В осевом коридоре корабля, связывающем отсеки, появился Жобан, тащивший обмякшего Гивенса. Аникеев добрался до свободного пенала медблока быстрее, сдвинул дверь-шторку, расправил госпитальный мешок, включил систему медицинской диагностики. Совершая эти отработанные до автоматизма манипуляции, Аникеев почему-то вспомнил, как участвовал в жаркой дискуссии в Институте медико-биологических проблем – обсуждали, сколько оборудованных пеналов поставить на корабле: два, три, шесть? И пришли к выводу, что хватит двух. «Легкие» больные перенесут свой недуг в личной каюте, а «тяжелые»… Если «тяжелых» будет трое, значит, экспедиция обречена, и этого нельзя допустить ни при каких обстоятельствах. Один пенал уже занимает Карташов, теперь потребовался второй… Можно сказать, мы на грани…
Жобан наконец-то доволок Гивенса. Аникеев глянул на белое как бумага лицо Эдварда.
– Не вижу травмы.
– Я тоже, – шепотом ответил француз.
– Снимаем одежду, – распорядился Аникеев.
Помогая друг другу, космонавты споро раздели пострадавшего, запихнули его в мешок, пристегнули фиксирующими ремнями.
– Памперс? – спросил Жобан.
– Потом… – отозвался Аникеев. – Если понадобится… Сначала диагностика…
Они налепили на кожу Гивенса электроды и мембрану фонендоскопа, намотали на плечо манжету тонометра, на голову натянули сетку энцефалографа, лицо закрыли дыхательной маской. Компьютер диагностического комплекса ожил, чирикнул, монитор засветился.
* * *
– Черт побери, – выругался президент. – Черт побери вас всех совсем.
Президент не повысил голос, даже не нахмурился, но было видно, что он едва сдерживается, чтобы не наорать на подчиненного.
– Андрей Ильич, объясни мне одну простую вещь. – Президент побарабанил пальцами по столешнице. – Почему глава государства узнает о происходящем в космосе последним?
Генерал Уколов остался невозмутим. Он хорошо подготовился к этому разговору.
– Пряхина пресекает любые утечки из ЦУПа. Она руководитель полета. В ее власти организовать процесс так, чтобы мы долго не узнали о последствиях.
– Почему Быков не доложил? Получается, он тоже?..
– Вряд ли. Быков слишком занят «Призраком». И ему не хватает практической сметки, чтобы заподозрить главу Совета по космонавтике в измене. Если бы не Веденеев…
– Это какой-то театр абсурда, а не космический рейс! – заявил президент. – Парус еще этот… Откуда он вообще взялся?
– Парус доставил на корабль экипаж Тулина, – ответил Уколов. – В качестве спецгруза. План «Паритет». Вы сами его утвердили.
– Да, я помню. – Взгляд президента чуть затуманился. – «Паритет». Так называлась космическая программа в романе Айтматова… Неужели Пряхиной совсем наплевать на будущее страны, будущее Земли? Она не понимает, к чему приведет ее саботаж?..
– Скорее всего Ирину используют втемную, – сказал генерал, возвращая собеседника в реальность. – Но ее уровень доступа подразумевает знакомство с планом «Паритет». Варианты «Троянский конь» и «Чума». Парус – это дорога в один конец, за пределы Солнечной системы, и она знала, что делает, когда приказала космонавтам развернуть его.
– Ее нужно снимать!
– Основания?
– Как утратившую доверие президента.
Уколов картинно потупился:
– Извините, господин президент, но Пряхина неоднократно выступала против полета к Марсу экипажа Аникеева. Она прямо требовала, чтобы старт был отменен. И много раз говорила о том, что гонка опасна. Ее возражения запротоколированы. Если дойдет до разбирательства, то крайним окажетесь… вы, господин президент…
Президент непроизвольно сжал кулаки, но тут же разжал их и опять забарабанил пальцами.
– Так, – сказал он. – Мы теряем время. Что теперь?
Генерал извлек из кейса тонкую папку. На самом деле он прекрасно помнил содержание двух страничек, вложенных в нее, но хотел показать, что опирается не на собственное воображение, а на официальный документ.
– Расчеты проделаны контрольной группой «Ангара», – сообщил Уколов, раскрывая папку. – Парус дает приращение скорости в пятнадцать процентов. Эту дельту «Арес» погасит у Марса за счет топлива, предназначенного для обратного разгона. Но как компенсировать этот перерасход?.. А компенсировать его нечем, господин президент. Контрольная группа установила: без восполнения запасов аргона экипаж не сумеет вернуться на Землю до того, как будут использованы все запасы системы жизнеобеспечения.
– Американская связка у Фобоса?
– Там нет аргона. Это совсем другой тип космических аппаратов: лаборатория, грузовик, орбитальный корабль и посадочный модуль. В качестве компонентов топлива они используют метан и кислород.
– Значит… «Арес» обречен?
Генерал перелистнул страницу.
– Есть два варианта спасения экипажа Аникеева. Но любой из них потребует от нас неординарных действий.
* * *
Жобан внимательно изучил появившиеся на экране диаграммы. И сразу помрачнел.
– Плохо, – подытожил он. – Кома второй степени.
– Только этого нам не хватало… – мрачно ответил Аникеев. – Характер?
– Я сказал бы, что Coma traumaticum, но… чтобы повредить мозг до комы, нужен очень сильный удар. Карташов сказал бы больше, он проходил полный…
Жан-Пьер остановился. Потом ткнул пальцем в пики энцефалограммы:
– Эдвард в фазе быстрого сна. Это не может быть комой второй степени. Но и… быстрым сном быть не может…
– Похоже на боевую психотронику.
– Я в этом ничего не понимаю, командир. Тебе виднее… В любом случае надо выходить на связь с Землей, консультироваться.
– Понятно. Оставайся здесь, наблюдай за больными. Я в рубку.
Пичеррили наконец-то справился с освещением – красные лампы погасли, зажглись белые люминесцентные. Корабль снова ожил, и больше ничто не напоминало о недавней встряске.
Члены экипажа в точности выполнили приказ своего командира: итальянец сидел за пультом измерительного комплекса, американец разместился на центральном посту.
– Джон, есть новости?
– Я отправил запрос, кэп. Но запаздывание… Да и в Вашингтоне сейчас ночь. Придется подождать.
– Идеи есть? Что могли твои коллеги засунуть в модуль?
Булл отвел взгляд.
– Если речь шла о контакте с инопланетным разумом… – Американец осекся. – Нет, это невозможно!
– Что невозможно?!
– Безумная идея, кэп.
– Мы же договорились, Джон, – с нажимом сказал Аникеев. – Мы одна команда. Земля приготовила нам сюрпризы. Опасные сюрпризы. Чтобы выжить, мы должны работать сообща и забыть о присяге.
– Дело не в присяге, кэп. Я просто вспомнил один разговор… Это было давно, подробности неважны… Думал, болтовня. Но если не болтовня, то в складском-два находится Artificial Intelligence.
– Что?!
– Суперкомпьютер на основе искусственных нейронных сетей. Он и должен вступить в контакт, а мы только… э-э-э… вспомогательная сила… так, кажется, по-русски?
– А Эдвард, получается, оператор?
– Это только гипотеза, кэп. Безумная идея.
Аникеев размышлял недолго.
– Мы сбросим складской-два, – сказал он твердо. – В его баках должна остаться перекись. Загерметизируем весь отсек, дадим команду на расстыковку. Мы идем с ускорением, модуль отстанет.
– Не слишком радикально, кэп?
– Эдвард в медотсеке. И я подозреваю, что это твой Artificial Intelligence постарался.
– Он не мой.
– Тем более… Бруно, что у тебя?
Пичеррили отозвался не сразу, а когда повернулся к коллегам, его осунувшееся лицо не предвещало ничего хорошего.
– Команданте, все хуже, чем мы думали. Это был не взрыв. Складской-два отработал двигателями причаливания и сжег остатки топлива. Наша траектория изменилась. И теперь мы идем прямиком на ядро кометы Гивенса!
25
Все реки текут…
Сергей Лукьяненко
Почему-то в ситуациях кризисных и чрезвычайных в голову всегда лезет какая-то ерунда. Это Гивенс знал по собственному опыту. Однажды в детстве, когда в их городке проходил традиционный весенний конкурс скоростного поедания гамбургеров среди школьников, старший брат Эдварда подавился куском и едва не умер. Окружающие были в панике, вызванные пожарные никак не могли пробиться к сцене, где задыхался и синел подросток. Помочь ему самостоятельно, конечно же, никто без диплома врача или спасателя не решался. Спас ситуацию старый китаец-мусорщик, который влепил парню такой неожиданно-профессиональный удар под дых, что тот мигом выплюнул все, что было в глотке, и отдышался.
Так вот, Гивенс в тот ужасный момент смотрел не на стремительно становящееся фиолетовым лицо брата, не на его выпученные глаза – а на прилипший под носом листик салата. Листик вздрагивал, трепетал от дыхания – вначале все чаще и чаще, потом все реже и реже… и Эдвард понимал: сейчас листик замрет, и это будет означать, что брат перестал дышать. Умер. Насовсем…
Вот и глядя на Карташова, который юрким лососем скользил по коридору, преследуя паука, Гивенс удивлялся не его неожиданному появлению, не таинственному пауку, не происходящему в целом – а тому, что с Карташова по-прежнему текла вода… И двигался он странно – не совсем так, как положено в невесомости, а словно бы плывя.
Наверное, это и вызвало странную ассоциацию с лососем?
– Андрей! – закричал Гивенс. – Постой!
Карташов остановился, повис посреди коридора, все так же загребая руками – будто плывя против потока. Гивенс, ловко отталкиваясь от стен, приблизился к нему и завис в воздухе.
– Ты стоишь, что ли? – спросил Карташов с любопытством. – Тут так мелко?
С него по-прежнему лило.
– Андрей, где мы, по твоему мнению, находимся? – осторожно спросил Гивенс.
– Черт его знает, – Карташов пожал плечами. – То ли Марс в прошлом, то ли иная реальность… Скажу честно, так и не разобрался.
– Андрей, мы в корабле, – вкрадчиво сообщил Эдвард. – На данный момент времени – мы в коридоре между складским-два и рубкой.
– Это – корабль? – Карташов засмеялся, все так же разводя руками и ногами.
– Да.
– А на мой взгляд, мы с тобой болтаемся в реке и нас сносит течением, – мрачно ответил Карташов. – И я бы предложил выбраться на берег… тем более что паук, зараза, убежал.
– Дерзай! – блеснул красивым русским словом Эдвард.
Карташов смерил его подозрительным взглядом и «поплыл» к стене. Поплыл, между прочим, не отталкиваясь ни от чего, только загребая воздух! По спине Эдварда пробежал холодок. До стены оставался метр… полметра… сантиметры…
Голова Карташова плавно прошла сквозь стену и исчезла где-то за бортом корабля. За ней последовало все остальное тело.
Эдвард приблизился к стене. Помедлил. Потом вспомнил любимую книгу детства и прошептал:
– Значит… платформа девять и три четверти?
После чего последовал за русским.
Как ни странно, прохождение сквозь стену далось ему не труднее, чем Гарри Поттеру на вокзале Кинг Кросс.
* * *
– Попрошу высказываться, – сказал Аникеев. – Какие у нас есть варианты?
– Мы можем сбросить солнечный парус, – с ухмылкой предложил Жобан. – Тогда ускорение исчезнет, и мы разминемся с кометой.
– А я бы предложил загерметизировать и взорвать один из отсеков. К примеру, оранжерею, – азартно сказал Булл. – Тогда отдача от струи вырвавшегося воздуха изменит наш курс.
– Друзья! Друзья, к чему такие сложности?! – возмутился Пичеррили. – Если у нас на борту и впрямь искусственный интеллект – не проще ли вскрыть отсек и спросить у него совета?
Аникеев покачал головой. И сказал:
– Значит, так. Во-первых, отставить шуточки. Во-вторых, ценю ваше чувство юмора… но давайте говорить серьезно. В ядро кометы мы не врежемся в любом случае, уклонимся… Пичеррили, так что там по орбитам?
– Как я уже говорил, складской-два толкнул нас точно в сторону ядра, – пожал плечами итальянец. – Мы, конечно, не столкнемся… но пылевой хвост зацепим. И это серьезно, без всяких шуток.
Аникеев некоторое время смотрел на экран, быстро касаясь клавиш и прокручивая какие-то варианты траекторий. Булл подплыл ближе и уставился на экран над плечом командира.
– Лучше бы мы шли прямо на ядро, – подытожил Аникеев. – Ядро крошечное, от него уклониться несложно. А вот от хвоста… цепляем. Даже если все топливо сожжем – зацепим.
– Нас изрешетит, – сказал Жобан. – И парусу крышка, и кораблю.
– Предлагаю не уклоняться от кометы, – неожиданно сказал Булл. – Предлагаю включить двигатели и пройти между кометой и Солнцем!
Космонавты переглянулись.
– Вот за что я вас, американцев, уважаю, – сказал Жобан, – так это за радикальность решений!
Аникеев задумчиво смотрел на экран.
– Можем проскочить, – сказал он наконец. – Если оставить самый минимум на торможение и выход на орбиту Марса, то оставшегося топлива хватит, чтобы проскочить между кометой и Солнцем… Тогда и от хвостов уворачиваемся… и, кстати, еще чуть-чуть времени выигрываем… Но риск есть. Мы проходим буквально в сотне километров от ядра кометы на сходящихся курсах. Двухпроцентная вероятность, что мы действительно врежемся. Лоб в лоб. Как в книжках Жюля Верна.
– Два процента – это ерунда, – сказал Пичеррили.
– В России с тобой бы многие поспорили, – пробормотал Аникеев. – Ну… предлагаю рискнуть. У нас окно на включение двигателя четыре минуты… всем зафиксироваться!
* * *
– Как такое может быть? – спросил Гивенс. – Может быть, все-таки я сплю?
Они с Карташовым сидели в лодке и смотрели на дрожащие от ветра стебли красного тростника. Река несла лодку все так же неспешно и неутомимо.
– Я думаю, ты прав, – неожиданно поддержал его Карташов. – Мы оба спим. Точнее… точнее, мы в коме. А наше сознание находится…
Он задумался.
– В иной реальности? В виртуальном пространстве? – предположил Гивенс.
– Быть может.
– А почему для меня существует реальность корабля, а для тебя – реальность чужой планеты? – продолжал допытываться Гивенс.
Они уже выяснили, что корабль – вернее, его двойник, пустой и необитаемый – находится рядом с лодкой. Все время рядом – скользит сквозь пространство будто привязанный, бесплотный и невидимый. Но если отплыть от правого борта на три с половиной метра – хлоп! И вместо реки оказываешься в залитых красным тревожным светом коридорах…
– Наверное, для тебя важнее корабль, космос, сам полет, – сказал Карташов. – А для меня – Марс. Поэтому моя персональная галлюцинация привязана к Марсу, твоя – к кораблю. Но они пересекаются. И мы можем ходить из сна в сон…
– Почему мы? – задумчиво спросил Гивенс. – Может… может, потому что мы черные?
– Я не черный, – сказал Карташов. – Я бурят. Чистокровный. – Он хмыкнул. – Можно, конечно, сказать, что мы оба не белые – ты негр, я монголоид… Но не думаю, что цвет кожи здесь играет какую-то роль.
– У меня дед был белым, – признался Гивенс. – Хотя все равно какая-то связь возможна…
– Тише! – Карташов поднял руку. – Что-то происходит!
И впрямь: берега теперь проносились мимо куда быстрее. А откуда-то впереди, издалека, доносился легкий ровный гул…
– Водопад! – озвучил Гивенс их общую мысль. – Пошли!
– Куда пошли? – удивился Карташов.
– На корабль! В мой сон! Пересидим!
Карташов покачал головой:
– Эдвард… я не думаю, что если с лодкой что-то случится, то с кораблем все будет в порядке…
Они посмотрели друг на друга. И бросились грести – грести отчаянно, изо всех сил, Карташов – коротким веслом, Эдвард – руками.
Берега тем временем все больше и больше менялись. Тростник исчез, глинистая грязь уступила место вначале твердой красноватой почве, а потом – каменистым (хотя все таким же рыжим) камням. Теперь уже не было проблем с тем, чтобы пристать к берегу… кроме одной – река будто взбесилась, течение несло лодку все быстрее и быстрее.
* * *
На экранах компьютеров комета Гивенса выглядела устрашающе. Это был сверкающий шар, размеры которого трудно было определить.
– Это еще что такое? – воскликнул Жобан. – Это она и есть?
Аникеев не ответил. Они уже ничего не могли сделать. Корабль просто утонул в сиянии. Поляризационные фильтры осекли лишний свет, и на несколько секунд путешественники почувствовали, что очутились в рубке «Тысячелетнего сокола» во время гиперпрыжка.
– Тысяча чертей! – воскликнул Жан-Пьер Жобан. – Поезда вот-вот столкнутся!
«Парусу точно кирдык, – думал Аникеев. – Рой обломков и льда вокруг ядра, порвет его, как Тузик грелку. С самого начала идиотская идея была. Главное – чтобы корабль выдержал». Еще в школе он узнал, что вероятность столкновения корабля с метеоритом минимальна. Что же это за везение такое? Счастье новичка, иначе не скажешь.
Ослепительный свет стал медленно гаснуть.
– Счастливого пути! – проговорил Жан-Пьер Жобан со вздохом облегчения. – Подумайте только! Неужели же Вселенная так мала, что какое-то жалкое кометное ядро не может на свободе прогуляться по небу?
* * *
– Не выгребем! – крикнул Эдвард. – Карташов, уходим!
Но Карташов, присев на носу лодки на одно колено, стремительно работал веслом, упорно направляя лодку к берегу. Впереди уже вставало облако брызг, висящее над водопадом, сквозь воду стали проглядывать острые камни, притаившиеся на самой стремнине. Но для Карташова будто исчезло все, кроме лодки, весла и неохотно приближающегося берега.
«Мы умрем, – отстраненно подумал Эдвард. – Мы все умрем… как страшно…»
Но то ли упрямство русского, то ли его вера в то, что в корабле не отсидеться, подействовали – Эдвард, ругаясь и плача одновременно, продолжал грести. Руки заледенели от студеной воды, уши заложило от грохота водопада, но он все греб, греб и греб…
Даже когда лодка уткнулась в берег метрах в двадцати от пропасти, куда обрушивалась река, Гивенс не сразу смог остановиться. Карташов выскочил на берег первым, стал вытягивать лодку. Опомнившись, Гивенс помог ему. Оттащив лодку подальше от берега, они осторожно подошли к краю обрыва.
И замерли, глядя на раскинувшуюся внизу равнину, по которой, уже неспешно и вольно, текла широкая река – текла прямо к виднеющемуся на горизонте морю…
Равнина была зеленой.
Живой.
– Черт возьми! – прокричал Гивенс. – Черт возьми!
Ругая себя за только что пережитый страх, едва не заставивший его напортачить в самый ответственный момент, он расстегнул комбинезон и сказал:
– Всегда мечтал отлить с края Гранд Каньона…
Карташов хрипло рассмеялся и последовал его примеру.
– Если я и впрямь сейчас валяюсь в коме, – рассуждал Гивенс, застегиваясь, – то, надеюсь, мне надели большой хороший памперс…
– Знаешь, бразе, – неожиданно сказал Карташов, отходя от края, – а ведь есть у меня ощущение, что мы с тобой сейчас не только сами спаслись… мы еще и весь корабль спасли.
– Может быть, – согласился Гивенс. – Слушай, мне кажется, или там, на горизонте, я вижу парус?
– Не шевелись! – внезапно прервал его Карташов. – Стой и не оборачивайся!
26
Тонкая нить любви
Сергей Слюсаренко
– Не оборачивайся – по слогам, почти не разжимая губ, повторил Карташов.
Гивенс застыл, только слегка вжал голову в плечи. Карташов медленно поднял руку и щелчком сбил здоровенного паука, невесть откуда появившегося на плече негра.
– Вот ведь, сволочь, укусить мог! – удовлетворенно сказал Карташов.
– Спасибо, брат! – Гивенс пожал товарищу руку. – Тебе не кажется, что откуда-то дымком тянет?
– Да это не дымок! Я бы сказал, что это запах пиццы, которую готовят на дровах. – Карташов задрал нос, принюхиваясь.
– Пошли туда. – Гивенс показал рукой вниз по склону, где тонкая тропинка, струясь среди камней, уходила в зелень долины.
* * *
Жобан внимательно изучал энцефалограмму Гивенса и не мог понять, что же его так беспокоит. Вроде все нормально, человек в коме, но все-таки что-то не так.
– Ладно, это уже паранойя, – подумал Жан-Пьер и направился прочь из отсека.
Но, уже коснувшись комингса, он на секунду бросил взгляд на системы жизнеобеспечения Карташова. У врача появилась безумная мысль.
– Бруно, нужна твоя помощь, – вызвал он Пичеррили по интеркому. – Ты сейчас вне вахты, можешь мне помочь?
– Нет проблем, – немедленно отозвался итальянец. – Я как раз закончил пиццу делать. Чуть подгорела, но все равно именно то, что надо.
– Возьми в базе энцефалограммы наших пациентов, можешь их спектры сравнить?
– Конечно, где они?
Жобан по памяти продиктовал путь к файлам медблока. Бруно перекинул записи последних двух дней к себе и уже собрался их просмотреть, как прозвучал сигнал общего сбора.
Аникеев буднично, как на производственном совещании, объяснил экипажу задачи на ближайшие часы. После прохода кометы Гивенса, во-первых, необходимо было провести внешний осмотр отсеков. Во-вторых, настало время убрать парус (точнее то, что от него осталось), он свою функцию выполнил, а полученное ускорение усложняло посадку на Марс. Поэтому на ближайшее время порядок работ такой. Аникеев и Булл – в открытом космосе, осмотр, запуск робота-манипулятора и демонтаж паруса. Жан-Пьер – медотсек, полная готовность. Бруно – общий мониторинг, поддержка с главного пульта.
Пичеррили сник. Он очень хотел поработать за бортом, но приказ есть приказ.
Подготовка к выходу из «Ареса» прошла без каких-либо неожиданностей, через час Бруно уже видел на экране, как два человека в неуклюжих белых скафандрах двинулись по поверхности корабля. На него, сидящего здесь, у главного пульта, в одиночестве, вдруг накатила теплая волна ностальгической тоски.
– Удивительно, – Аникеев старался комментировать каждый шаг. – Прошли практически сквозь комету, а тут даже ни царапинки… «Чудеса и леший бродит»…
Бруно знал, про какого лешего говорил Аникеев… Он родился в микроскопическом городке срединной Италии – Реканати. Городе великого Леопарди, которого иначе, чем итальянский Пушкин, никто не называл. Средневековый городок, с башней ратуши, городской площадью, вымощенной камнем, ежемесячной ярмаркой антиквариата на ней, с жителями, которые все были знакомы не одно поколение. Жизнь текла так размеренно и так легко, что казалось, что за городской стеной не было ни большого мира, ни XXI века.
– Бруно, который час? – неожиданно спросил Аникеев.
– В Риме одиннадцать тридцать, – немедленно отозвался итальянец.
– У меня эта «Омега» барахлит. Ты давай такие, реперные точки, надо ориентироваться. И, наверное, горелка не понадобится, повреждений не наблюдается.
Со словом «горелка» было связано одно из страшных воспоминаний детства – взрыв в доме у Ренато, который жил напротив. Сеньора Мария, хозяйка маленького магазинчика, в который по вторникам и четвергам Бруно бегал за хлебом, рассказывала, что рождественский пожар, в котором погибли родители Ренато Бардзокини, был не просто пожар. Ренато очень любил стареньких родителей, но нарочно подрезал шланг у газовой горелки обогревателя, когда узнал, что они решили не возвращаться домой после Рождества, а остаться жить у сына навсегда. Может быть, Мария сама это придумала, потому что Ренато все время ссорился с ней из-за парковки.
– Сойти с ума можно от этого неба, – Булл не смог сдержать эмоций.
– Одиннадцать сорок, – сообщил Бруно. – Заканчивайте осмотр, приступайте к проверке ручки.
– Я как раз до нее дошел, – ответил Джон.
– Булл дошел до ручки, – каменным голосом вставил Аникеев. – Это ручка нашего корабля.
Американец, поняв шутку, хохотнул.
Школу, в которой учился Бруно, не ремонтировали четыреста лет. Так говорил директор. И ручка на входной двери была древняя, словно из эпохи Возрождения. Бронзовая голова льва, казалось, готова укусить каждого входящего школьника. Домой после уроков Бруно добегал за две минуты. Переулок Верцелли, тесный, так что на нем не могли разминуться и два «Чиквиченто», встречал его запахами розмарина и бельем, развешанным над головой. Дом родителей Бруно прятался в крепостной стене, узкий и высокий – почти в три этажа. Бруно больше всего любил террасу на всю крышу. Летом она раскалялась под солнцем так, что пятки жгло, как на сковородке. Но по ночам, когда в ясном небе загорались мириады звезд, Бруно оставался ночевать под открытым небом, глядя на звезды, на море, которое, если светила Луна, блестело узкой полоской вдали. Если долго смотреть на ночное небо, то, в конце концов, кажется, что ты один во всем мире, один наедине со звездами.
– Бруно, активируй манипулятор и подготовь данные по натяжению фалов. Я пока проверю крепление манипулятора, не нравится мне эта гаечка. Или болтик. Или что там… – буднично говорил Аникеев.
– Да, готовлю.
Пичеррили глянул на соседний экран и вспомнил о просьбе Жобана. Не отрываясь от главного монитора, он запустил программу потокового спектрального анализа. Программа должна была найти совпадающие гармоники во всем массиве данных энцефалограмм.
Джованни Лорини был местным дурачком. Ну, не совсем дурачком. Ему было уже за тридцать, он всегда ходил в широкополой черной шляпе, свободном балахоне, придававшем ему романтический вид. Он называл себя художником, но никто не видел ни одной его картины, несмотря на то, что Джованни каждый день выходил на пленер с мольбертом. Мария рассказывала Бруно, когда он впервые купил у нее домашнее вино, чтобы отметить с друзьями окончание лицея, что всему виной была женщина. Лиана послала Джованни подальше, он начал пить и повелся разумом. «Он выпивает иногда по две бутылки в день!» – ужасалась Мария. А когда Джованни, в дымину пьяный, засыпал в баре, за ним приезжал отец. Приезжал на серебристом «Роллс-Ройсе», в дорогом пальто, с белоснежным шарфом на шее. Отец Джованни был очень богатым человеком и души не чаял в сыне.
Длинная, как у богомола, рука манипулятора распрямилась и опять сложилась. Бруно короткими движениями джойстика проверял работоспособность.
– Система готова, можно активировать лебедки.
– Бруно, попробуй его все-таки, вне тени, – попросил командир.
– Мне не видно, я не хочу камеру от вас убирать. Принимай управление. Заодно и проверим.
– Принято, – отозвался американец.
Пискнул сигнал процессора – закончился анализ энцефалограмм.
– Жан-Пьер, ты мне скажи, – Бруно вызвал медотсек, – какое обычно бывает совпадение энцефалограмм у разных людей?
– Ну, иногда совпадают, конечно, в чем-то.
– Ты посмотри на эти импульсы. – Бруно отослал файл врачу.
– О, merde, – сказал Жобан, глянув на спектры.
– Командир, двенадцать ноль семь, – Бруно переключился на группу выхода.
– Понял, манипулятор нормально, приготовьтесь к сворачиванию паруса.
Каждый месяц на площади перед муниципалитетом, у подножия памятника Леопарди, проходила ярмарка антиквариата. Чего там только не было. От старых кованых гвоздей до старинной мебели, от поделок из глины до тонких серебряных безделушек, от простеньких ученических акварелей до картин эпохи Возрождения. Бруно однажды сам видел, как затряслись при виде какой-то темной картины руки у дона Ижини, человека, который был самым главным и уважаемым в городе. Дон Ижини вцепился в невзрачную мазню как паук, и, видимо, этим жестом повысил ее стоимость втрое. Он, не торгуясь, выписал чек, а чеку дона доверяли безоговорочно, и благоговейно принял картину из рук довольного продавца. Можно было представить, как он потом рвал на голове волосы, прочитав в газете о том, что найден неизвестный эскиз Леонардо.
Но у Бруно были свои интересы – тогда он собирал марки, и больше всего интересовался советскими, о первопроходцах космоса. Может, именно тогда он впервые подумал о том, что его ждет небо. Однажды на развалах блошиного рынка Бруно увидел серебряный космический корабль. Маленький, меньше мизинца, но сделанный с таким изяществом и искусством, что Бруно, как только взял его в руки, понял – это его талисман на всю жизнь. Он всегда носил корабль в кармане, в корпусе от губной помады, как и продал его старик на базаре. Странный был тот продавец. Он говорил с жутким акцентом, и сказал, что эта игрушка с Марса, что ее привез его родной дед, инженер Lossef. Но продал ее всего за полтора евро. Правда, все продавцы на этом рынке были слегка не от мира сего.
– Бруно, у обоих присутствуют идентичные и совершенно нетипичные ритмы. Это нехарактерная гармоника для энцефалограммы человека, – Жан-Пьер был взволнован.
– И?
– Скорее всего они сейчас там, за гранью сознания, видят одинаковые сны. Я даже боюсь представить какие.
– А ты уверен, что это не ошибки энцефалографов? – Бруно, не отрываясь, следил за основным монитором, но успевал еще и отвечать врачу.
– Да как можно! Это же электроды, которые подключены к центральному процессору через сборщик аналоговых сигналов. У меня нет просто прибора, все интегрировано, – удивился Жобан.
– Интегрировано, говоришь? – задумчиво произнес Пичеррили.
Когда Бруно стукнуло четырнадцать, ему, как и принято, купили первый скутер. В тот же вечер он, гордо вырулив через порту Марину, северные ворота городской стены, самые красивые и большие, поехал на площадь Европы, место, где вечерами собиралась молодежь, и впервые прокатил Алессандру.
Спустя четыре года, уже на мощной «Honda Shedow», которую родители подарили ему к поступлению в университет, он несся вдоль корсо Адриатико. В пене штормящего моря, чувствуя, как прижимается к нему Алессандра, ощущая спиной ее грудь, он вдруг понял, что счастлив.
Самый молодой студент университета, окончивший школу на три года раньше остальных, при этом не заученный заморыш, а молодой атлет с бронзовым загаром, Бруно любил море, и как только начинался сезон, его с товарищами можно было всегда найти на пляжах Марчелли. Веселая компания, стакан вина, панино с поркеттой – вот и все, что было необходимо для счастливой неги в приятном ничегонеделании после лекций. Одурев от моря, солнца, любви, Бруно с Алессандрой валялись дотемна на песке под шорох моря. И однажды, глядя в небо, Бруно, как в детстве, вдруг снова остро почувствовал зов звезд. Только сейчас они казались ему намного ближе. Алессандра, тоже зачарованная звездами, прошептала:
– Покажи мне еще раз твой космолет.
И, глядя на него в призрачном свете Луны, произнесла:
– Мне кажется, что где-то далеко-далеко, на какой-нибудь Красной планете, сейчас стоит девушка и зовет кого-то… И ее голос, голос любви, вечности, голос тоски, летит по всей Вселенной, призывая, клича.
Бруно улыбнулся, Алессандра была еще бо́льшим романтиком, чем он. Впрочем, это не помешало ей выйти замуж за внука дона Ижини через два месяца после того, как Бруно поступил в Аэрокосмическую академию и уехал в Неаполь. Она вполне удовлетворилась ролью провинциальной звезды. И тогда мало кто понял поступок Бруно, который отказался от престижной и высокооплачиваемой работы на фирме, где была прямая перспектива стать инженером, а решил посвятить себя науке.
– Внимание на борту, – раздался строгий голос Аникеева, – начинаем сворачивание паруса. Я его развернул, я его и сверну. Бруно, сколько у нас еще времени?
– По кислороду примерно два часа, по радиации, секунду, проверю дозиметрию… та-ак… еще три спокойно, если не будете подходить к краю тени. Дифракцию на краю еще никто не отменял.
Рядом с домом Бруно находилась самая главная церковь города – храм Святого Витта. На площади у церкви Бруно с друзьями однажды играл в снежки, когда вдруг в марте выпал снег. Иногда перед праздниками они всей школой ходили на службу. Однажды, когда надо было петь псалом, Бруно забыл слова, и чтобы маэстра Анна-Роза не заметила и не отругала потом при всех, запел первое, что пришло в голову:
…ma dimmi tu dove sará
dové la strada per le stelle[1].
Он был тогда совсем маленьким, и ему казалось, что к звездам так легко долететь. Но прагматичные друзья и одноклассники над ним смеялись. Так и вырос Бруно провинциальным волчонком, рвущимся душой к небу.
– А отключи-ка электроды, – попросил Бруно врача.
– В смысле? – не понял Жобан.
– Отключи электроды полностью от одного из пациентов. От Карташова, например, – пояснил Пичеррили.
– Отключаю, – кратко ответил француз. И закричал: – Сигнал сохраняется! Именно та часть, которая полностью совпадает с Гивенсом!
– Отключи Гивенса.
– Господи, да ведь эти сигналы шли им обоим прямо в мозг. Что это?
– Это из недр нашего основного процессора, – бросил Бруно и немедленно переключился на командира. – Андрей, обнаружены аномалии в работе основного процессора. Попробуйте сократить процедуру, я боюсь серьезного сбоя.
– Что за сбои, Бруно? Тут все штатно. Хорошо, скорость лебедок повысь до максимума, вроде фалы не перекручены.
Бруно увеличил мощность на лебедках, выбирающих удерживающие тяги паруса. На экране уже было хорошо видно, как громада полотнища приближается к кораблю.
– Хорошо идет! – прокомментировал Булл, – как… бииип.
– Это самоцензура?
– Нет, я не знаю неприличных слов по-русски.
– Врешь.
* * *
– Смотри, командир. – Бруно с нетерпением дождался, когда Аникеев и Булл переоденутся и доберутся до командного отсека. – Что-то или кто-то напрямую вторгался в сознание наших товарищей.
– Я подтверждаю, – раздался голос Жобана из динамика. – После снятия электродов Гивенс пришел в норму.
Аникеев внимательно выслушал подробный доклад Бруно.
– И какие будут предложения? – Он поднял глаза на своих товарищей.
– Вся проблема, как мне кажется, в складском-два. Я уже смог пробежаться по регистрам процессора, управление им частично перехвачено. И хакер этот входит в сеть из склада, физически включившись в шину. Поэтому мы не можем открыть замок.
– Бруно, тебе сколько времени надо, чтобы код сломать? – спросил Аникеев.
– Командир, для начала я попробую разблокировать камеры наблюдения.
– Ну и хрень же здесь! – послышалось через минуту. – Ломать не переломать.
Итальянец, как завороженный, смотрел на монитор, показывавший содержимое второго складского модуля. Внезапно Бруно подскочил, как от удара электрическим током. Футляр от губной помады в нагрудном кармане завибрировал. Пичеррили, вздрогнув от неожиданности, вытащил его и вытряхнул на ладонь серебряный звездолет. Звездолет подрагивал. Его рубиновые иллюминаторы сверкали гипнотическим светом.
* * *
Спуск занял совсем немного времени, и когда друзья ступили на изумруд травы, они увидели, как из-за небольшой рощицы к ним навстречу вышли несколько человек. Они были настроены агрессивно, держа в руках наперевес необычные предметы, похожие на оружие.
– Только не делай резких движений, – тихо сказал Карташов.
Гивенс последовал рекомендации товарища и тут же замер, как вкопанный.
Примерно в полуметре от него в воздухе болтался острый металлический предмет, оказавшийся навершием металлического же стержня. Еще несколько таких же конструкций, напоминающих земные копья, виднелось по обеим сторонам в небольшом отдалении. А вслед за ними Гивенс разглядел и владельцев «копий» – людей в черных туниках, которые смотрели на космонавтов, не говоря ни слова. Люди (по крайней мере, внешне они ничем не отличались от людей) казались очень хорошо развитыми физически: высокий рост, мощные бицепсы. У одного в руках было не только «копье», но и каменная голова Нефертити-Аэлиты, явно подобранная на дне лодки.
Молчание длилось одну минуту… вторую… третью… и наконец Карташов решился.
– Здравствуйте! – максимально бесстрастным тоном сказал он. – Мы тут не по своей вине и не имеем дурных намерений. Понимаете меня?
Люди в туниках не удостоили его ответом.
– Давай я по-английски, – прошептал Гивенс.
– Спасибо, сам справлюсь, я все-таки штатный контактер, – напомнил ему Карташов. И повторил свою речь на основных рабочих языках Организации Объединенных Наций. С тем же результатом.
– Я еще на языке хауса могу кое-как, – снова влез Гивенс. – Искал свои корни, вот и выучил.
– Это где на таком говорят? – заинтересовался Карташов.
– В Нигерии.
– Ладно, попробуй.
Речь Гивенса возымела неожиданный эффект. Воин, державший голову Нефертити, засунул «копье» под мышку, приблизился к Эдварду и протянул ему каменный предмет. Гивенс принял голову обеими руками и прижал к груди. Тогда воин похлопал его по плечу и указал рукой чуть в сторону от обрыва. Там, теряясь среди камней, вилась по склону неприметная тропинка.
– Нам идти туда? – произнес Карташов. – Эдвард, спроси их по-нигерийски!
Но это было уже излишне. Воин, передавший Гивенсу каменную голову, отступил назад, перехватил «копье» боевым хватом и вполне красноречиво начал водить острием в воздухе рядом с космонавтами, как бы подталкивая их к тропинке.
– Не будем спорить, – поспешно сказал Гивенс. – Мы уже идем.
И повторил эти слова на языке хауса.