— Но вы обеспеченный человек.

— Овёс нынче дорог.

— Почему же вы отказались от бонуса и доли с разработок Карьера? Нам известно, что предложения вам делались и не однажды.

— Из соображений личной безопасности.

— Вы могли уехать.

— Земля маленькая, Интернет большой.

— Всё-таки, серьёзно, почему вы остались в Предзонье?

— Зона. Тополь. Жена.

— Поясните?

— Нет.

— Хотели досмотреть это кино до конца?

— Начальничек, я не сентиментален.

— Итак, Владислав и Владислава.

— Ещё в октябре ко мне обратились. За, так сказать, квартал до Вспышки. Искали они именно меня, конкретно. Парню нужно было выйти, позарез. Девушка его сопровождала, но сама с ним не собиралась.

— Обычно сталкеры интересуются мотивами гражданских абитуриентов.

— Ну я спросил — не скурмачи ли они.

— Пошутили?

— Какие же шутки? Спросил, натурально. Они ответили — нет, не скурмачи.

— У нас нет времени валять волов, Пушкарёв.

— Да вы, оказывается, тоже поэт, как и я!.. Инспектор. Я не спрашиваю, зачем кому-то нужно в Зону. Человека видно. Спрашивают либо понтатые новички, либо сталкеры с низкой самооценкой. Я — не спрашиваю. Тополь, хорош уже меня трясти! У тебя очень высокая самооценка, ты спрашиваешь из принципа!.. Что ж ты Вобенаку не спросил, куда он выходит?.. Но близнецы мне были рекомендованы, и побить эту рекомендацию невозможно, настолько она для меня ценна.

— Важны подробности, Пушкарёв. Согласитесь, ваше заявление полностью меняет…

— Да-да, соглашаюсь и сейчас расскажу. Твари убили безумное количество людей и… э-э… обездвижили Зону. Теперь-то я уж точно не на их стороне — при любых раскладах, благодарность там, не благодарность… Дайте минуту подышать кислородом и промочить горло. А вы проверьте свои регистраторы: повторять я не буду.

Так вот, они искали именно меня, Вову Пушкарёва, с рекомендацией, и с рекомендацией очень небанальной. Скажу честно: я прямо офигел, когда поверил своим глазам и ушам. До того офигел, что пообещал хранить секрет даже от жены, и, чёрт бы меня побрал, обещание выполнял долго.

До сегодня. До сейчас.

Глава 2

В ПЕРВЫХ СЛОВАХ МОЕГО ПИСЬМА…

I\'m gonna write a tear stained letter, I\'m gonna mail it straight to you. I\'m gonna bring back to your mind, What you said about always bein\' true. Bout our secret hidin\' places; Bein\' daily satisfied. I can see you sittin\' and readin\' it, While you hang you head and cry. I just hope you\'re not so sad, You\'re gonna go down suicide. Johnny Cash
Приём абитуриентов Комбат вёл, если не был на выходе, ежедневно, исключая, естественно, понедельник. С семи до одиннадцати вечера. В баре «Лазерный Джукбокс». Сюда он переселил свой «офис» из «Входа» прошлой весной. «Лазерный Джукбокс», злачное питейное новообразование на Седьмой Поперечной, не доросло ещё до злокачественного, хоть и было открыто на деньги профсоюза. Для полноценного культурного отдыха свободной вахты штрейкбрехеров с Карьера. Но на управление наняли одноногого Хиляя, что, между прочим, свидетельствовало о нерядовом и даже недюжинном уме профсоюзного культурного распорядителя господина Манчини, в миру — Бобы Итальяно.

Хиляй, по инвалидности закончивший ходила — с отличной репутацией и ныне действующий повар — с репутацией великолепной, умудрился поставить дело так, что уныло повзводно и по талонам развлекающиеся северные корейцы и северные индийцы не мешали заведению извлекать и обычную прибыль, попутно становясь ещё одним альтернативным сталкерским клубом.

Погранцы и профсоюзный менеджмент «Лазерный» не посещали (не статусно, столовка со шлюхами), а безумства и бесчинства отдыхающих по талоном ограничивались поеданием еды и, после достижения опьянения сытостью, громким хоровым пением. Корейцы пели патриотические популярные песни: просто так патриотические, патриотические популярные песни о любви к революции и патриотические популярные песни о патриотической любви патриота к патриотке (грустная песня). Пели с чувством, но почему-то фальшиво, как нарочно. Индийцы пели под аккомпанемент столовых приборов фантастические по ритмике и мелодике саги о любви к Амиттабху Баччану (в свои девяносто пять лет активно снимающемуся в ролях богов, будд и Ганди), любви Митхуна к Митхуне, любви к наследственному спальному семейному месту под лавкой на милой, милой Дадабхай Роуд. Пели так, что многие сталкеры, протрезвев от впечатления, записывали их пение на свои коммуникаторы и даже платили за полученное удовольствие. (Корейцам подавали из чувства справедливости, не за удовольствие.)

Веселились карьерные рабочие, не вставая из-за столов, под присмотром бригадиров, организованно. Часто смотрели на часы над стойкой, тщательно не смотрели по сторонам, то есть на стриптизёрш. Так что остальные посетители «Лазерного» — пьяные сталкеры пополам со скупщиками, гоняющие в бильярд, заключающие сделки и бьющие друг другу лица, им не мешали совершенно. Нет, стриптизёрши всё-таки немного мешали, пожалуй. Хотя и были все на одно лицо и несексуально худые. Как соотечественницы, товарищи женщины.

«Лазерный», разумеется, прослушивался и просматривался насквозь, но когда это и кого в Предзонье напрягало или заботило. Вся Земля прослушивается и просматривается. Где б найти столько прослушивателей и просматривателей?

Комбат углядел «Лазерный» сразу же, сходил на открытие (бесплатная еда и тёлки не брали денег за танец) и, пока традициями и табу бар обрасти не успел, вынюхал себе столик в самом укромном и дальнем уголке внутреннего зала, застолбил его и пометил. В его часы столик не занимали. Бан баном, но репутация — репутацией.

Неизвестно ещё, между прочим, кто больше страдал от бана: Комбат или общество. Так иногда думал он сам в моменты раздражения. В былые времена он никогда не отказывал собратьям в консультациях, делился опытом, по делу никогда не лгал. А сейчас кто подскажет, как обойти «Прокрусту» (всего несколько человек знало как), как напрячь «христову воду» (теперь, после исчезновения Вобенаки, лишь Комбат и Тополь знали), куда бить «кукумбера» ночью, а куда — утром? Старики погибали, умирали, спивались, просто старели. Либо крысили информацию, либо врали. Делиться не привыкли. Комбат всегда выбивался из сложившегося дискурса дикости и корысти. Другого бы убили давно. Впрочем, почему же? Не раз Комбата и убивали.

Вот только не смогли.

Вот только с Карьером Комбат всё-таки довыбивался. Доделился. Довыё… Да ещё и женился вдобавок. Перепортил отношения с жительницами лёгкого поведения. Надо сказать, бан вот со стороны лёгкого поведения Комбат переживал. Лисистраты хреновы! Но тут ему очень помогала Гайка — она была страшно ревнива, и радость по поводу игнора Комбата профессиональными женщинами её ревность немного украшала, примерно как гроб цветочек. Комбат очень любил Гайку и не любил, когда она плохо выглядела, а в приступе ревности она дурнела очень.

Двадцать второго октября, хорошо за понедельник выспавшийся и заскучавший, Комбат явился на пост с пятнадцатиминутным упреждением. Однако клиенты его уже ждали. Что было не принято и странно, словно они ни с кем не посоветовались, как правильно подойти к сталкеру.

Самые странные клиенты в его сталкерской жизни. Вот только другой жизни он уже и не помнил, как обязательно заметил бы писатель.

Третьей странностью странных клиентов стало как раз то, что они ему именно о той, о другой, прежней его жизни напомнили.

А второй странностью был их вид.

А первой…

Вот только по порядку.

У стойки, пошевелив пальцами для привлечения внимания Хиляя, Комбат взял обычное своё — пиво, вазочку с орешками и пачку «Кэмэл» без фильтра, возрождённого по многочисленным просьбам ценителей поляками, купившими в 2025 году JT International подчистую. Хиляй слова Комбату не сказал, блюдя общественное порицание, но деньги с карточки считал с обычным удовольствием. Он любил считывать деньги. Он был скуповат даже для сталкера.

Комбат понёс добычу между столиков, пустых и уже населённых, к арке во внутренний зал. Зал этот был длинный и узкий, как вагон-ресторан. Стоящие у входа сегодняшние кариатиды в бикини, Мура и Мерседеница, автоматически улыбались в пространство, но, когда в прицел к ним попал Комбат, улыбки синхронно погасили. Сразу стало темнее в баре. Комбат вздёрнул подбородок и горделиво прошёл между них, как между столиками, словно как Арагорн во Врата Тьмы. Но сбавить скорость пришлось тут же. В служебные обязанности Мерседеницы (она себя сама так называла, она была красивейшая до умопомрачения хохлушка, красоту свою нивелирующая до отрицательных величин своей умопомрачительной невежественностью) входило оповещать клиента о клиентах.

— Тебя там ждут,[2] — сказала она с трогательным натужным презрением на невообразимом своём суржике.

— Сердечно вас благодарю, несравненная Катерина Тарасовна,[3] — притормозив на траверзе Мерседеницы, ответствовал Комбат по-украински.

— Тю! Мурка, ти диви-який палiглот маскальский найшовся, аж небеса обiсралися! — воскликнула Мерседеница, глубоко оскорблённая.

Мурка (Анжела Николаевна Куликовская, бакалавр философии, Сорбонна) только чуть сморщила недавно переломанный и починенный носик. Она знала семь языков. В ушах у неё были серёжки с «марсианской черникой» в оправе. Подарок незабвенного Френкеля. Эхе-хе… Комбат кивнул ей, шагнул в арку, раздвинув волевым лицом, вкусным пивом и широкими плечами блескучие висюльки.

Приблизившись к своему столу, он поставил пиво и орешки на пробковые подставки, вытащил из карманов куртки коммуникатор, бумажник, зажигалку и ридер, разложил их. Снял куртку, повесил её на вешалку у стены, сел за стол и, не теряя драгоценного времени, одновременно глотнул пива из горлышка, включил ридер, проверил коммуникатор (не побеспокоил ли его кто нечаянным сообщением?), бросил в рот орешек, поправил сандалету под мышкой и расстегнул верхние пуговицы на армейской рубашке. Закурил, отлепил табачинку от губы. Всё это он проделал как бы одним движением, не обращая как бы никакого внимания на сидящих перед ним абитуриентов. Хотя рассмотреть их успел и удивиться успел несказанно.

Хотя вроде бы повидал Комбат разных людей перед собой.

Абитуриенты были близнецы, вдобавок ещё и одетые одинаково — чёрные с живым переливом длиннополые «сбилберговские» куртки из новомодного шелковина, на изобретении которого чуть приподнялась экономика Мексиканской нефтяной зоны. Не сразу Комбат понял, какого пола близнецы, и одного ли они пола, и какого пола из них кто. Честно сказать, сам он этого так бы и не понял. Личики у них были нежные, прекрасного цвета кожа (карнавальное освещение в баре Хиляй ещё не включил, девок было выпускать в залы рано), огромные прозрачные голубые глаза, соболиные брови, чётко прорисованные носики, одинаковые, чёрт бы его побрал, родинки на левых щёчках. Лет по двадцать… Меньше? Больше? Неизвестно. Волосы скрывали капюшоны, впрочем, неглубоко надвинутые, лица были полностью открыты. Оружия как-то не ощущалось. Под столом лежало что-то вроде мягкой сумки. Никаких личных мелочей на столе перед ними. Лишь пустые кофейные чашечки. Комбату помстилось, как в кошмаре, что даже гуща в чашечках одинаково лежит. Он тряхнул головой, сбросил явное наваждение. Хотя гуща всё равно лежала одинаково.

— Здесь не принято занимать чужие столики, — сказал он. — Вам лучше пересесть. Я жду людей.

— Вы господин Владимир Пушкарёв? — сказал… сказала… сказали! близнецы.

— А кто его ищет?.. — пробормотал Комбат, отчётливо сознавая, сколь верен и философичен в данном конкретном случае этот стандартный киновопрос. Кстати, Гайка буквально недавно писала статью о воздействии кино- и игровых миметических стандартов на общую культуру социумов. У неё вдруг получилось, что катастрофическое влияние на сознание советских людей последних десятилетий прошлого века оказали всего несколько человек — переводчики голливудских фильмов, и именно они вроде бы ответственны за разгул беспредельной бандитской жестокости в России достагнационного периода. Результат её саму привёл в негодование, и они чуть не поссорились: Комбат доказывал, что она совершенно права, а она искала у себя ошибку. Сошлись на том, что виноваты на самом деле японцы и немцы с их стремительно дешевевшей видеотехникой.

— Меня звать Владиславом, — представился тот, что сидел у стены, слева (от Комбата глядя). В общем, Комбат по голосу понял так, что и задал первый вопрос этот мальчик. Владислав. — Моя сестра Владислава. Наша фамилия вам ни о чём не скажет, хотя она и не секретна.

— У нас к вам письмо от Ирины Петровны Костриковой, — сказала сидящая у прохода, справа (от Комбата глядя). Теперь Комбат был уверен, что первый вопрос задавала она.

— Так, стоп, — сказал он решительно. Тут ему обожгла пальцы впустую истлевшая сигарета, и он её затушил, шипя сквозь зубы. — Ты, парень. А ну-ка сними хотя бы капюшон. У меня в глазах двоится. Это нормально только за нейтралкой.

— Да, извините, мы всё время забываем, что наша внешность, когда мы находимся рядом друг с другом, сильно действует на свежих людей, — сказал, чёрт бы их побрал СОВЕРШЕННО, кто-то из них.

Капюшон был снят. Кое-какая разница обозначилась. Комбат перевёл дух.

— Впрочем, когда мы не находимся рядом, наша внешность может воздействовать ещё сильней. Учителя иногда уходили с работы, — сказала та, что осталась в капюшоне. Владислава.

— У них нервная работа, — выговорил Комбат. Тут до него дошло: мозги получили немного свободной оперативной памяти. — От тёти Иры письмо?!

— Да, от Ирины Петровны.

— Она жива?!

— Нет, к нашему огромному сожалению.

Комбат глотнул пива. У него всё внутри оборвалось.

Конечно, он был уверен, что тётя баба Ира умерла. Он сотни раз об этом думал. «Но какая же я свинья свинская. Тётечка бабуля Ирочка…»

— Когда?..

— В две тысячи тридцатом.

Шесть лет назад…

— Мучилась? Болела?

— Скоропостижно. Во сне. Владислава как раз была с ней. Я, к сожалению, уезжал по делам.

— Ничего нельзя было поделать. «Скорая» приехала очень быстро. Врачи работали великолепно. Но — обширный инсульт, — проговорила девушка.

«Тётечка баба Ирочка… Сегодня же позвоню родителям. Сегодня же! Как они там, на Гавайях…»

— Мы вам глубоко сочувствуем, Владимир Сергеевич. А вы, прошу вас, посочувствуйте нам. Баба Ира очень много для нас значила, — сказал Владислав без капюшона.

Комбат с трудом, с боем, по частям брал себя в руки.

— Я ещё не сказал вам — я ли это, — сказал он, закашлялся и глотнул из пустой бутылки, открыл ногтем вторую — прямо в упаковке. — Но да, это я. Спасибо за сочувствие, а я предварительно выражаю вам своё. Теперь следовало бы объясниться.

— Лучше будет, если вы сразу прочтёте письмо.

— Письмо? От тёти бабы? Что там?

— Мы не читали его, Владимир Сергеевич, — произнёс Владислав с заметной укоризной. — Чужие письма нельзя читать.

— Почему же тогда — «будет лучше»?

— Туше, — негромко сказала Владислава. Её брат улыбнулся краем рта.

— Бабу Иру просили написать для вас это письмо, — пояснил он. — И мы приблизительно представляем, что она могла написать. Во всяком случае, что она могла написать о нас.

— Семь лет назад? — спросил Комбат, не спросив того, что хотел: «Кто просил написать?» — Шесть?

— Десять лет назад почти ровно, — сказал Владислав. — Какая-то ирония усматривается в ваших вопросах.

— Десять лет? И с тех пор ничего не изменилось?

— Хм. Кое-что не меняется и за сто лет. И никогда.

— Что же, например?

— Чувство благодарности.

Иппон.

Комбата заткнуло. Владислав так и не дождался продолжения, чуть-чуть повернулся к сестре и попросил:

— Влада, передай письмо Владимиру Сергеевичу, пожалуйста.

— Одну секунду, — сказал Комбат. Всё-таки он был сталкер, крутой мужик, государственный преступник, физик и всё такое. — Где тётя Ира хранила деньги на хозяйство?

— Я брала их из второго тома девяностошеститомного собрания сочинений Льва Николаевича Толстого, — ответила Владислава, остановив руку у груди… у грудей… ничего не видно.

— А как звали любимого кота тёти Иры?

— Мы его, естественно, не застали. Фотография висела на стене в зале. Борис Николаевич, — сказал Владислав. — Больше котов у тёти Иры никогда не было.

— Я тоже его не застал. Давайте письмо, — сказал Комбат, беря со стола ридер. Близнецы переглянулись. Владислава вытащила из внутреннего кармана (блеснула белым вроде бы белая рубашка у неё под курткой) некий объект.

— Владимир Сергеевич, ридер вам не понадобится, — сказал Владислав. — Письмо на бумаге.

Комбат принял протянутый ему предмет. Удивительный, почти квадратный бумажный конверт с картинкой. Уголки сильно обтрёпаны. Воспоминание. В комоде в спальной тёти бабы Иры, в верхнем ящике справа лежат стопкой зелёные тонкие тетрадки, чистые и наполовину исписанные… ручки и карандаши в мутном пыльном целлофановом пакете… красная резинка стягивает пакет… кусок сургуча… и толстенная пачка вот этих конвертов. На картинке изображён писатель И. А. Ефремов. На фоне Туманности Андромеды. Со спутниками. Юбилейная почта СССР. Как же так… Ведь сейчас письмо в таком конверте не доедет никуда, в машину же почтовую не влезет… До Комбата не сразу дошло, что письмо адресату доставили без применения почтовых машин.

Он посмотрел на Владиславу, он посмотрел на Владислава. В горле что-то мешало, со вкусом гудрона, не проглотить.

Конверт был запечатан. Комбат осторожно оторвал полоску сбоку и вытащил двойной листочек большого формата в линейку, сплошь исписанный бисерными буковками. Тётечка Ирочка вела письмо, как всегда, колонками поперёк линовки.


«Здравствуй, мой Вовочка. Прошло 20 лет, но я надеюсь, ты помнишь меня, не забыл меня. Это я, Кострикова Ирина, твоя баба тётя, как ты меня звал. В первых словах моего письма (откуда цитата, Вовочка, помнишь?) хочу сообщить тебе: письмо это к тебе попадёт через несколько лет. Господь только знает, если он есть, буду ли я ещё живой, но уже сейчас вижу, что жизнь моя прошла нормально — и плохое, и хорошее было, и было их примерно поровну. Не верую, но грех жаловаться.
На здоровье я не жалуюсь, вот только артрит мучает, много не напишу.
Очень по тебе скучала я все эти годы, но сердце ты не рви и не винись, что разошлись наши с тобой дорожки: глупость и, значит, грех — обижаться на взрослого мальчишку, что он носу домой не кажет. Всё правильно, живи, как сердце и обстоятельства подсказывают. Я помнила о тебе, любила тебя, внучек мой, но я не ждала тебя. Дел было много, и сердце моё пусто тоже не было.
Надеюсь, Сергей и Василиса здоровы и ты им пишешь или звонишь. Передавай им от меня поклон. Ссора наша была идиотством. Я виновата, не Василиса. Пусть она меня простит. Попроси её за меня, Вовочка. Я была старая дура, да ещё и дура из прошлого веку.
Надеюсь, ты счастливо женат и здоровы детишки твои.
Надеюсь, ты здоров и не беден.
Надеюсь, что ты бросил свои глупости в Чернобыле, хотя мне и придётся с тобой как раз о Чернобыле поговорить.:/ И просить тебя вернуться туда, если глупости ты всё-таки бросил. Прости меня за это, мальчик.
В Белоруссии я жила не всегда. До 92-го года я жила со своей старой бабкой в деревне Котлы — в пятнадцати километрах от Припяти. Деревня была в старой зоне отчуждения первого Чернобыля, даже не деревня, а хутор в десять дворов, как бы выселка от Плютовища.
До войны бабка работала уборщицей во Дворце культуры ЧАЭС (не помню названия) в Припяти и держала коз. На работу бабушка ездила не велосипеде. Моя мама меня бросила совсем маленькой, где она и что с ней, я так никогда и не узнала — бабка моя была суровая неграмотная женщина и прокляла свою дочь страшным проклятием. Мне кажется, что однажды под Рождество мама приезжала, ночью, но бабка её и на порог не пустила.
В 86-м году мне было уже пятнадцать лет, и начало войны я помню хорошо. Я заканчивала школу и собиралась поступать. Но война всё изменила. Когда летом началась эвакуация, бабка наотрез отказалась уехать, сдать коз на уничтожение, и мы с ней и с козами спрятались на хуторе, где-то недалеко от деревни. Бросить одну я её не могла, переубедить уехать тоже, и я осталась с ней.
Примерно через два года, когда строили первый саркофаг и всё немного успокоилось, мы вернулись в бабкин дом в Котлах. Мы там были не одни. Довольно много людей жило. Жили мы с огорода, и организовалось с жителями что-то навроде коммуны.
Если честно, я вспоминаю это время как очень хорошее. Однажды мы всей деревней дали отпор мародёрам, одного даже схватили и передали милиции. Парней вокруг не было, забот хватало, из припятской библиотеки я натаскала книг и, читая их, строила мечтательные планы. Но очень сильно сознавала, что бабушку не оставлю до её смерти.
В деревне был православный поп…»


Глава 3

БЛИЦ

Conductor in hell, Conductor in hell, Why you here? Why you came for me? You dream\' to become strong, You dream\' to become great, You dream\' to adjure people. Yea, you itself has called me… Yea, you has a business in hell… Get up! (don\'t worry) Stand up! (be happy) Us time to go… Lenka Kolhia
Комбат, как Путин в хронике, перекинул страничку вверх.


«Он не служил и не носил рясы, но все верили, что он рукоположен, что он настоящий. Он появился, когда деревня собиралась. К нам ведь пришли многие из других деревень, по одному, по два человека. Поп появился примерно в 1989 году, зимой, то ли в самом начале весны. Занял домишко с окраины, сколотил крест из досок на крыше. Бабки стали собираться у него вечерами, на чаепитие. Он читал вслух Библию и жития, у него с собой было. Его кормили всей деревней. На лице у него была большая родинка рядом с глазом. Моя бабушка одна не верила, что он поп. Она решила его разоблачить, ходила на чаепития и провоцировала его на религиозные темы. В результате они подружились, и он перешёл жить к нам.
Человек он был хороший, хотя очень строгий и молчаливый. Чопорный, но не по-деревенски. Сейчас про таких говорят — „сноб“. Ему было лет, как моей бабушке, примерно 57–60. Однажды я стирала одежду и вытащила у него из кармана бумажник. Девчонки любопытны, и я посмотрела внутри. Там был паспорт (Иевлев Виктор Викторович), деньги и удостоверение подполковника КГБ СССР в очень толстом целлофане. Я не знаю, как пишется в удостоверениях про отставку и пишется ли, но у него про отставку ничего не было. Подполковник Комитета Государственной Безопасности СССР Иевлев Виктор Викторович.
Бабушка была очень счастлива, и я не решилась ей сказать, потому что моя мама была под следствием по неблагонадёжности. Она познакомилась с человеком, который её вовлёк в антисоветскую деятельность. Поэтому она меня и оставила на бабушку. Я очень испугалась. Я не знала, как бабушка относится теперь к КГБ, но я знала, что бабушка ненавидит, когда врут. Я постирала брюки с бумажником внутри, чтобы он не догадался, что я видела. Он совсем не ругался, даже слова не сказал.
Так мы жили. А потом всё кончилось, потому что в 1990 году летом (в июле) из леса вышел военный врач. Все знали, что в округе очень много объектов. Некоторые эвакуировали, и люди подбирали там стулья, столы, вообще мебель, иногда там находились даже телевизоры. Но ходить на объекты было очень опасно. На одном эвакуированном объекте кто-то подорвался на мине, ходили слухи.
А некоторые продолжали работать. Там светило электричество, туда ездили машины. А некоторые не работали, но охранялись.
А ещё в лесу, неподалёку от нас, был объект, который люди звали Кладбище, потому что там действительно было старое кладбище и ещё до Великой Отечественной войны брошенная деревня. Вот с этого объекта и пришёл к нам врач.
Он был в военной солдатской форме и в синем резиновом халате поверх формы, с противогазом с баллонами на спине и с таким автоматом, как в кино, с круглой обоймой внизу и стволом с дырками. Его звали Владислав Егорович, фамилии он не сказал. Он очень удивился, что в деревне люди, и спросил, есть ли телефон, потому что ему нужно срочно позвонить. С ним стал говорить бабушкин поп. Кстати, все звали его отец Николай, а я — дядя Коля. А бабушка звала его Коленька.
Они долго проговорили у нас на огороде, там был стол и скамейка. Дядя Коля попросил бабушку принести картофельного самогона. Уже темнело, когда они наговорились и вместе ушли в лес. Перед этим они с бабушкой поругались. Дядя Коля предупредил бабушку, что в лесу больной и нужна мужская сила его вынести. Он велел приготовить место для больного в пустой избе, а мне приготовиться наутро идти к АЭС, чтобы сказать военным, что нужна государственная помощь. Бабушка закричала, что они тут живут хорошо, а если привести военных, то всех эвакуируют. Дядя Коля повысил голос (в первый раз) и сказал, что есть вещи более важные, чем спокойная растительная жизнь, и он, может быть, тут и просидел столько времени, чтобы быть готовым помочь государству, когда это потребуется. Ещё он сказал: „Долг платежом красен!“ Я запомнила его слова дословно. Тут бабушка очень страшно, без слёз, заплакала (впервые вообще в моей жизни) и сказала, что она-то, дура, думала, что он тут сидел совсем не из-за того.
Дядя Коля сразу же после этого ушёл. Больше ни его, ни военного врача с автоматом я не видела…»


Погасили верхний свет. Вечер начинался в «Лазерном». Комбат, не глядя, ткнул пальцем в кнопку настольной лампы. Попал, конечно. «Чуйка», настоящий сталкер.


«…На АЭС бабушка мне ходить запретила. Она вообще стала как мёртвая. Запретила говорить о дяде Коле. Через неделю бабки и дедки собрались и отправились на поиски отца Николая. Они вернулись через два дня ни с чем, но очень напуганные. Я потом подслушала, что они ходили прямо к Кладбищу, дорогу-то знали многие, но, пройдя положенное расстояние, не смогли найти ни Кладбища, ни старой деревни, ни даже поляны от них. Кладбище это было где-то у реки, в пяти или десяти километрах от нас. Разговоров вроде „леший водил“ или „чёрт попутал“ не было, даже у бабок. Они проклинали почему-то науку, которая и АЭС взорвала, и жизнь им испортила, и могилки добрых людей („мучеников“) спрятала.
В августе бабушка как будто проснулась. В один день собралась, собрала меня, и мы с ней на велосипедах за несколько дней добрались до Страхолесья, где, как оказалось, жила её старинная подружка, бывший директор школы-восьмилетки. В Страхолесье давно шли разговоры о тотальной эвакуации из зоны отчуждения, а подружка оказалась теперь работницей исполкома. Я не знаю как, но к сентябрю мне сделали паспорт и свидетельство об окончании восьми классов. Бабушка сказала, что мы расстаёмся навсегда.
Она дала мне очень много денег — 10000 рублей. Она не знала, что эти деньги почти уже не деньги. Я плакала, но она была непреклонна. Сказала мне, что Коленька пропал из-за неё и она будет его искать до смерти, но надежды у неё уже нет, а смерть не за горами.
Её подружка, Екатерина Сергеевна, отвезла меня на исполкомовской машине в Приборск, где посадила на автобус до Киева, а оттуда я по железной дороге отправилась в Минск, к сестре Катерины Семёновны, Ольге Семёновне, маме твоей, Вовочка, мамы Василисы, моей одногодки. Ольга Семёновна и Фома Альбертович приняли меня как дочь, за что вечное им спасибо, а Василиса стала мне сестрой. Мы вместе поступили с ней в педучилище, а через два года сдали документы в университет.
На пятом курсе Василиса познакомилась с Сергеем, они поженились, а потом Сергея пригласили в это витебское производственное объединение…»


Комбат перевернул последнюю страничку. Пальцы не дрожали. Кремень, настоящий сталкер, ходила-супер. Голова-локатор и плавающий центр тяжести.


«Связи мы не теряли, гостили друг у друга. В 2000 году, когда Василиса заболела, Сергей привёз тебя маленького ко мне, попросил присмотреть. Так у них сложилось, что тебе пришлось у меня прожить почти восемь лет. В 2005 году твоей маме сделали операцию хорошо в Германии, и ты уехал, а потом ещё несколько лет гостил у меня на каникулах или просто так. Я очень люблю тебя, Вовочка!
О бабушке я всегда помнила, но вестей от неё не было никогда, а сама её искать я так и не решилась. В 2006 году в Зоне начался этот Выброс, жуткие вещи стали происходить. Путь-дорога к бабушкиной могилке (я сердцем чуяла давно, ещё с педучилища, что нет уже моей бабушки в живых) совсем закрылась.
Когда я узнала через годы, что ты поступил работать в сталкеры, я неделю плакала. Не через меня ли ты, Вовочка, заразился этой дрянью ядовитой, не я ли тому виной? Не отпускает меня Чернобыль, метка чёртова на всех, кто его пережил. И мёртвым покоя тоже нет. Бабушка пришла ко мне ночью 7 февраля 2019 года. Как раз в тот день открывали лунную станцию „Клавий“. Даже в домофонном экранчике я её узнала, открыла дверь, впустила — как во сне. Я бы и рада думать, что сошла я на старости лет с ума, но утром пищали у меня на тахте в конвертиках младенцы — бабушкины детки, Владик и Влада.
Я бы и рада описать тебе, Вовочка, какой у нас с бабушкой был разговор, как она меня успокаивала, что она понарассказала, а не смогу я. Начинает у меня болеть затылок до обморока, когда пытаюсь вспомнить, вот и сейчас пришлось „спорамин“ пить. Остались у меня детки, я их слово дала вырастить. Получается — своих дядьку и тётку. Ещё бабушка оставила деньги — очень много. Старыми стодолларовыми купюрами, намучилась я с ними.
Деток я вырастила, долг исполнила. Если ты читаешь это письмо, значит ты видишь их собственными глазами. Боюсь я, что предаю тебя, мальчик, втягиваю в этот фильм-ужасник. — Помнишь, как ты их любил? Но взяла с меня бабушка обещание, чтобы сейчас написала я такое письмо и отдала его моему знакомому сталкеру. А сталкер знакомый один у меня — ты.
Если сможешь, Вовочка, помоги им, если для тебя это не очень опасно.
Очень люблю тебя и всегда скучала. Передай Васеньке милой и Сергею мой привет. Уверена я, что живы они и здоровы. Я виновата перед ними, пусть они меня простят. И ты меня прости.
Тётя баба Ира твоя».


Даты не было. Сигаретная пачка была пуста. Комбат смял её, всунул в горку пепла в пепельнице, выдернул зубочистку из стаканчика, сжевал, стараясь делать это медленно. Сложил письмо, разгладил его ладонями на столе. Детки мёртвой бабушки, по всей видимости, даже не шелохнулись, ожидая, пока он закончит чтение. Дети Зоны, могли.

Комбат остро пожалел, что в его коммуникаторе нет хотя бы счётчика Гейгера.

— Я могу купить вам сигарет, — предложила Владислава. — Мне нетрудно.

— Да… если нетрудно… — выговорил Комбат. — Скажите просто, чтобы записали на меня там.

Она кивнула и легко, как пушинка от ветерка, поднялась и ушла к стойке.

— То есть… типа… вы с сестрой родились в Зоне, что ли? — спросил Комбат.

— Маловероятно, — сказал Владислав. — Но в Зону мне попасть нужно.

— Зачем? — понимая, что спрашивает глупость, но не в силах не спросить, сказал Комбат.

— Вроде бы не принято такое спрашивать, нет? — сказал Владислав, приподняв бровь. — Мне нужно. — Он извлёк из-за пазухи свёрток и положил его на стол. Прозрачный целлофан. Фотография пожилой женщины на фаянсовой лепёшке. — Мне нужно похоронить родителей, чтобы затем жить своей жизнью, без долгов. Пусть это даже бредовый, воображаемый долг. Но психологический барьер есть и очень сильно мне мешает. И мне, и сестре. Дефект хорошего воспитания. Думаю, вы понимаете меня, Владимир Сергеевич.

Ах, тётечка Ирочка, тётечка Ирочка! Да, Комбат его понимал.

— И, кроме того, я не собираюсь…

Вернулась Владислава с сигаретами. Комбат, едва не сорвав ноготь, разодрал обёртку в клочья и закурил так жадно, словно дождь хлынул над пустыней. Владислава села на своё место. Она улыбалась чему-то. Она принесла себе и брату ещё по чашечке кофе на одном подносике.

— Вы не нервничайте, Владимир Сергеевич, — сказал Владислав. — Вам нужно время опомниться, мы это понимаем. Время на это мы учли.

— Не надо мне говорить, что мне делать, молодой человек! — Никак не получалось успокоиться. Выскальзывал сам у себя из рук, как мокрое мыло. Время на это они учли!

— Прошу прощения, — тотчас сказал Владислав. — Я продолжаю. Я не намерен использовать вашу любовь к тёте Ире для уговоров. Мне надо в Зону. Вы один из лучших ведущих. Знаменитость. «Маршал». Сколько стоят ваши услуги, Владимир Сергеевич?

— Вы говорите «я, мне, меня», — сказал Комбат. — Вы что, хотите выйти один? Да, спасибо за сигареты, Владислава…

— Мне было нетрудно.

— Да, разумеется. Один.

— Я сопровождаю брата, потому что лучше ориентируюсь в повседневности, — пояснила Владислава.

— То есть? — удивился Комбат.

— Соприкосновения с грубой реальностью жизни ранят его. Перед продавцом сигарет его душа беззащитна. Ваш дикий городок такой дикий городок.

Это было нечто. Комбат аж про тётю Иру позабыл на минуту. Ну и вечерок, ну и клиенты. Парень, конечно, худенький и чистенький, но отнюдь не мягкий. Нет, не мягкий. Мягко стелет — это да. Но под периной — шарики для подшипников. Россыпями. Или Комбату чутьё изменяет? Суета в том зале какая-то.

Комбат сообразил, что суета началась уже пару минут как.

— Влада, не стоит так-то уж, — произнёс Владислав. — У Владимира Сергеевича может сложиться неверное впечатление обо мне. Да и о тебе тоже.

— Нет, не сложится, Влад. К сожалению.

— Что ты имеешь в виду?

— А вот смотри.

Отчётливо взвизгнули женщины, в зале зажёгся верхний свет. Суета приобретала характер, очертания, и — приближалась. С серебряным звоном разлетелись висюльки в арке. Очертания суеты выяснились окончательно, когда сталкер Кость, с совершенно перекошенной, разбитой в кровь мордой, ввалился в зал. Он зажимал один глаз рукой и пытался что-то кричать. Крик не выходил из него: сталкер Кость никак не мог перевести дыхание.

— А, — сказал Владислав понимающе.

— Он хлопнул меня по заднице, — объяснила Влада.

Владислав сокрушённо покачал головой.

— Всё к лучшему, сестра? — спросил он.

— Как обычно, — ответила она. — Всё очень скучно. Выбешивает не грубость, а одинаковость грубости. И реакция на твою реакцию. Помнишь, Влад, «Неукротимую планету»?

— Сейчас разберёмся, — сказал Комбат, в принципе, обрадованный переменой блюд. Странные клиенты — к ним надо привыкнуть. Иначе решение невозможно будет принять. Отмахнуться от них нельзя — мощная рекомендация, но и выходить в Зону со странным… дитём Зоны? Могли встал перед Комбатом как живой, как будто не прошло пять лет… Удовольствие очень специфическое — общение с ребёнком Зоны. Небанальное… Фантастика вообще… учли они время и на его, Комбата, шок, что ли?

— Сейчас разберёмся, — повторил Комбат, отодвигая коммуникатор, ридер и сигареты к стене. Письмо спрятал в карман. Он не торопился. Напряг воображение. Время подчинялось сразу и — привычно.

— Нет, Владимир Сергеевич, не вмешивайтесь, — произнёс Владислав.

— Вы за моим столом.

— Благодарим вас, но всё к лучшему. Не вмешивайтесь.

Кость надвинулся.

Двигался он, между прочим, с трудом. То ли ноги его не держали, то ли сориентироваться не мог. Вообще-то, Кость был малопьющий сталкер. Что-то у него там было с печенью, он даже вроде собирался её менять. Вроде бы ему её уже выращивали в Канаде. Ну то есть давно бы уже вырастили, но что-то не получилось с первого раза. А деньги — тьфу… Впрочем, на его воспитании болезнь, если она и была, не отражалась никак. Он был гиперактивный бабник. Не подлец, нет, не хамло, но его руки и сердце не знали покоя, равно как и остальная его половая аппаратура, включая язык.

С тылу огорчённого Костя подпирала целая толпа зевак и свидетелей обвинения.

Глава 4

КОСТЬ В ГОРЛЕ

I\'ll tell you from the start, He\'s gonna break your heart. You can\'t stop the lover boy, You can\'t stop the lover boy. He\'s gonna tell you lies, But you won\'t realize, Because you can\'t stop the lover boy. You can\'t stop the lover boy. He\'s got a thing in his head. It\'s from a book he\'s read. It\'s got a funny title, It tell you how to be vital. He took a lot of time, Over every line, Because it\'s guaranteed. To satisfy — He\'s gonna knock ‘em dead. Supertramp
— Ты! — взревел Кость, надвинувшись вплотную. — Ты, овца! Ты за что меня так ударила?!

Он был вне себя, очень далеко вне себя. Далее начался театр комедии и драмы в 3D.

— Он уязвлён в самое сердце, — сказала Влада Владу. — Мы были так грубы.

— Вероятно, мы были неоправданно грубы, — сказал Влад Владе. — Потерпевший так груб поэтому. Он груб в свою очередь.

Здесь Кость сообразил, что обидчик внезапно для него, Костя, удвоился. Кость осёкся и застыл с кулаками над головой.

— Возможно. Что же мы должны делать, как ты думаешь? — спросила Влада Влада.

— Не должны ли мы выйти за него замуж? — спросил Влад Владу.

— Должны ли мы получить благословение? — спросила Влада Влада.

— Что точно сделать следует, это узнать, согласен ли жених, — сказал Влад. — Вдруг у него имеются смягчающие обстоятельства?

Они перебрасывались репликами, как воздушный шарик друг другу перещёлкивали, выговаривая слова чётко и громко. И необычайно оскорбительно. А голоса у них были одинаковые совершенно. Если бы Комбат не знал, кто Влад, а кто — Влада… Отработанная комбинация, безусловно. Комбат откинулся на спинку стула. Опять как в кино. Будет даже обидно, если это только кино.

Впрочем, кино бывает и смешным.

Сталкер Кость, между тем, уже сообразил, что имеют место хамские близнецы и что карать возомнивших о себе туристских близнецов следует обоих, карать жестоко. Но нужно как-то обставить кару, как-то обосновать её, чтобы не на эмоциях, а легитимно. Всё-таки тёлки. Или не тёлки? Или тёлки? Невероятное мучение отразилось на видимой части лица сталкера Костя, невероятное.

Комбат никогда бы не поверил, что Костя можно так подвесить за ситуацию к потолку. Кость был отличный ходила, работал сначала от Гения, потом с Гением не поделился, выставил тему на общество, разошлись с Гением краями, отошёл было к Вобенаке, но и раза от Вобенаки в Зону не вышел, тёмная история; перегруппировавшись и подкупив снаряги, работал в одного: и думал быстро, и глаз у него был — алмаз, и сам по себе он был довольно цельным парнем. Если бы не отвязанный язык и не склонность доставать окружающих для собственного удовольствия, цены бы ему не было. А тут он потерялся. Чтобы не в Зоне с таким качеством графики двоилось в глазах — чересчур это, господа хорошие.

Комбат ощутил даже некоторую солидарность с Костем. По меньшей мере он его понимал. В отличие от зрителей. Те — не понимали. Им было не видно лиц Влады и Влада. Кость немилосердно медлил и резинил, как считали зрители. Шум и нетерпение в их рядах нарастали.

— Слышь, Кость, давай её сюда! — крикнул кто-то из зрителей женским голосом. — А мы посмотрим, что она тут за фряу с кунфу!

Кость внезапно нашёл выход. То есть он его увидел. В лице Комбата.

— Комбат, — сказал он с выражением и по слогам. — Эти хунки — с тобой?

— Ба! — сказал Комбат и заржал. Неожиданный поворот тупикового сюжета отыскал опытный сталкер Кость, ничего не скажешь! — Кость, ты ж постанову нарушаешь! Я в бане. Ты чего, ходила?

— Ты давай-ка, Комбат, не карусель-ка, — потребовал Кость, увлекаясь открывшимися возможностями. — С тобой эти, я тебя спросил?

Комбат, разумеется, собирался ответить «со мной» и уже открыл рот, но его опередили.

— Он нашёл решение по своему уму, — сказала Влада. — Нам так радостно за него. Настоящий мужчина! Он джентльмен? Или он струсил?

— А я считаю, он поступает мудро, — сказал Влад. — В наш век феминизма, свободы нравов и боевых искусств третьего поколения мало ли на какую девушку напорешься. Тем более что уже напоролся.

То ли Кость в полной мере и предметно прочувствовал, что действительно напоролся, то ли ступор буриданова осла перед одинаковыми стожками сена его охватил целиком, или всё это вместе, да ещё нос сломан и глаз заплывает, стены качаются и зрители подпирают, но решил он искать удовлетворения не там, где потерял, а под фонарём.

— Ка-ам-бат! Ты мне не ответил! — провозгласил Кость, опираясь о стол свободным кулаком и разворачиваясь на нём фронтом к Комбату. Если его сейчас легонько по запястью локотком, упадёт, как родной. И дальше делай с ним, делай его, делай по желанию. То есть парня водят, как на поводке. Что происходит-то, а? Гипноз? Ну и ребят ты вырастила, баба тётя!

— Давай, Роберт, замнём, а? — сказал Комбат миролюбиво. — Я проставлюсь. Ты схватил девушку без спроса, девушка за себя постояла. Нормально. Что тебе хватать некого больше?

— А что, это повод так бить человека? — крикнула всё та же активистка-зрительница. — По заднице её погладили! Нечего шляться по кабакам, вот и не будут гладить! Ай!

Комбат не уследил — как, что, но Костя вдруг сдуло от стола в сторону, где он неловко сел на пол, с грацией потерявшего равновесие малыша. А к столу вдруг оказалась припечатанной чья-то морда средней небритости, страдальчески сморщенная и хватающая воздух свободным уголком рта. Комбату потребовалось несколько секунд (интересно, учтённых ли?), чтобы понять произошедшее. Влад, видимо, встал, оттолкнул Костя, вытащил из толпы активистку, оказавшуюся активистом, вывернул ему руку, вывел к рампе и заставил поклониться… в позе «зю»… Неторопливо. Не вдруг. Просто быстро. За секунду. Влада пригубила кофе, поморщилась.

— Остыл, — ангельским голоском сказала и тоненькой струйкой вылила кофе активисту в ухо.

— Уй! — пискнул активист, гримасничая свободной стороной лица. Ну и голос ему достался, действительно.

— Надо мочить, — неуверенно сказал другой голос в зрительном зале. Теперь точно — женский. — Ну же, мужчины!

— Прошу вас, — приглашающе сказал Владислав, не обращаясь ни к кому конкретно. — Можете даже отстреливаться.

После паузы кто-то умный сказал:

— Я — за тех.

— Отпусти его уже, Влад, — произнесла Влада нежно. — Он больше не будет бессмысленно повышать голос. Никогда, как я понимаю.

В полной тишине (даже музыка стихла) Влад разжал пальцы.

— Ой! — прошептал освобождённый активист, заскрёб ногами, упёрся лицом в стол и отскочил. Повреждённая рука мотылялась вокруг него, как плеть. Приключения тела активиста, впрочем, не закончились. Отскочив, он наступил на ногу Костя и опрокинулся на столик противоположного ряда, заставленный тарелками и судками с недавно принесённым горячим. Хозяева столика (пара важных профсоюзных прасолов с жёнами в вечерних комбинезонах на голое тело) подскочили, спасаясь от потоков и брызг супа. Но без визга и проклятий, что характерно.

Одна тарелка до капельки пролилась за шиворот Костя. Тот сжался, но промолчал. Подбитый глаз он до сих пор прикрывал татуированной строкой смарт-кода ладонью.

— Цирк, — сказал в тишине тот, что предлагал мочить, и прыснул.

Комбат, давясь от хохота, подошёл к Костю и помог ему встать. Сунул ему за шиворот салфетку. Вторую — прижал к Костеву носу. Активист протискивался сквозь толпу прочь где-то уже на периферии событий. Удивительно, что до сих пор нет Хиляя. Уж не попал ли он под горячую ручку Влады по неизвестным пока причинам?

— Слышь, Вов, — спросил Кость негромко, но гулко — из горла. — Это парень или девчонка?

— Тебя присадила девчонка, — шепнул Комбат в ответ. — Она ближе сидит. Роб, ты бы извинился.

— Они откуда? Кто вообще они?

— Родственники мои. Племянники.

— Ё-моё, — сказал Кость искренне. — Всё, мне надо пойти хлебнуть.

— Да ты уж хлебнул! — Комбат почти плакал. С незапамятных времён его так не веселили ресторанные битвы.

— В натуре говоришь! — подтвердил Кость с жаром. — Хлебнул — полной ложкой! Ну всё, хорош меня трепать, я не баба. Давай, не серчай на меня, сталкер. Можешь меня банить, слова не скажу.

— Да я сам офигел, — ответил Комбат, но, кажется, Кость даже не услышал его. Он был весь устремлён к Владе.

Твёрдо ступая, Кость подошёл к ней и громко сказал:

— Мадам!

— Да-да? — сказала Влада. — Вы ко мне?

— Мадам, я должен принести вам глубочайшие мои извинения за хамство!

— Но вы, видимо, были нетрезвы и здесь так темно?

— Отнюдь! — сказал Кость. — Нет! Тем… моё… поведение недостойней!

— Полноте, подпоручик, — сказала Влада. — Пустое. Я на вас не сержусь. А что у вас с лицом?

Кость отодрал наконец от лица руку. Комбат, усаживающийся на место, снизу вверх только глянул и сразу отвёл глаза. Нокаут там был, чистый нокаут. Неудивительно, что буча началась с задержкой. Ничего себе Влада. Ассоль Иствуд. «Это время мы учли».

— Споткнулся, недоразумение, — объяснил Кость небрежно и продолжил с нарастающей в голосе бархатистостью: — Мадам! Не будет ли с моей стороны беспримерной наглостью лелеять надежду на продолжение столь нелепо — по моей вине — начавшегося знакомства? Возможно, присутствующий здесь Владимир Пушкарёв не откажется рекомендовать меня?

— Капец сталкеру, — сказал тот, умный. Зрители, оказывается, ещё не разошлись. — Пошли, братцы. Цирк уехал, остались кони.

Кость даже внимания не обратил. Он весь был в ожидании приговора. Влада и Влад переглянулись — Комбат голову на отсечение бы дал, что Влад почему-то кивнул Владе.

— Всё возможно, — сказала Влада. — Однако сейчас, господин сталкер, позвольте нам продолжить нашу беседу с Владимиром Сергеевичем. Так сказать, интимно.

— Понимаю, — с интонацией опытного метрдотеля сказал Кость, поклонился и, сделав шаг в сторону от стола, заорал:

— Эй ты, кому это тут капец, ты, сирый, блин! А ну стой, недопрорисованный!

— Такие нравы, — сказал Комбат. — Вы молодцы, ребята. Но теперь по-тихому не сходить вам никуда. Пальцами показывать будут. И мусора сегодня уже занесут вас в свои макинтоши.

— Неважно, — сказал Влад. — К делу, Владимир Сергеевич…

— Комбат и на «ты», — сказал Комбат.

— Извините, Владимир Сергеевич, но так нам неудобно, — сказал Влад. — Вы, разумеется, можете обращаться к нам так, как удобно вам. К делу. Мне надо в Зону сегодня ночью. Сколько вы хотите за проводку?

— Сегодня?

— Именно и только.

— Вы вообще когда приехали?

— Только что. Час назад то есть.

— А как? Что у вас в пропусках?

— Нет никаких пропусков, — нетерпеливо сказал Влада. — Влад уходит в Зону, я возвращаюсь на Новую Десятку. Я буду ждать его там. Владимир Сергеевич, вы пойдёте с Владом ведущим? Да, нет, опрос сосёт?

— Да, я могу выйти сегодня, — сказал Комбат.

— Сколько?

— Нисколько, — произнёс Комбат. — Тётя Ира просила вам помочь. Базару нет. Олл — энд.

— Спасибо, — сказал Влад.

— Спасибо, — сказала Влада.

— Куда именно в Зону вы собираетесь? — спросил Комбат. — К этим Котлам? Это довольно дикое место. Мы называем его Заповедник. Туда Выброс хорошо лёг. Аномалии группами, «комбо», одиночные. Интенсивности тысячекратные, резонансные. Артефактов мало, либо очень большие вроде «биг-бенов» или «десиптиконов». Гады стаями. Потом — Приречье. Это неделя, если не две, одного только ходу, Влад. Если живы будем. Обстановка может сложиться так, что вовсе не дойдём. Осень, между прочим. Зона готовится к зиме. Очень сложный трек, Влад.

— Нет, Владимир Сергеевич… Мне надо не к Котлам.

— Ясно. Влад, мне надо знать цель. Точно. Сейчас. И я не кокетничаю.

Тут у Комбата сложилось впечатление, что Влад и Влада растерялись. Что-то не рассчитали заранее всё-таки. Переглянулись в явном затруднении. Комбат не сводил с них глаз. Гипноз клоунады с Костем развеялся, Комбат вспомнил, кто эти двое, из какой истории они вылезли… ну а скорость их и боевитость ложились уже в строку, как арбалетный болт в жёлоб. Епэбэвээр, на чё-чё-чё я только что согласился?!

— Вы выйдете с Владом в Зону и обсудите цель уже там?.. — сказала Влада с вопросительной ноткой.

— Детский сад, русская фантастика, — сказал Влад озабоченно, и она кивнула, соглашаясь.

— Ну ребята, это аксиома, — сказал Комбат. — Я, конечно, уже согласился, но…

— Видите ли, мы не хотим вам говорить, куда я иду, — сказал Влад.

— Сказав, вам придётся меня убить? — спросил Комбат понимающе и вдруг осёкся.

Влад смотрел на него спокойно, его длинные ресницы чуть дрожали.

— Ни хера себе, — сказал Комбат.

— Я сказал вам правду… Я хочу поправить могилу… Но это не всё, что я хочу сделать… — Затруднившись, Влад впервые за вечер проявил какие-то чувства. Он потёр лоб, пощёлкал пальцами. Сестра не помогала ему. Но улыбалась так же безмятежно. — Владимир, послушайте меня… Я не хочу вам врать. И не хочу вам вредить. И я очень хочу, чтобы именно вы провели меня в Зону… потому что таким образом я буду вам обязан… а это очень важно, чтобы я был вам обязан, Владимир, очень важно!.. — Комбат слушал, открыв рот. — Что вам, любезный?

У столика, оказывается, стоял официант с бутылкой в одной руке и здоровенным веником из роз в другой. Алые розы пылали в разноцветном полумраке. Веник был с внутренней подсветкой — голографический. Пахло от букета хорошо и не чрезмерно. Иной раз ужас что бывает. Дорогую проекцию купил Кость.

— Господа, вам привет и заверения в совершенной дружбе от господина Костя! — объявил официант негромко, но проникновенно. — Букет этих превосходных цветов — для прекрасной дамы… Э-э…

— Давайте цветы, — сказала Влада. — Поставьте бутылку, мы откроем сами. Привет господину Костю и всё такое. Ступайте.

Глава 5

КОМБАТ МЯМЛИТ КАК НЕРОДНОЙ

How do you know when it\'s time for you to go. How can you stop when you don\'t know how to start. How can you go back when you don\'t know why you\'re here. How can you see when your eyes begin to fade. How will you hear when you\'ve heard it all before. How do you do all the things you want to do. INXS
— И вы вот так согласились выйти?

— Именно.

— Странно.

— Согласен, на первый взгляд странно. И на второй. Слишком даже мягкое слово — «странно». Но с другой стороны, в свете последующих событий…

— Согласен. Итак, никаких уточнений по маршруту близнецы не предоставили. От денег вы отказались по личным соображениям. Проверок не производили, хотя у такого опытного сталкера, как вы, возможности и знакомства, конечно, есть…