андреа сладко екнуло сердце. Еще чуть-чуть, и парень все-таки научится сносно глазить. Главное, не давать спуску. И держать оборону: кудряш — не единственный, кто с удовольствием приложил бы кое-кого из преподавателей…
— До встречи.
— Угу…
Портреты мэтров, развешанные в коридорах Универмага, с сочувствием следили за малефиком. За годы портреты навидались всякого. Даже те, чьи прототипы в реальной жизни не отличались кротостью нрава, смягчились душой, пойманной кистью живописца. Кое-кто перешептывался, вспоминая студенческие проказы. Уж мы-то, в наше время…
В кафедральном кабинете, одинок и весел, сидел Серафим Нексус. На столике перед лейб-малефактором стояло «денежное дерево». Веточки, увешанные монетками-листиками, ласково звенели от сквозняка. Чеканные профили на монетах были Мускулюсу неизвестны. Во всяком случае, государей, чеканящих собственные деньги, среди этих профилей не водилось.
Старец протянул руку и щелкнул ногтем по ближайшей монетке.
— Прекрати, — заявил профиль. — И без тебя мигрень…
— Знаю, — ласково ответил Нексус, повторяя щелчок. — Для того и стараемся.
— Я хороший. — Профиль скривился, словно наелся кислятины. — Я вполне хороший. Дай заснуть, а?
— Знаю. Ты хороший. А станешь еще лучше. Кто осенью злоумышлял?
— Ну, я. Так то ж осенью…
Остальные монетки следили за экзекуцией, злорадствуя. Мерзавцы, уверился Андреа. Коварные мизантропы. Надо будет себе такое дерево завести. И носить на экзамен. Щелкнешь по медному лбу, глядишь, знаний прибавится.
— Рад видеть тебя, отрок. — Старец накрыл артефакт черным полотенцем. Звон стих, сияние померкло. — Наставляешь тупиц?
— Имею удовольствие, — кивнул Мускулюс.
— Есть сдвиги?
— Есть. У меня. Скоро умом двинусь и уйду на пенсион.
— Не жалуйся, отрок. Всякий вредитель должен пройти через ад. Ты — не исключение. Учи, и воздастся. Кстати, тебе привет из Сорента.
Андреа ждал этой реплики. Вчера лейб-малефактор вернулся из герцогства, куда ездил для экспертизы документов, прилагаемых к договору. В злополучном договоре все-таки обнаружилась порча. Мускулюс нашел ее, руководствуясь чистой интуицией, и дал название: «фактор кликуши». Новое слово во вредительстве — сам по себе документ был безобиден, но в сочетании с грядущими приложениями, указами и подзаконными актами порча инициировалась, вступая в действие.
Сейчас «фактор кликуши» тщательно изучался юристами.
— От кого привет?
— От нашего дружка. Он велел отдать тебе лично. Сказал: сам делал…
Порывшись в саквояже, Серафим извлек малый узелок. Не развязывая, выложил на стол, рядом с деревцем. И долго смотрел на «привет», без обычной язвительности во взоре. Так смотрят на пустяк, за которым стоит память и укоризненно грозит пальцем.
А может, укоризна нам лишь чудится.
— Как он? — спросил Андреа, стараясь казаться безразличным.
— Ничего. — В устах лейб-малефактора «ничего» звучало райской песней, потому что он не любил говорить «хорошо». — Вполне. Пошел в ученики к пекарю. Бабушка рада: пекарь его хвалит. Еще б не засыпал где ни попадя…
— Это осталось?
— Осталось. Ладно, выдюжит. Дочка пекаря на него глаз положила. — Мускулюс вздрогнул: он не сразу понял, что имеет в виду двусмысленный старец. — А что? Здоровый парень, грудь как у быка… Умишка недостает, так в семейной жизни муж-телепень — самое оно. Полагаю, они уже — кувырк-кувырк. Вот где много ума не надо…
О политике Мускулюс спрашивать не стал. Он и так знал: граф д’Ориоль в почетной ссылке, Карл Строгий по-прежнему на троне. Хотя в герцоге с той поры что-то надломилось — вместо нового шута завел квартет трубадуров, слушает сентиментальные лэ и канцоны. Налоги снизил, воевать разлюбил.
Говорят, долго не протянет.
— Ты хоть посмотри, что там. — Старец кивнул на узелок. — Я всю дорогу страдал. Хотел заглянуть, так читать чужую корреспонденцию — грех. Не томи, дай насладиться…
Андреа Мускулюс развязал концы платка, в который Реми Бубчик завернул подарок. И вздрогнул. На платке лежал третий глаз. «Прободная язва» — белый зрачок в синем круге. Лазурная кромка, пара черных лепестков. В центре зрачка застыла капелька крови…
Его бросило в пот. Страхи, от которых он в последнее время не спал по ночам, крылатой оравой вырвались наружу. И сгинули, должно быть, навсегда. Синий круг, лазурная кромка — сахарная глазурь по тесту. Белый зрачок — творог. Черные лепестки — край на разломе подгорел. Капля крови — ягодка клюквы.
На платке лежала ватрушка.
Святослав Логинов
Белое и чёрное
Серебряный звук горна в прозрачном воздухе — бывает ли что-нибудь чище? Трудно поверить, что он возвещает беду, самую страшную из всех, что может грозить жителям городка Вертебр и всей округе со смешным названием Молочная Лужа.
Звук горна означает нашествие, приход врага. И не важно, что на границах нет алчных наёмников или степняков на полудиких конях, совершенно не важно, что враг пришёл пешком и в одиночку, как простой путник. Серебряный звук горна возвестил его появление, и теперь жизнь пойдёт иначе.
У самого путника не было ни горна, ни фанфары, ни трубы. Не было у него и оружия, если не считать за оружие перочинный ножичек в кожаном чехольчике. Полупустая котомка за спиной, в руках — срезанный при дороге прутик, чтобы было чем занять скучающие пальцы. И одежда самая простая, и внешность… за день не один десяток таких людей проходит по торговому тракту. Правда, никто из них не ходит налегке, и их появление не отмечено тревожным звуком трубы.
Молочная Лужа получила своё прозвание совсем недавно, едва ли полвека назад. Светлый маг Больцано тогда только поселился неподалёку от Вертебра и окрестные мужики не слишком привечали его. Что же это за маг, если даже корову, объевшуюся переступнем, вылечить не может? Чем занимается, какая от него польза может быть — непонятно. Больцано поселился на пустоши, принадлежащей деревеньке Чулакши. Там его и призвали к ответу: кто таков и зачем ты нам спонадобился?
Больцано на сход пришёл и терпеливо объяснил, что он не лекарь и не ведун, а боевой маг. Ежели бандитская шайка объявится или, того хуже, какая нечисть, то это к нему, а с грыжей — милости просим к лекарке.
Пропойца Сусол (народная память даже имя сохранила) на это ответил, что с бандитами они как-нибудь сами разберутся, а если Больцано и впрямь колдун, да ещё и светлый, то пусть в деревенском пруде вместо воды станет вино.
— Сопьётесь, — коротко ответил волшебник.
— Ну, тогда хоть молока! — выкрикнул Сусол, и бабы поддержали его дружным гомоном.
— Ну, как знаете, — усмехнулся Больцано и, развернувшись, ушёл.
Община даже приговора не успела вынести: можно магу жить на её земле или пусть убирается, пока цел. Мальчишки, удившие на пруду карасей, прибежали с известием, что в одно мгновение вода в пруду обратилась в молоко. Народ ринулся смотреть и обнаружил, что и впрямь пруд стал молочным, а караси и головастики, его населявшие, плавают кверху брюхом. Пить это молоко было нельзя, пруд не чистили лет, наверное, сто, так что дно было заилено свыше меры. Пару дней бабы вёдрами таскали грязное молоко скотине, а потом мёртвый пруд завонял на всю округу. Молоко даже не скисло, а сразу протухло, отравленное грязью и сдохшей рыбой.
Пошли на поклон к волшебнику, в чьих способностях никто больше не сомневался, но Больцано отменять колдовство отказался.
— Впредь будет наука, думайте, чего просите.
Пришлось чистить пруд самим, выгребать комья творога, перемешанного с грязью, закапывать на выработанном глинище, словно палую скотину. А то от тухлых миазмов и мор мог бы приключиться. Пруд вычистили, рыба в него вернулась, и жизнь потекла прежним порядком, хотя за округой намертво закрепилось данное насмешливыми соседями имя: Молочная Лужа. Теперь уже и сами себя так звали: «Мы, лужанские, молока не пьём!»
Примерно через полгода Больцано показал себя в настоящем деле.
Город Вертебр стоит в верховьях реки Араны, там, где она сбегает с гор и, приняв разом несколько притоков, становится судоходной. Торговые караваны, преодолев горные проходы Сельера, непременно останавливаются здесь и перегружают товары на барки. Тут же и торговля идёт, оптовая, не по мелочам. Понятно, что и южные, и западные соседи поглядывали на городок алчным взором и не раз пытались его захватить. Для охраны границ император держал в Вертебре сильный гарнизон, хотя даже эта предусмотрительная мера не могла спасти окрестности от постоянных набегов.
В тот раз издарские отряды тайными тропами обошли Сельер и вырвались на равнинные просторы Молочной Лужи и всего Поречья. Тогда и прозвучал впервые над деревеньками и над городом Вертебром чистый звук горна.
— Война! Враг у ворот!
Гарнизон был поднят по тревоге, но в бой вступить не успел: противник, побросав оружие, пустился в бегство. Несостоявшимся победителям осталось только собирать трофеи.
Теперь уже не деревенский сход, а имперские чиновники приехали к дому Больцано. Эти люди понимали, с кем имеют дело, и не пытались требовать молочных луж с кисельными берегами. Серьёзные маги, тёмные или светлые — здесь разницы нет, — на государственную службу не идут, но иногда власти могут с ними договориться. Вся округа перешла в полное владение Больцано. Гарнизон из Вертебра был переведён в другие провинции, а задачи обороны взял на себя волшебник. Молочная Лужа по-прежнему считалась в составе империи, жители исправно платили налоги, но большинство имперских чиновников также покинули город, ибо для них не оказалось дела. Остались только две таможни: на перевале и в самом городке. Полиция и судьи набирались из местных жителей и управляли округой не хуже столичных назначенцев. К магу обращались только в самых редких случаях: если случалось убийство, и преступника не могли сразу найти, или когда в делах явно просматривались происки тёмных сил. Последнее, впрочем, бывало очень редко, само присутствие Больцано отпугивало нечисть и её адептов. Что касается воинской силы, то раза два неприятель пытался вторгнуться в пределы округи, и каждый раз бежал с позором, не вступив в бой.
Постепенно жители Молочной Лужи привыкли считать своим сеньором светлого мага Больцано, который в их мелкие дела никак не вмешивался. Привыкли также жить в мире и достатке, и все были довольны, кроме, быть может, городских красавиц, с грустью вспоминавших те времена, когда гарнизонные офицеры составляли цвет городского общества.
И уже давно не звучал над крышами серебряный напев, предупреждавший жителей, что враг ступил на благословенные земли Молочной Лужи.
Путник шёл прямиком к дому Больцано. Дом этот никто не строил, он вырос сам, как растут люди и деревья. Сначала на пустоши, принадлежащей млеколюбивым жителям Чулакши, появился домишко, сложенный из местного плитняка. Такие часто можно встретить на дальних выпасах, пастухи ночуют там или укрываются от непогоды, а потом уходят, не запирая дверь, потому что воровать в этих лачугах нечего. Постепенно дом рос, обрастая пристройками, флигелями, башенками, крепостными стенами, пока не превратился в замок. Но и теперь Больцано жил там один, не приглашая к себе никого, и даже приезжавшего порой наместника не пускал внутрь, а беседовал с ним, стоя на подвесном мосту.
Так случилось и на этот раз. Путник, взбудораживший округу, ступил на мост и в это же мгновение ворота замка распахнулись сами собой и навстречу недоброму гостю вышел Больцано.
Ничто в этой встрече не предвещало смертельного поединка. Двое просто стояли, глядя друг на друга, и в руках у обоих ничего не было, даже свой прутик путник бросил перед тем, как ступить на мост. Оба были невысокими, темноволосыми и казались средних лет, хотя такое всегда кажется при взгляде на настоящего мага. Длинные волосы Больцано скрепляла белая повязка, у его противника была точно такая же, но чёрного шёлка.
— Что тебе здесь нужно? — нарушил тишину Больцано.
— Меня зовут Канацци, — ответил тёмный, коснувшись рукой повязки. — Я пришёл забрать у тебя Радима. Отдай мне его, и я сразу уйду.
Больцано покачал головой.
— Ты его не получишь.
Людям не дано отличать свет от тьмы и добро от зла. Добром они опрометчиво считают то, что выгодно или приятно им в ближайшую минуту. Будь иначе, неужели кто-нибудь согласился бы зажечь в собственной спальне наркотическую палочку или опозорить соседскую дочь? Потом люди жестоко расплачиваются за свои поступки, но вновь и вновь делают глупости и подлости.
То же и со светом. Когда августовской полуночью на полнеба полыхнёт зарница, многие ли смогут определить, летит ли это сияющий радужный феникс или злейшее порождение тьмы — огненный дракон? Кое-кто даже бравирует своей слепотой, говоря, что нет разницы между порождениями света и тьмы. Обрушится ли на город дракон, опустится ли феникс, во всех случаях — город выгорит дотла. Оно, конечно, так, небесный огонь жжёт так же больно, как и адское пламя. Любая сила опасна для слабого, поэтому простому человеку лучше держаться подальше от сверхъестественного, чем бы оно ни было порождено. А чтобы светлые создания не причинили ненароком зла, существуют волшебники, которые видят правду и умеют отличить свет от тьмы. В том и состоит их работа, хотя большинство людей не могут понять такой простой истины. Они искренне полагают, что светлый маг обязан лечить грыжу и почечуй.
Другая часть работы светлого мага — уничтожение исчадий тьмы и борьба с чёрными колдунами, из-за которых опасные чудовища плодятся по всем странам света. О битвах с тёмными полчищами слагают саги и сказки, песни и анекдоты. Причём именно в анекдотах больше всего истины. Ничего не попишешь, ведь людям не дано отличать свет от тьмы, добро от зла и истину от анекдота.
Дом на пустоши ещё не напоминал замка, когда к Больцано прибежали из деревни и сообщили, что в лесу поселилось ужасное чудовище, не то дракон, не то киммерийский лев. Больцано не чувствовал в окрестностях тёмной силы, но испуг жителей был так силён, что слухи следовало проверить. В чащобе маг обнаружил грифона, который неведомыми путями был выброшен в наш мир. Пророчества говорят, что когда настанет последняя битва со злом, именно грифоны составят основную силу светлого воинства. Почувствовав мощь света, идущую от волшебника, крылатый лев принялся ластиться к Больцано, словно простой котёнок. Больцано взял хищника на поводок и привёл к себе, пройдя, к ужасу и восторгу жителей Чулакши через всю деревню. Грифон был поселен в башне, которая выросла за одну ночь, и вечерами часто кружил над долиной, наполняя воздух рычанием пополам с орлиным клёкотом. Конечно, грифона приходилось кормить, иначе он сам принялся бы искать пропитание на окрестных пастбищах, не затрудняясь различиями между баранами и пастухами.