«Ты тоже хорошо сделаешь, — писал он, — если менее важные письма сожжешь, а остальные, заключающие в себе какие-либо данные и тому подобное, поместишь в запечатанном пакете у Мэри».

Сообщение о происходящих в Германии преследованиях коммунистов не застало Фридриха врасплох. Он постоянно читал немецкие газеты, в том числе и «Кёльнскую газету», которые сообщали о раскрытии коммунистического «заговора», готовившего акт государственной измены.

Энгельсу было известно, что 10 мая в Лейпциге был арестован эмиссар Союза коммунистов портной Нотьюнг. Полиция по отобранным у него бумагам узнала о существовании и действиях коммунистической партии.

Вскоре в Кёльне были арестованы члены Центрального комитета Союза коммунистов. Фрейлиграт едва избежал ареста благодаря тому, что случайно, ничего еще не зная о подстерегающей его опасности, незадолго до этого уехал в Лондон.

С некоторых пор Фридрих заметил, что за ним усилилась слежка. Он не мог шагу ступить без того, чтобы шпионы не сопровождали его.

«Прусский посол в Лондоне, фон Бунзен, этот попик во фраке, — думал Энгельс, — не упустит случая представить английскому правительству какие-нибудь сногсшибательные враки обо мне и Карле, изображая нас чудовищами, способными подорвать благоденствие Великобритании».



В эти погожие летние дни 1851 года в Манчестер неожиданно приехал один из двух владельцев бумагопрядильной фабрики — Фридрих Энгельс-старший. Появление отца в Англии не слишком обрадовало сына, но безукоризненное воспитание и выдержка помогли ему ничем не выразить подлинных чувств.

Несмотря на то, что Фридриху-младшему было уже около тридцати одного года, отец держал себя с ним все еще как с вышедшим из повиновения подростком. Характер старика Энгельса никогда не отличался покладистостью, с годами же деспотизм и самонадеянность его значительно усилились. Сколь терпелива и чутка была мать Фридриха Элиза, столь же нетерпим, властен и ханжески религиозен отец. В этот приезд, однако, старик, упоенный победой реакции в Германии и возрастающими прибылями, был менее раздражительным и придирчивым.

— Итак, дорогой Фридрих, слава господу богу, я оказался прав! Стадо подчинилось пастырю своему. Революция потерпела крах, провалилась, как всякое исчадие ада, раз и навсегда. О, немцы не так глупы, чтобы поддаться болтовне недоучек, дураков и представителей «черноземной силы», — говорил Энгельс-старший, прохаживаясь по гостиной. Из кармана его черного длинного сюртука высовывался переплет маленькой дорожной библии.

Слуга доложил с порога о Петере Эрмене, который был приглашен к обеду.

Старик Энгельс не доверял своим компаньонам Эрменам и потому послал Фридриха в Манчестер, чтобы тот контролировал их деятельность как коммерсантов. Но, в свою очередь, он беспокоился и за сына, зная его безбожие и приверженность революционным идеям, и в этом отношении хотел бы, чтобы кто-либо сообщал ему о поведении Фридриха.

Оба Энгельса, старший и младший, очень походили друг на друга. Высокие, стройные, широкоплечие. Только совсем разное было выражение их глаз: одушевленные, ясные, поражающие умом — у сына, мутные и жестоко-тупые — у отца.

За столом Энгельс-старший стоя прочитал молитву, и затем начался обед.

Днем Дэни повела ребят в парк на детскую площадку. Она присела на лавочку и стала смотреть, как выкаблучивается Нандо, пытаясь на карусели встать на голову. Малыши в песочнице восторженно заливались.

Незнакомца Дэни заметила только тогда, когда он подошел к ней совсем близко.

— В Германии выскребают остатки коммунистического сора, — хитро сощурив глаза, начал Энгельс-старший. — Никто из порядочных людей, впрочем, не боится больше красного призрака. С этим навсегда покончено. Король разделался с горсточкой мятежников и сумасшедших, как некогда господь бог с вавилонянами.

— Прошу прощения, — начал он, напугав ее.

Дэни подняла глаза. Стройный мужчина, симпатичный, в джинсах, голубом пиджаке и белой рубашке с распахнутым воротом. У него были темно—русые волосы, локонами спадающие на шею, широкий подбородок и слегка странные, мутноватые глаза. На американца он был не похож.

Энгельс-младший закусил губу, чтобы сдержаться и не поссориться с отцом, который открыто вызывал на спор. Но глаза его загорелись недобрым блеском. Старик поймал брошенный на него угрожающий взгляд сына. Энгельс-старший знал по опыту, каким даром речи, какой беспощадной находчивостью обладал его сын в словесном единоборстве.

— Чем могу помочь? — спросила она.

— Вы, кажется, Дэни Касл? — спросил мужчина с едва заметным акцентом.

Энгельс постоянно помогал деньгами Марксу в это тяжелое время. Он хотел дать возможность другу не отрываться от работы над новой книгой о политической экономии, считая, что Маркс является гениальным мозгом партии. И, как всегда в жизни, Энгельс решил так не только по велению сердца, горячо любившего Маркса и его семью, но и потому, что этого требовал его целеустремленный ум, все подчинявший интересам революционного дела.

— Верно, — подтвердила Дэни, решив, что он видел ее на сцене и вздумал попросить автограф.

— У вас есть кое-что мое, — произнес он и с хрустом размял пальцы.

Во имя победы пролетариата Энгельс готов был принести себя в жертву, превратившись в рядового конторщика, а Маркс, подчинившись силе его убеждения, принял это самоотречение. Оба друга доказали этим величие своего духа, ибо принимать жертву самого близкого человека бывает подчас для некоторых натур не менее трудно, нежели приносить ее.

— То есть? — удивилась она и стала озираться в надежде на чью-то помощь. Иногда поклонники ведут себя неадекватно. Впрочем, этот человек на поклонника был не похож. — И что же?

— Мой сын.

После обеда подали кофе с ликерами и сигары. Ужин был окончен. Фридрих Энгельс-старший встал, прошелся по комнате и начал играть на виолончели. Он сыграл с большим чувством мелодию Глюка и кое-что из Моцарта. Затем он заговорил с сыном:

— Ваш сын? — опешила Дэни.

— Я — Моралис, — пояснил он, оглядывая площадку. — Бывший муж Джемини. Уверен, она вам сообщила, какой я негодяй.

— Сколько раз, Фридрихен, я предлагал тебе отправиться в Индию! В Калькутте компании «Эрмен и Энгельс» особенно необходимо иметь доверенного человека. Как ты смотришь на это предложение?

Вообще—то, Джемини очень мало рассказывала о Моралисе — если не считать того, что он был сыном исключительно богатого человека, что совратил ее, когда она была совсем девочкой, и что после оформления развода они договорились никогда больше не видеться. И вот он тут.

— Я снова отказываюсь наотрез и не поеду из Манчестера никуда.

Не дожидаясь приглашения, он сел рядом с Дэни и принялся расписывать, как на протяжении четырех лет искал сына и как недавно, с помощью частного детектива, наконец узнал, что он в Лас—Вегасе.

— Я… я думала, вы с Джемини обо всем договорились, — пролепетала Дэни. Меньше всего ей хотелось влезать в чужие дела.

— В таком случае не ропщи, что я плачу тебе жалованье, которое получает любой конторщик в этом городе. В твоем возрасте деньги только развращают человека. Впрочем, скорее господь и я простили бы тебе грехи, свойственные юности: чревоугодие, умеренный блуд и разные светские развлечения, нежели подрыв государственных и общественных устоев, подстрекательство к анархии, к господству дьявола на земле.

— Я заплатил ей целое состояние, а она тут же смылась с моим ребенком! — с горечью произнес Моралис. — Уехала из страны, даже не сказав, куда. Все это время я ее ищу. — Он поднялся. — Где Нандо? Я должен его видеть.

Через несколько дней Фридрих проводил отца в Германию.

— Придется вам дождаться, когда приедет Джемини. Она вернется через пару дней.

— Я не собираюсь ждать, — с нажимом произнес он. — Я приехал за сыном, и я его заберу.

— Это невозможно, — быстро проговорила Дэни. — Официально у Джемини все права на ребенка. Если вы хотите получить часть этих прав, вам придется подать в суд.

В те же дни в Париже и по всей Франции крепко спаянная партия бонапартистов начала готовиться к государственному перевороту. Со всех важнейших постов в армии были устранены «африканские генералы», как звали в обществе ставленников Кавеньяка. Они были заменены приверженцами бонапартистов. К полному удовольствию Ватикана, школы были переданы в руки духовенства. Это черное дело подготовил неутомимый и ловкий враг демократии и социализма Адольф Тьер, председатель комиссии по пересмотру системы образования. Нисколько не маскируясь, Тьер доказывал, что обязательное образование — это коммунизм, а школа для народа — излишний предмет роскоши.

— Я разве похож на человека, который будет судиться из-за собственного ребенка? — нетерпеливо произнес он. — Вы меня не поняли, леди. Она у меня увезла сына! В моей стране это незаконно. У нас все права на стороне мужчины.

— Массы, — говорил он, — нуждаются в предустановленных свыше истинах, и их единственной философией должна быть религия.

Что-то в этом человеке ее смущало, и Дэни твердо решила ничего не предпринимать без разрешения Джемини. Просто так Нандо она ему не отдаст!

— Может быть, вы скажете, где остановились? Я с вами свяжусь…

Когда католическая церковь и филантропические религиозные организации стали хозяевами народных школ, многие сельские учителя были изгнаны. Их заменили черные сутаны. Гонениям подверглись также демократы — профессора университетов, чиновники, офицеры и унтер-офицеры. Многих перевели в Африку и другие колонии.

— Мне нужен мой сын, — ответил тот, злобно сверкнув глазами. — И немедленно.

— Это невозможно. За Нандо отвечаю я, и я не могу его отпустить.

Правительство Луи Бонапарта прозвали «министерством приказчиков», хотя оно значительно больше походило на министерство полицейских. Страна задыхалась в жандармской петле, наброшенной на нее. Неустойчивые честолюбцы в среде чиновников и офицеров устремлялись в бонапартистский лагерь, чтобы из преследуемых стать преследователями. Исполнительная власть Франции располагала полумиллионной армией чиновников. Государство надзирало над всеми гражданами, вторгаясь не только в самые значительные, но и в ничтожные проявления их повседневной жизни.

— Да идите вы к черту! — внезапно рассвирепел он. — Я забираю своего ребенка — и точка. — Он решительно двинулся к ребятам на качелях. — Нандо! — окликнул он. — Нандо, я твой папа. Я приехал за тобой.

Нандо перестал играть и оглянулся.

В то время как сельское хозяйство испытывало большие трудности, промышленность и торговля продолжали процветать.

Дэни вскочила и бросилась к патрульной машине, которая как раз проезжала мимо. Нагнувшись к открытому окну, она с облегчением увидела знакомое лицо: патрульный по имени Берт регулярно ходил на ее шоу.

— Привет, Дэни, как дела? — спросил Берт.

В распоряжение главнокомандующего парижского гарнизона генерала Маньяна прибыли войска из Африки, на которые в случае переворота бонапартисты могли положиться. Сам Маньян, кутила и мот, был по уши опутан долгами. Ему грозила долговая тюрьма. Бонапарт спас его, одолжив миллион франков. В случае удачи переворота Маньян надеялся выбраться из трясины, в которой барахтался.

— Неважно, — ответила она. — Вон тот мужчина — бывший муж Джемини. Хочет увезти сына. Вы можете что—нибудь сделать?

— Конечно, — заверил Берт. — Пойдем побеседуем с ним. Берт с напарницей вышли из машины и направились к Моралису, который уже успел подхватить Нандо и сейчас кружил его в воздухе. Мальчик нисколько не был обеспокоен. Он, конечно, узнать отца не мог, но с его авантюрной жилкой Нандо был настроен получать от жизни все возможные удовольствия.

Заправилами предстоящего переворота были генерал Леруа, называвшийся также Сент-Арно, сводный брат Луи Бонапарта граф Морни, начальник полиции Мопа и другие. Они сумели создать в армии серьезную оппозицию Кавеньяку и его генералам. Хищник, картежник и бессовестный грабитель, обескровивший беззащитную африканскую колонию Константина, Леруа был достойным соперником властолюбивого палача Кавеньяка. Так же опутанный с головы до ног долгами, он мог осуществить свои планы только с помощью государственного переворота в пользу Бонапарта, обещавшего ему власть и деньги.

— Я твой папа, — твердил Моралис. — Помнишь меня? Твой папа.

— Сэр, можно с вами поговорить? — обратился к нему Берт.

Еще одним среди многих других мотов, игроков, честолюбцев был префект парижской полиции Мопа. Ему было всего 32 года, когда он обратил на себя благосклонное внимание президента усердием, с которым преследовал и арестовывал в провинции республиканцев-социалистов. Правда, суды не оказывали ему желанной поддержки: он собирал недостаточно улик! Впоследствии Мопа усовершенствовал методы своей работы. С помощью провокаторов и хулиганов он начал подбрасывать в квартиры своих жертв оружие, бомбы, поддельные документы. Эти низкие действия Мопа и его префектуры были обнаружены, разыгрался скандал. Но Бонапарту такие люди были особенно нужны, и он перевел Moпa из провинции в столицу и повысил в чине. Таким образом, армия и полиция были полностью к услугам заговорщиков.

Моралис неприветливо буркнул:

— Не видите, я занят?

Луи Наполеон в ночь на 2 декабря старался казаться спокойным. Из потайного ящика он вынул пакет. На нем было написано только одно слово: «Рубикон». В конверте находились прокламации, декреты, воззвания, которые следовало сейчас же напечатать и распространить.

— Поставьте мальчика на землю и подойдите сюда, надо кое-что прояснить, — сказала напарница Берта, рыжеволосая девушка с решительным взглядом.

— Пошла ты! — огрызнулся Моралис.

— Дорогой Жозеф, — заявил Бонапарт, повернувшись к Морни, — среди этих бумаг находится ваше назначение. Отныне вы министр внутренних дел. Итак, друзья, мы начинаем выступление на рассвете. Когда-то мой гениальный дядя, Наполеон Первый, в незабываемый исторический день восемнадцатого брюмера встал на защиту свободы и гражданских прав и разогнал узурпаторов. Сейчас нам предстоит сделать то же. Ступайте и действуйте! Рубикон перейден!

Винсент, наблюдавший всю сцену, подбежал к матери.

— Мам, кто этот дядя? Почему он забрал Нандо?

— Не волнуйся, малыш, — ответила Дэни, крепко взяв сына за руку. — Это…

Адъютант президента с ротой жандармов ночью занял типографию и предложил печатать документы бонапартистов. Чтобы не вызвать подозрений наборщиков, рукописи были разрезаны на мелкие полоски. Однако рабочие почуяли недоброе и отказались приступить к работе. Тогда около каждого из них поставили по два солдата с ружьями. Жандармы объявили, что будут убивать на месте каждого, кто попытается покинуть типографию. К трем часам утра все прокламации были готовы и под руководством Moпa розданы для расклейки особо доверенным лицам. Ночью же префект полиции приступил к излюбленному своему занятию — арестам. В проскрипционных списках, где были главным образом социалисты и видные республиканцы, оказались также Кавеньяк и Тьер.

— Но почему Нандо с ним играет? — не отставал Винсент.

Около полуночи генерал Маньян издал приказ войскам не показываться на улицах города. Таково было указание Жозефа Морни. Этот розовощекий лысый делец превзошел всю «елисейскую братию» в кровожадности и коварстве. Собрав заговорщиков, он сказал:

— Это его родственник. Мы дождемся тетю Джемини, и все прояснится.

— Пусть бунтовщики соберут свои силы и понастроят баррикады, а мы потом одним ударом раздавим их. Мы ведь в тридцать, если не больше, раз сильнее! Не будем утомлять войска мелкими стычками. Надо, чтобы они были наготове в решительный момент. Нам нельзя растягивать борьбу, иначе успех может обернуться поражением.

— Я хочу вниз, — вдруг заявил Нандо. — Отпусти меня! — И брыкнул Моралиса ногами в живот.

4 декабря генерал Маньян дал приказ войскам выйти на улицы и палить картечью без всякого предупреждения не только по баррикадам, но и расстреливать толпы гуляющих на улицах. И зверское избиение парижан началось. Охмелевшие солдаты палили из пушек по бульварам, садам и домам, кавалеристы верхом врывались в кафе и рубили шашками случайных посетителей.

— Ах ты, дрянь! — вскричал тот.

Он уже занес руку, чтобы ударить мальчика, но Берт ее перехватил, Моралис потерял равновесие, и началась потасовка. Не теряя времени, Дэни схватила Нандо за руку и бегом бросилась с детьми к своей машине.

Когда все баррикады были разметаны в щепы артиллерийским огнем и оставшиеся случайно в живых их защитники застрелены на месте, Бонапарт решил проехаться по своей столице. Его сопровождал эскорт с факелами.

— Быстро в машину! — скомандовала она и, не оглядываясь, повезла детей домой. Там экономка сообщила ей, что приходил некий мистер Санчес, искал сына, и она отправила его в парк.

— Больше никогда так не делайте, — сказала Дэни. — Никому не говорите, где я нахожусь, если этот человек вам незнаком.

На бульварах в этот вечер были расставлены столы, и бочки с вином непрерывно доставлялись победившему войску. Горели костры.

Отправив детей на второй этаж, она бросилась к телефону и позвонила в Чикаго. Джемини с Морганом в отеле не оказалось. Тогда она набрала номер Дина в Хьюстоне. Тот, к счастью, был на месте.

— Не паникуй, — посоветовал Дин. — Вези детей на ранчо, а я тем временем свяжусь с Морганом. Он знает, как в таких случаях поступать.

Музыка военных оркестров заглушала залпы, доносившиеся с Марсова поля, — там все еще расстреливали рабочих. В полицейской префектуре, чтобы избежать шума, захваченных защитников баррикад убивали ударом толстой дубины по голове. Оправившись от страха, префект Moпa сам руководил экзекуцией и учил своих агентов бить насмерть.

— Спасибо тебе, Дин, — поблагодарила Дэни.

— Тебе этот тип не угрожал, надеюсь?

Бонапарт со своей свитой долго разъезжал по Парижу. Всюду его встречало гробовое молчание. Только там, где неистовствовала пьяная солдатня, раздавались приветствия.

— Нет, но он какой-то странный.

— Не бери в голову, я разберусь.

Переворот Луи Бонапарта в Париже, подобно землетрясению, вызвал своеобразное колебание почвы и на британских островах. Но на бирже было пока спокойно, акции почти не дрогнули, хотя при дворце королевы Виктории и в правительстве высказывалось недовольство — вспоминали, сколько тревог и бедствий принес некогда Великобритании Наполеон I. Только скрытный и дальновидный Пальмерстон потихоньку потирал руки от удовольствия и готовил приветствие Луи Бонапарту. Любопытство обывателей все возрастало, и у газетных киосков толпился народ.

Вот что ей больше всего нравилось в Дине: он всегда был готов заняться ее проблемами, даже несмотря на то, что она никак не могла решиться выйти за него замуж.

— Мы с тобой уже помолвлены, — сказала она, когда он в последний раз завел разговор на эту тему. — Пусть будет все, как есть.

— Что это за помолвка, если ты в Вегасе, а я — в Хьюстоне? — ответил он.

Со времени, когда Луи Бонапарт с большим перевесом голосов был избран президентом, возможность захвата им всей власти в стране казалась Карлу и Фридриху вполне осуществимой. «Елисейская братия» постоянно прочила его в императоры Франции. И, однако, между предполагаемым и свершившимся — всегда большая дистанция.

И Дин был прав. Но Дэни не могла заставить себя сделать решающий шаг.



Вернувшись из Чикаго, Джемини попросила Дэни ни в коем случае не пересказывать Моргану, что о ней наговорил Моралис, — только то, что он претендует на ребенка.

Февраль — отвратительный месяц на острове. Желтый туман, зловонный и липкий, чередуется с черным.

— Я думала, вы с ним полюбовно расстались, — удивилась Дэни. Они обедали на ранчо.

Джемини покачала головой.

Почти весь этот месяц Карл Маркс, не мог посещать библиотеку Британского музея и вообще покидать квартиру. Его сюртук и обувь были заложены в ломбарде. Денежный залог под его одежду, который пошел на уплату долга домохозяйке, спас всю семью от того, чтобы не очутиться на улице, под открытым небом. Давно уже Ленхен не готовила к обеду мяса и не покупала детям молока. Картофель, овсяная каша и хлеб составляли еду взрослых и детей. Зеленщик и бакалейщик грозили прекратить продажу в кредит, и призрак полного голода неустанно преследовал во сне и наяву измученную нищетой Женни. Нервы ее совсем расстроились, и она часто плакала. Это приводило Карла в отчаяние. Но снова и снова он собирал силы и с еще большим рвением отдавался работе.

— Моралис — воплощенный дьявол, — с серьезным видом заявила она. — Я была вынуждена от него уехать. Никто не знал, насколько Моралис склонен к насилию. Стоит ему выйти из себя — он перестает контролировать свои действия. Тебе еще повезло, что он на тебя не набросился.

— В какой-то момент мне показалось, что он готов. Мне повезло — я увидела патрульную машину и помахала им.

В старых брюках, тщательно залатанных Ленхен, в теплой рубахе сидел он за своим письменным столом, поглощенный, несмотря на трагизм создавшегося положения, работой.

— Как тебе кажется, Нандо его признал? — спросила Джемини.

— Не похоже.

За окном был черный, непроницаемый туман. Стонала на руках Женни маленькая, болезненная от рождения Франциска, в доме было сыро, голодно и холодно, а мысль Маркса охватывала необъятные пространства, реяла над миром, заглядывала во все уголки и, как ураган, срывала завесы с будущего человечества. Ни бедность, ни кандалами сковывающий быт не могли ослабить могучую творческую энергию и яркое пламя мышления, неустанно горевшее в этом человеке.

— Слава богу!

— А он еще вернется, как думаешь? Джемини покачала головой:

— Поскольку в дело вмешалась полиция, он наверняка не осмелится.

После долгой изнурительной болезни, перенесенной в январе, Карл выглядел еще более смуглым и похудевшим. Он точно сошел с картины, изображавшей арабского шейха или неукротимого бедуина. За прекрасные сверкающие глаза, смолисто-черные, хотя уже с проседью волосы, за кожу оливкового цвета родные и друзья звали его Мавром. Это прозвище полюбилось маленьким Женнихен, Лаурочке и Мушу. Отныне они редко называли его иначе, заменив Мавром обычное «папа».

— И ты всерьез думаешь, что одна маленькая стычка с полицией заставит его сдаться?

— Стоит ему уяснить, что он больше не сможет обращаться со мной, как раньше, и он уедет. У меня теперь есть защита.

Но февраль 1852 года вместе с туманами, болезнями принес безысходную нужду. Несколько фунтов стерлингов, которыми щедро, отдавая большую часть заработанных денег, делился с семьей друга Энгельс, не могли существенно помочь. Заработка почти не было.

У Дэни мелькнула мысль: уж не поэтому ли подруга вышла замуж за Моргана? Зрелый, влиятельный, богатый мужчина, способный ее защитить. А еще она поняла, что при всей близости с Джемини между ними явно оставь jb какие—то тайны.

Несколько месяцев назад редактор «Нью-Йоркской трибуны» Дана прислал Марксу письменное приглашение сотрудничать в его большой газете.

Прошло несколько недель. Моралис больше не появлялся. Джемини вздохнула с облегчением:

В 1848 году предприимчивый Чарльз Дана приехал в Кёльн из Нью-Йорка с одним из корреспондентов издаваемой им газеты. Маркс произвел на американцев сильное впечатление. Они слушали его необыкновенно содержательные, ясные, воодушевляющие речи и поражались сочетанию крайней сдержанности и глубокой страстности в молодом редакторе «Новой Рейнской газеты», глубиной и многогранностью его души.

— Морган говорит, если Моралис снова явится — он устроит ему задержание.

В Нью-Йорке Дана вспомнил о Марксе и, узнав его адрес в Лондоне, решил привлечь к сотрудничеству в своей газете. Получив письмо от Дана, Карл, поглощенный работой над книгой по политической экономии, обратился к Энгельсу в Манчестер, и тот за его подписью направил в газету просимые статьи.

— А это возможно?

— Все возможно, — сказала Джемини судя по всему, она чувствовала себя очень уверенно.

Не раз сплетались воедино мышление и творчество двух друзей. Но то, что опасно для людей с маленьким или неравным интеллектом, когда сильный поглощает более слабого, не могло грозить таким титаническим умам и душам, как Маркс и Энгельс. Настолько безмерно богаты духовно и умственно были они оба, что, сливая знания, мысли, чувства, каждый из них сохранял свою полную независимость и цельность натуры. Среди совершенно равных нет самолюбивых или мелочных счетов.

Однако Дэни сомневалась, что Моралис так легко сдастся. Она видела его глаза — обозленные и слегка безумные.

Прилетел Дин и снова стал ее уговаривать. На этот раз он был настроен решительно.

Скованный отсутствием одежды и обуви, Маркс дома неотрывно писал книгу о государственном перевороте, совершенном во Франции 2 декабря минувшего года.

— Дэни, — прямо сказал он, — мы собираемся это сделать или нет?

— Сделать что, Дин? — Она изобразила непонимание.

— Пожениться. Потому что в противном случае…

Первую главу «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта», как назывался новый труд Маркса, он послал другу Вейдемейеру в Америку, куда тот переселился незадолго до этого с женой и двумя детьми. Преследования полиции, готовившей провокационный процесс коммунистов в Германии, а также материальные лишения вынудили Иосифа Вейдемейера искать пристанища и удачи за океаном. Не сразу Карл и Фридрих одобрили это решение преданного и дорогого им обоим друга. Но другого выхода не было.

— Что?

— Если ты отказываешься, мне надо что—то придумывать.

Осенью Вейдемейер с семьей выехал из Гавра в Нью-Йорк. Сорок суток трепали осенние штормы судно, идущее в далекую Америку. После многих мучений добрались немецкие эмигранты до Нового Света.

Дэни вдруг стало страшно. Ведь Дин — нормальный мужчина, у него есть определенные потребности, а она отказывается их удовлетворить.

— Ты просишь вернуть кольцо?

Едва устроившись на новом месте, Иосиф Вейдемейер энергично принялся за осуществление намеченного плана — издания политического еженедельника. Он попросил Маркса написать для этого предполагаемого журнала историю государственного переворота в Париже. Карл еженедельно писал для Вейдемейера статьи, которые озаглавил общим названием «Восемнадцатое брюмера Луи Бонапарта». Он начал первую из них остроумными и меткими рассуждениями о недавних событиях:

— Нет.

— Тогда что?

«Гегель где-то отмечает, что все великие всемирно-исторические события и личности появляются, так сказать, дважды. Он забыл прибавить: первый раз в виде трагедии, во второй раз в виде фарса. Коссидьер вместо Дантона, Луи Блан вместо Робеспьера, Гора 1848–1851 гг. вместо Горы 1793–1795 гг., племянник вместо дяди. И та же самая карикатура в обстоятельствах, сопровождавших второе издание восемнадцатого брюмера!

— Я прошу, чтобы ты любила меня так, как я люблю тебя. Неужели это так много?

— Но я… Боюсь, что я не сумею, — с сомнением проговорила она.

Люди сами делают свою историю, но они ее делают не так, как им вздумается, при обстоятельствах, которые не сами они выбрали, а которые непосредственно имеются налицо, даны им и перешли от прошлого. Традиции всех мертвых поколений тяготеют, как кошмар, над умами живых. И как раз тогда, когда люди как будто только тем и заняты, чтобы переделывать себя и окружающее и создавать нечто еще небывалое, как раз в такие эпохи революционных кризисов они боязливо прибегают к заклинаниям, вызывая к себе на помощь духов прошлого, заимствуя у них имена, боевые лозунги, костюмы, чтобы в этом освященном древностью наряде, на этом заимствованном языке разыгрывать новую сцену всемирной истории».

— Но почему? — наседал он.

— Мне нужно время.

— У тебя его было много.

В течение зимы 1852 года Вейдемейеру ничего не удавалось. К весне, однако, дела его пошли лучше: он получил место землемера и одновременно приступил к изданию журнала «Революция». Первый выпуск должен был состоять из нового произведения Маркса, написанного под непосредственным впечатлением событий во Франции.

Дэни понимала: надо решаться. Если в ближайшее время не выйти за Дина, он и в самом деле «что-нибудь придумает». Она так привыкла, что Дин принадлежит ей, что он всегда в нужный момент оказывается рядом…

Дождавшись следующего его приезда, она сообщила ему за ужинам, что согласна, что надо назначить день. После этого она провела ночь в его номере.

Все остающееся от домашних хлопот и неурядиц время и все силы Женни отдавала переписке «Восемнадцатого брюмера». Наиболее плодотворной для дела была ночь. Тогда спали дети и наступала, наконец, тишина. Часто Карл диктовал ей текст статей, прохаживаясь по комнате. Быстро записывая, Женни вслушивалась не только в слова, но и в чистый, глубокий голос, который так любила.

Утром Дин был в эйфории.

— Когда же мы поженимся, радость моя? — спросил он.

От долгой ночной работы у Маркса болели глаза. Он то и дело закрывал их ладонью. Женни подошла к нему и заглянула в его усталое лицо. Вокруг покрасневших глаз залегли фиолетовые тени.

— Давай на следующей неделе, — предложила Дэни, опасаясь передумать.

Дин удивился:

— Ложись сейчас же спать, — потребовала Женни. — Пишешь уже более месяца, не разгибаясь, с раннего утра до вечера. Дай я приложу тебе примочки из крепкого чая на глаза. Они так воспалены.

— А ты не хочешь устроить пышную свадьбу, с размахом?

— Нет, — ответила Дэни. — Если Морган с Джемини не будут против, отгуляем на их ранчо.

Карл давно страдал от болезни глаз, но продолжал много работать, часто до самого рассвета.

— Как скажешь, дорогая. Я весь в твоем распоряжении.

Накануне свадьбы Дэни с Винсентом приехали на ранчо, чтобы заночевать. Ей все не верилось, что это произойдет так скоро. Всего шесть дней назад она дала согласие — и уже свадьба. Она купила платье, уволилась из «Маджириано», продала машину и сдала дом симпатичной паре из Нового Орлеана.

С неохотой подчинившись жене, Карл лег в постель, и Женни, позабыв обо всех лишениях и бедах, снова горячо принялась за переписку.

Скоро они с Винсентом переедут в Хьюстон и станут жить в доме, который она и в глаза не видела. Безумие! Или нет?.. Дин добрый и заботливый, искренне любит ее и Винсента, и если все пойдет гладко, они будут очень счастливы.

Некоторые мысли в «Восемнадцатом брюмера Луи Бонапарта» так нравились ей, что она готова была вскочить с места, разбудить Карла и сказать ему, как великолепен его ум, как богат язык, необозрим духовный горизонт.

Винсенту не хотелось уезжать в Хьюстон — здесь оставались Нандо, полюбившееся ранчо, все его друзья-приятели. Дэни пообещала, что они станут часто наведываться в Вегас.

Мужчины решили провести ночь в городе.

— Оставляю вас, девочки, колдовать над своими женскими штучками, — пробасил Морган. — Свадьбы — самые жуткие мероприятия. К свадьбе надо подготовиться, особенно женщине.

«Социальная революция XIX века может черпать свою поэзию только из будущего, а не из прошлого. Она не может начать осуществлять свою собственную задачу прежде, чем она не покончит со всяким суеверным почитанием старины. Прежние революции нуждались в воспоминаниях о всемирно-исторических событиях прошлого, чтобы обмануть себя насчет своего собственного содержания. Революция XIX века должна предоставить мертвецам хоронить своих мертвых, чтобы уяснить себе собственное содержание. Там фраза была выше содержания, здесь содержание выше фразы…

— Скажи уж, захотелось погулять на воле, — поддразнила Джемини с нежной улыбкой. — Помни: смотреть можно, трогать нельзя.

Морган поправил галстук и просиял:

Буржуазные революции, как, например, революция XVIII века, стремительно несутся от успеха к успеху, в них драматические эффекты один ослепительнее другого, люди и вещи как бы озарены бенгальским огнем, каждый день дышит экстазом, но они скоропреходящи, быстро достигают своего апогея, и общество охватывает длительное похмелье, прежде чем оно успеет трезво освоить результаты своего периода бури и натиска. Напротив, пролетарские революции, революции XIX века, постоянно критикуют сами себя, то и дело останавливаются в своем движении, возвращаются к тому, что кажется уже выполненным, чтобы еще раз начать это сызнова, с беспощадной основательностью высмеивают половинчатость, слабые стороны и негодность своих первых попыток, сваливают своего противника с ног как бы только для того, чтобы тот из земли впитал свежие силы и снова встал во весь рост еще более могущественный, чем прежде, все снова и снова отступают перед неопределенной громадностью своих собственных целей, пока не создается положение, отрезающее всякий путь к отступлению…»

— Я женился на умной женщине, способной понять мужчину. Значит, я и сам очень умен!

Через час после их отъезда позвонил Моралис. Джемини подошла, хотя Дэни ее отговаривала.

— Я его больше не боюсь, — заверила Джемини и решительно вздернула подбородок. — Он ничего не может мне сделать.

Раздетый и разутый нищетой, Маркс, не покидавший дома, напряженно работал над «Восемнадцатым брюмера Луи Бонапарта». Как бы утомлена ни была Женни, живое слово со страниц, густо исписанных мелкими, сложными, рвущимися куда-то вперед буквами, мгновенно возвращало ей уверенность и внутреннее равновесие.

— Надо выяснить, где он находится, и попросить Моргана ему перезвонить, — предложила Дэни.

— Нет, — твердо заявила Джемини. — Он должен услышать это от меня. Нандо он не получит. Это мое окончательное решение.

Женни переписывала одну из последних подглавок:

Дэни пожала плечами — у нее сейчас были свои проблемы. Пока Джемини говорила по телефону, она пыталась заставить Винсента примерить костюм, который она ему купила к свадьбе.

Джемини вышла из спальни заплаканная.

«Историческая традиция породила мистическую веру французских крестьян в то, что человек по имени Наполеон возвратит им все утраченные блага. И вот нашелся некто, выдающий себя за этого человека только потому, что он — на основании статьи Code Napoléon: «La recnerche de la paternité est interdite»[16] — носит имя Наполеон. После двадцатилетнего бродяжничества и целого ряда нелепых приключений сбывается предсказание и человек становится императором французов. Навязчивая идея племянника осуществилась, потому что она совпадала с навязчивой идеей самого многочисленного класса французского общества.

— Что случилось? — встревожилась Дэни.

— Ничего, — ответила та, готовая разрыдаться. — Господи, как это все сложно!

Но тут мне могут возразить: а крестьянские восстания в доброй половине Франции, а облавы, устраиваемые армией на крестьян, а массовые аресты, массовая ссылка крестьян?

— Что он сказал?

— Да все в порядке, — успокоила Джемини. — Он согласился уехать.

…Династия Бонапарта является представительницей не революционного, а консервативного крестьянина, не того крестьянина, который стремится вырваться из своих социальных условий существования, определяемых парцеллой, а того крестьянина, который хочет укрепить эти условия и эту парцеллу, — не того сельского населения, которое стремится присоединиться к городам и силой своей собственной энергии ниспровергнуть старый порядок, а того, которое, наоборот, тупо замыкается в этот старый порядок, и ждет от призрака империи, чтобы он спас его и его парцеллу и дал ему привилегированное положение. Династия Бонапартов является представительницей не просвещения крестьянина, а его суеверия, не его рассудка, а его предрассудка, не его будущего, а его прошлого…»

— Тогда что тебя так расстроило?

— Да… вспомнилось старое. У нас с ним была такая страсть! Этого сразу не забудешь.

Несколько раз перечла Женни страницу, где буквы то сплетались, то рассыпались в виде острых значков и точек и напоминали нотопись. Нелегким делом было разобрать особый почерк Маркса. Наконец ей это удалось.

— Мама! — позвал Винсент. — Иди посмотри, какая у Нандо собака. У нее вот такие блохи! Мамочка, а мы можем купить собаку? Нандо говорит, его собака ест блох. Я тоже такую хочу.

Дэни поспешила на улицу, а когда вернулась, Джемини в доме не оказалось.

— Миссис Дженс просила передать, что ей нужно выскочить ненадолго, — сказала миссис Брекстон, много лет прослужившая у Моргана кухаркой.

«У буржуазии теперь явно не было другого выбора, как голосовать за Бонапарта. Когда поборники строгости нравов на Констанцском соборе жаловались на порочную жизнь пап и вопили о необходимости реформы нравов, кардинал Пьер д\'Айи прогремел им в ответ: «Только сам черт может еще спасти католическую церковь, а вы требуете ангелов!» Так и французская буржуазия кричала после государственного переворота: «Только шеф Общества 10 декабря может еще спасти буржуазное общество! Только воровство может еще спасти собственность, клятвопреотупление — религию, незаконнорожденность — семью, беспорядок — порядок!»

— А она не говорила, куда поедет?

— Нет, обещала скоро вернуться.

После долго вынужденного затворничества Карл, выкупив из ломбарда сюртук и штиблеты, вышел впервые на улицу. Он жмурился от яркого света и глубоко вдыхал влажный и дымный, как всегда в столице Англии, воздух. От многодневного пребывания в четырех стенах у Карла кружилась голова. Он приподнял шляпу с квадратной тульей и широкими полями, радуясь прикосновению свежего ветерка к густым волосам.

Волноваться Дэни начала, когда прошел час. Потом другой, потом третий. Когда стрелка приблизилась к одиннадцати, она не на шутку встревожилась.



Неужели Джемини «выскочила», чтобы встретиться с Моралисом? Куда еще она могла поехать?

Было воскресенье — унылый конец английской недели, день, предназначенный не только Лютером, Кальвином, но и английским парламентом для чтения библии, размышлений о грехах и их искуплении. Более ста лет назад особым парламентским декретом в «божьи» дни были воспрещены под угрозой строгих кар всякие общественные увеселения, зрелища, музыка, танцы.

Дэни сняла трубку и позвонила Дину. В отеле ни его, ни Моргана не оказалось. Она продиктовала портье записку, чтобы они немедленно с ней связались.

Она сейчас должна была бы быть на седьмом небе от счастья. Однако у нее было точно такое же чувство, как в ту ночь, когда пропала Эмили. Нехорошее и тревожное.

В праздники Лондон казался опустошенным, как в средневековье эпидемией оспы или великим пожаром. Театры, против которых беспощадно боролся Кромвель, ненавидящий их как потеху презренной аристократии, все еще несли на себе клеймо пуританского проклятия. Вышедшие из подполья в эпоху реставрации королевской власти, они, однако, никогда не смогли вернуть себе привилегии шекспировской поры и безропотно подчинялись в середине XIX века парламентским гонениям, имевшим почти двухсотлетнюю давность. В день отдыха закрыты были не только все без исключения магазины, читальни, но и рестораны. Зато в этот день особенно бойко торговали пивные. Заглянув в одну из них, Маркс увидел за столом с кружкой пива в руке Эрнеста Джонса, с которым был дружен последние годы.

Дэни не знала, где сейчас Джемини и что с ней. Но внутри у нее стоял ком, безошибочно свидетельствовавший: случилось нечто ужасное.

По-настоящему ужасное.

— Алло, Карл, очень рад вас видеть, садитесь, дружище, — на чистом немецком языке весело приветствовал его Джонс — один из вождей чартистов, известный поэт и замечательный оратор. — Кончили ли вы книгу, ради которой ведете столь отшельническую жизнь? Не желая нарушать вашего творческого уединения, я не заходил к вам довольно долго. Надеюсь, вы подвели хорошую мину под негодяя Бонапарта? Никому это не удастся лучше, нежели вам. Кстати, известна ли вам резолюция, вынесенная на нашем митинге в Национальном зале?

ГЛАВА 31

Джонс вынул из кармана печатный текст и прочел его не без пафоса. У него был чистый, громкий голос и энергическая жестикуляция:

МАЙКЛ. 1972

Майклу отравляла жизнь мысль о том, что он застрелил не того человека. Поразмыслив, однако, он успокоился, решив, что возмездия заслуживают все трое.

— «Митинг с ужасом и отвращением встретил победоносное узурпаторство Луи Наполеона — узурпаторство, совершившееся с помощью целого ряда преступлений, измен, насилий и организованных убийств, не знающих себе равных во всей истории Европы. Мы глубоко сочувствуем великодушному французскому народу, видя, как национальные права и свободы, завоеванные им с такими тяжелыми усилиями, грубо попираются военной силой, и мы твердо надеемся вместе со всеми благомыслящими людьми, что Европа скоро увидит конец этой узурпаторской власти, конец, достойный его царствования, достойный его преступления и его неблагодарности по отношению к французскому народу».

Как бы то ни было, он с холодным сердцем убил человека. Это казалось чем—то нереальным, однако случилось же. Убил. И убьет еще раз, если потребуется. Отомстит за мать, за ее честь.

— Что ж, резолюция резка, и это хорошо, — сказал Карл.

Пустив Майкла по следу Роя, Кощей, должно быть, рассудил, что правда тем самым никогда не выйдет на поверхность. Мерзавец не учел Мейми с ее болтливостью.

— За нее голосовало большинство присутствовавших. Между прочим, время оказалось хорошим учителем для господ вроде Карлейля. Второе декабря — великолепная иллюстрация к их теории о великих личностях, творящих историю. Если такое продажное и трусливое ничтожество смогло возглавить государство великих свободолюбцев, чего же стоят все разглагольствования о культе героев?

Еще один вопрос. Каким образом Мейми узнала, что это он застрелил Роя? Кощей был отпетый негодяй, и, судя по всему, что—то у него было на уме. Вот только как узнаешь?

А главное — что теперь следует сделать? Перебежать под крыло Джованни?

Может быть. В чем в чем, а в мести Вито Джованни знает толк.

Домой Майкл приехал около полуночи. Кэтрин сидела в гостиной и вязала свитер. Как и сестра, она бьиа очень красива, вот только в ней не было того огня.

— Привет, Майкл, — сказала она шепотом и поднесла палец к губам. — Тш-шш! Мэдисон спит.

— На гребне исторической волны иногда может оказаться скорлупа от яйца или даже навоз, — саркастически улыбнулся Карл.

— Где Бет? — спросил он, оглядевшись по сторонам.

— Где-то с друзьями.

Свежее, приветливое лицо Джонса приняло чрезвычайно серьезное и даже несколько суровое выражение напряженно думающего человека. Рука англичанина поднялась, разжалась и точно схватила что-то.

— Когда обещала прийти?

— Ты же знаешь Бет, — ответила Кэтрин и отложила вязанье. — Она неуправляемая, даже тебя не слушается. Ее усмирять — себе дороже.

— А я и не хочу ее усмирять, — напомнил Майкл.

— Я понял, Маркс, что вы, именно вы являетесь живым опровержением тех, кто считает решающей силой роль личности в истории. У вас проникновенный нечеловеческий разум, ваша самоотверженность почти божественного свойства. Не мешайте мне говорить. Оттого, что вы пришли в этот мир тогда, когда согласно вами же найденной разгадке экономические, исторические предпосылки для осуществления самых благородных целей человечества еще отсутствуют в должной степени, вы, Маркс, еще не стали душой и мыслью масс, — вы, мудрый и сильнейший из сильных, не оценены пока по достоинству. Вы принадлежите будущему.

— Нет, хочешь.

Временами Кэтрин действовала ему на нервы.

Маркс несколько раз пытался остановить пылкую речь Джонса, но ему удалось только задержать его руку, то и дело выбрасываемую вверх, как бы следом за словами.

— Она тебе, случайно, не говорила, что мы собираемся пожениться? — спросил он, рассчитывая произвести на нее впечатление.

Вскоре Маркс и Джонс вышли на безлюдную улицу.

— Впервые слышу. Майкл, как же ты не можешь понять?! Бет тебя обожает, но на свой лад. Тебе с ней не справиться. Когда нашего отца арестовали и бросили в тюрьму, она словно с цепи сорвалась. Она всегда отличалась своенравным характером, но после этого… Насколько я понимаю, ты в курсе, что ты у нее не первый мужчина?

— Тебе повезло, что я знаю это от нее, не то я бы тебе сейчас показал! — рассердился Майкл.

Они медленно направились к Гайд-парку по широкому проспекту — Оксфорд-стрит. Джонс был ростом ниже Маркса, но так же широкоплеч и крепко скроен.

— Ну извини, — проговорила Кэтрин и быстро поднялась. — Как Мэдисон проснется — дать ей бутылочку? Или ты сам подойдешь?

— Меня больше всего интересует, где шляется мать моего ребенка! — Майкл был в небывалой ярости. — Что еще за друзья? С кем она пошла?

— Вы так-таки ничего еще мне не сказали о своей новой книге, — заговорил снова англичанин. — Слыхали ли вы о двух французских сочинениях, посвященных так же, как и ваше, перевороту второго декабря?

— Из ее института.

— Девчонки? Парни? Кто конкретно?

— Да, я их читал. Переворот «елисейской банды» волнует и будет еще долго будоражить умы всех демократов мира. Одна из книг называется «Наполеон малый». Автор — Виктор Гюго, другая — «Государственный переворот» небезызвестного вам Прудона. Гюго и я, как видите, эмигранты, и оба нашли прибежище на земле туманного Альбиона.

— Вперемежку.

— Застану ее с другим — убью! — пригрозил Майкл.

— Не хочу ставить вас, Маркс, в один ряд с другими. Нельзя не уважать таланта Гюго, он в конце концов смелый человек. Что же касается достопочтенного Прудона, то чем дальше, тем больше он становится похожим на свистульку, воображающую себя органом.

— Майкл, как ты можешь говорить такие вещи?!

— Я не шучу.

Карл принялся рассказывать Эрнесту Джонсу о книгах, посвященных столь волновавшей его теме.

— Как бы то ни было, — решительно заявила Кэтрин, — она не с другим, она просто развлекается.

— Развлекается, говоришь?

— Майкл, ей тоже нелегко. Надо за ребенком ухаживать, вести дом…

— Для Гюго события второго декабря явились громом среди ясного неба. По его мнению, это чуть ли не рок. Он видит в случившемся лишь насильственное деяние одного человека и, пытаясь умалить личность политического прохвоста, каким, несомненно, является Луи Бонапарт, возвеличивает его, приписывая безмерную мощь его инициативе. Это неизбежно, раз не объяснены и попросту обойдены молчанием истинные исторические и политические причины такого стремительного возвышения. Поэтому книга Гюго, по-моему, несмотря на едкие и остроумные выпады, неубедительна и легковесна, как карточный домик.

— Да будет тебе, Кэтрин! — перебил он. — Хватит ерунду болтать. Здесь весь дом на тебе, а Бет знай себе наряжается и шатается с дружками по модным заведениям. И вот, полюбуйся, она уже и ночи с ними проводит!

— Зря я тебе сказала.

— А что получилось у Прудона? — поинтересовался Джонс.

— Ну почему? Я должен знать правду.

— Как твой отец? — попыталась Кэтрин переменить тему.

— Прудон впадает в ошибку так называемых объективных историков. Незаметно для себя самого он хотя и стремится представить государственный переворот результатом предшествующего исторического развития, но фактически непрерывно возвеличивает Луи Бонапарта.

— Все такой же неудачник, — бросил Майкл. — Ну вот что, сидеть и ждать я не намерен. Поеду поищу.

— Да она наверняка вот-вот явится.

— Понятно, а вы, Маркс, как разрешили загадку трагикомических событий во Франции? Я обязательно прочту «Восемнадцатое брюмера».

— Ну и хорошо. Она делает свое дело, я — свое.

Кипя от гнева, Майкл вышел из дома, немного покружил по окрестностям и в конце концов забрел в местный бар, где к нему тут же подсела симпатичная девица с пышным бюстом.



— Я манекенщица, белье демонстрирую, — сообщила она с многообещающей улыбкой. У нее были жемчужно-белые зубы, курчавые медные волосы и вздернутый носик. — Может, поедем ко мне? Пропустим по стаканчику? — предложила она. — Честное слово, я не укушу. Если ты сам не попросишь.

Его откровенно приглашали в постель. Но Майклу это было неинтересно. Из всех женщин для него была желанна одна Бет.