Поздняков мигнул белыми ресницами, но в следующее мгновенье на его длинном лице уже и следа удивления не было, словно он вечерком договорился с Рамазановым встретиться здесь к началу рабочего дня, и он-то пришел вовремя, а гость маленько поторопился, так что пришлось ему пока довольствоваться моим обществом. А теперь Поздняков пришел, стрелка на часах десятку перепрыгнула, и, пожалуй, пора приступать к делу.
— Мне уже надоел этот парень. Послушай, Дэвид, я сошел с дистанции из-за стресса, вот и все. Сейчас я считаю себя трезвым. Уже считаю дни. Я вернусь к «Анонимным алкоголикам» и буду надеяться и молиться, чтобы не оступиться снова. Услышь меня, Дэвид: мне не нравится быть пьяницей. У нас есть работа, которая нас ждет, мне нужно оставаться трезвым.
— О моей преступной деятельности вы наверняка хорошо информированы? — спросил-сказал Рамазанов. Сейчас я внимательно рассмотрел его лицо — крупное, с сильными чертами, глаза черные с фиолетовым наволоком, залысый лоб, выпирающий вперед. У него была смуглая коричневатая кожа, синеющая на щеках от густо прущей щетины.
Поскольку Дэвид обязался платить по счетчику по 500 долларов в день, он хотел, чтобы Уолли выбрался из реабилитационного центра как можно скорее, но не очень верил в успех десятидневного курса детоксикации.
— Я поговорю с твоим наставником, как его зовут?
— Пришел я к вам по многим причинам. Наверное, потому, что окончательно понял безвыходность тупика, в котором я оказался. Но это от ума, а сердце все время копило во мне трусость, и я как мог старался оттянуть сегодняшнее утро. И привело меня к вам сегодня острое чувство ненависти, желание отомстить гадинам, могильным червям, мародерам, трупоедам-гиенам, у которых нет ни совести, ни закона, ни чести, которые у сироты готовы вырвать кусок из горла, вдову ограбить…
— Патрик Хейл. На этот раз он в самом деле меня напрягает.
Он уже не откашливался и не декламировал, в голосе его звенели слезы и палящая ненависть — он больше не контролировал себя и не боялся потерять лицо. Рамазанов тряс поднятыми кулаками, и пористое смуглое лицо его было синюшно-бледным.
— Возможно, именно это тебе и нужно, Уолли.
— Успокойтесь, Умар Шарафович, — сказал я. — Давайте по порядку?
— Да ладно, Дэвид. Забери меня отсюда. Мы сами выкопали себе яму и теперь остались только вдвоем с тобой. Сомневаюсь, что Оскар нам сильно поможет.
— Давайте, — устало сказал он и сник как-то. — За свои поступки я готов нести полную ответственность и жалею только, что украл из своей жизни еще три года, когда скрывался от закона в нелепой надежде, что как-то мне удастся выкрутиться. Хотя это ведь глупость была с самого начала: что я, шпион, что ли, жить годами на нелегальном положении?
Я молчал, не желая сбивать его, отвлекать вопросами. Рамазанов задумчиво сказал:
Не говоря о том, что Оскар вообще весьма скептически относился к крейоксу и коллективным гражданским искам в целом. Глубокая яма, в которой они теперь оказались, была вырыта Уоллисом Т. Фиггом. Они немного поговорили об Оскаре, о его разводе и здоровье, о его новой подружке, — как сказал Уолли, не такой уж новой, — но Дэвид не стал выяснять подробности.
— Какая это была жизнь, можете себе представить, если я за три года похудел на восемнадцать килограммов. А ведь я не отказывал себе в еде, не бегал, не суетился, лежал целыми днями на диване и читал. От одних мыслей о жене, о детях, о себе, я думал, сойду с ума. Страх сожрал на мне больше пуда.
— Где же это вы три года отсиживались? — спросил вдруг Поздняков, и я понял, что его удивляет разгильдяйство и нерадивость участкового, который допустил проживание в течение трех лет на своем участке разыскиваемого следствием преступника.
Когда он уходил, Уолли снова взмолился:
Рамазанов повернулся к нему, посмотрел на него оценивающе, медленно сказал:
— Забери меня отсюда, Дэвид. У нас слишком много работы.
— Сначала жил в Касимове у друга. А потом в Кратове. На даче у жены моего брата.
Дэвид обнял его на прощание и вышел из комнаты для посетителей. «Работа», упомянутая Уолли, представляла собой не что иное, как грандиозную задачу по избавлению от примерно четырехсот разочарованных клиентов, улаживание оставшихся проблем после суда по делу Клопека, оплату счетов и сидение в здании, обремененном теперь залогом в 200 000 долларов. В последний месяц они забросили других клиентов, доведя многих до того, что те обратились к другим юристам, и число ежедневных обращений от потенциальных клиентов тоже резко сократилось.
— И за такой срок к вам ни разу участковый не приходил? — спросил Поздняков.
Дэвид думал о том, чтобы уйти, открыть собственное дело или присмотреться к другим маленьким фирмам. Если уйдет, он, разумеется, заберет дело Туйи Хаинга с собой. Оскар и Уолли никогда о нем не узнают. Если дело окупится, Дэвид выпишет чек в пользу «Финли энд Фигг», чтобы оплатить свою часть залога. Но эти мысли нервировали его. Он сбежал из одной фирмы и никогда не оглядывался. Если бы он сбежал из второй, он всегда сожалел бы об этом. На самом деле Дэвид знал, что не может бросить «Финли энд Фигг» теперь, когда у его партнеров проблемы со здоровьем, а в дверь вот-вот начнут ломиться разгневанные клиенты и кредиторы.
— Приходил. Но дача большая, я на втором этаже отсиживался. Без острой необходимости из дома не выходил, и то всегда в темноте, жил тихо, внимания не привлекал…
В понедельник утром телефон звонил не переставая. Рошель ответила несколько раз, потом объявила:
— Все равно непорядок, — покачал своей длинной головой Поздняков. — Участковый должен быть на своем участке не только засветло, он, как кот, в ночи должен все насквозь видеть…
— Это все клиенты по крейоксу. Спрашивают, что будет с их делами.
Я в их разговор не вмешивался, потому что начал догадываться, что привело к нам Рамазанова. А он отмахнулся от въедливого Позднякова:
— Отключите телефон, — распорядился Дэвид, и шум прекратился. Старый Оскар вернулся. Он сидел у себя в кабинете за плотно закрытой дверью, завалив весь стол документами.
— Да не о чем сейчас уже говорить! Я к вам пришел потому, что меня без участкового разыскали бандиты. Это они, сволочи, сделали у меня в доме обыск, а потом меня на даче разыскали…
К девяти утра Дэвид составил письмо для рассылки примерно четыремстам клиентам, полагавшим, что имеют основания для иска. В нем говорилось:
— Когда? — подались мы к нему одновременно с Поздняковым.
— Вчера вечером. Вот они-то не поленились подняться на второй этаж и разыскать меня там…
Уважаемый/ая _____!
На прошлой неделе наша фирма представляла в суде наш первый иск против «Веррик лабз» в связи с производством препарата крейокс. Судебное разбирательство прошло не так, как мы планировали, и исход иска оказался неблагоприятным для нас. Присяжные вынесли вердикт в пользу «Веррик». Поскольку все доказательства уже были предоставлены, нам стало ясно, что неразумно начинать дополнительные судебные разбирательства против компании. По этой причине мы снимаем с себя полномочия вашего адвоката. Вы можете обратиться к любому другому юристу.
Стоит отметить, что «Веррик» представила убедительные доказательства того, что крейокс не повреждает сердечные клапаны или какие-либо другие органы.
С уважением,
Дэвид Зинк, адвокат и поверенный в суде.
Рамазанов сидел, закрыв лицо руками, раскачиваясь всем корпусом, как на молитве. Не отрывая ладоней от глаз, он сказал глухо:
— Это шакалы, уголовники. Они потребовали пять тысяч, а иначе грозились выдать меня милиции. Бандиты, они за мой страх хотели получить с меня еще одну плату. Они только не знали, что я уже и так запуган до смерти, дальше запугать меня невозможно. Они не знали, что когда детей не видишь и жена крадется к тебе по ночам, как воровка, то от этого страх жрет тебя пудами, и пропади она пропадом такая воля, если она в тысячу раз хуже и страшней любой тюрьмы.
Когда принтер Рошель начал выплевывать письма, Дэвид отправился наверх, чтобы подготовиться к очередной схватке в федеральном суде, куда ему совсем не хотелось идти в то утро понедельника. У него был проект искового заявления, которое он собирался подать против «Сонеста геймз», и проект письма, которое он планировал отправить главному корпоративному юристу. Он довел до кондиции документы, пока ждал отчета Сандрони.
— И что вы им ответили? — спросил я.
На открытии торгов с утра в понедельник цена акций «Веррик» составила 42 доллара 50 центов — рекорд за последние два года. Дэвид просмотрел финансовые сайты и блоги, и везде до сих пор обсуждалось будущее всех исков по крейоксу. Поскольку Дэвид не собирался принимать в этом участия, его интерес быстро угас.
— Что я ответил? — поднял на меня ослепшие от ярости глаза Рамазанов. — Я ответил им, что деньги отдам сегодня, — у меня же не может быть под рукой пяти тысяч. И твердо решил прийти к вам не с пустыми руками, а притащить их за шиворот, этих проклятых мародеров, чтобы они, по крайней мере, сидели со мной в соседней камере, и мне тогда тюрьма не покажется такой горькой!..
Порывшись на совершенно непонятном сайте округа Кук в разделе «Суды», «Уголовные преступления», «Ордеры и письменные показания под присягой», Дэвид не обнаружил каких-либо следов заявления Аарона Динца о том, что он подвергся нападению. В субботу Повешенный присяжный написал в блоге об окончании процесса по делу Клопека, но не упомянул, как его избили в мужском туалете на двадцать третьем этаже федерального здания Дирксена.
— Где вы договорились передать им деньги? — спросил я.
— В кафе «Ландыш» у Кировских ворот.
Друг Оскара, работавший в «Ордерах и письменных показаниях под присягой», обещал следить за заявлениями Динца.
— Во сколько часов?
— Ты в самом деле ему врезал? — спросил Оскар с искренним восхищением.
— В двенадцать. Я звонил специально вам, потому что знаю — вы их ловите. Давайте поедем в кафе, возьмите их, этих бешеных псов, и я уйду в тюрьму с легким сердцем…
— Да, и это было весьма глупо с моей стороны.
Поздняков сердито завозился на стуле, я оглянулся на него, и мне показалось, что на лице у него мелькнуло сочувствие к Рамазанову. А я с горечью подумал, что Рамазанов, пожалуй, перестарался: если бы он верил в нас больше и рассказал бы мне это по телефону, то мы почти наверняка бы их взяли. Придут ли они теперь в кафе «Ландыш», я был совсем не уверен — судя по их замашкам, они вполне могли проследить, куда поехал с дачи Рамазанов и как я встретил его у входа на Петровку, 38. Но говорить это сейчас Рамазанову было бессмысленно.
— Не волнуйся, это простое нападение. У меня есть друзья, которые помогут в случае чего.
— И вот это возьмите, — сказал он, протягивая мне записную книжку.
Когда пришел отчет от Сандрони, Дэвид внимательно его прочитал и пришел в восторг, увидев вывод. «Уровень содержания свинца в краске, использованной для покрытия игрушки „страшные клыки“, настолько высок, что вызывает отравление. Любой ребенок или взрослый, использующий этот продукт именно таким образом, как предназначает производитель, а именно помещает данный предмет в рот, серьезно рискует употребить внутрь некоторое количество краски, содержащей свинец».
— Что это?
Для пущей убедительности доктор Сандрони добавил: «За тридцать лет работы с источниками отравления, главным образом, с источниками отравления свинцом, я никогда не видел продукта, который был разработан и произведен с большей небрежностью и халатностью».
— Эта книжка была в плаще, — кивнул он на свой дождевик на вешалке. — Это их плащ, одного из них. Он так осатанел от предчувствия близкого мародерского куша, и погода на улице была теплая, а может, это и плащ у него ворованный, и он не привык еще к нему, но, уходя, они забыли у меня на гвозде. В кармане была книжка…
А в книжке на букве «л» был записан служебный телефон Лыжина.
Дэвид скопировал шестистраничный отчет и положил его в папку вместе с цветными фотографиями оригинальных «страшных клыков», с которыми играл Туйя, и фотографиями образцов, купленных им самим неделю назад. Он добавил копию искового заявления и врачебное заключение, подготовленное докторами, лечившими Туйю. В вежливом, но прямом письме некоему мистеру Дилану Котту, главному корпоративному юристу «Сонеста геймз», Дэвид предложил обсудить вопрос до подачи иска в суд. Однако его предложение действовало лишь четырнадцать дней. Семья сильно пострадала и продолжала страдать, поэтому имела полное право рассчитывать на незамедлительную помощь.
Отправившись на обед, Дэвид прихватил с собой папку и отправил ее в «Сонеста геймз» «Федэксом» с доставкой на следующий день. Никто в фирме не знал, чем он занимается. В качестве контактной информации в письме он указал свой домашний адрес и мобильный телефон.
Опергруппа, выехавшая с Рамазановым в кафе «Ландыш», провела там два с половиной часа. Все это время Рамазанов сидел за столиком с отрешенным лицом, пил боржоми и кофе и курил непрерывно, закуривая сигареты одну за другой.
Когда Дэвид вернулся, Оскар уходил вместе с крошечной дамой непонятной этнической принадлежности. Сначала Дэвид подумал, что она тайка, потом ему показалось, что она похожа на латиноамериканку. В любом случае они любезно пообщались на крыльце. Дама была лет на двадцать моложе Оскара и за время короткой беседы Дэвид понял, что эти двое знают друг друга уже довольно давно. Оскар, проводя утро в офисе, выглядел усталым, медленно залез на пассажирское сиденье ее маленькой «хонды», и они уехали.
Но никто не подошел к нему — «разгонщики», очевидно, проследили его. В середине дня Рамазанова привезли снова ко мне в кабинет, и от неудачи все были раздражены и утомлены.
— Кто это? — спросил Дэвид у Рошель, когда она закрыла дверь.
— Чтобы убить змею, коран разрешает мусульманину даже прервать молитву… — сказал Умар Рамазанов глухо, и в его сощуренных, немного косящих глазах клубилась такая ненависть, что мне даже стало чуточку не по себе. — Я не собираюсь лукавить, намекать, что сдался из-за мучений совести. Хотя и жалею о том, что так завелся тогда, остановиться не мог. Все казалось: вот, округлю свой «пакет» до десятки — перестану. Потом — до четвертака… Не успел.
Говорил Рамазанов быстро, и, когда волновался, в его речи проскальзывала изредка частичка «та», по которой угадывалось казанское происхождение. Я не перебивал, ощущая, что ему нужно выговориться.
— Я сама только что с ней познакомилась. Какое-то у нее странное имя, я и не разобрала толком. Она сказала, что они с Оскаром знакомы уже три года.
— С вашим братом милицией у нас отношения возникли, так сказать, законные, — продолжал Рамазанов. — Ваше-та дело ловить, наше — прятаться. Но эти ш-шакалы… ух, шакалы… Лежачего бьют, на горе наживаются, у ребятишек малых кусок изо рта-та отнять, вырвать хотят… Ш-шакалы! Ладно, — решительно прервал он сам себя, — хотел с ними разобраться, не своими руками-та, пусть вашими. — И в последний раз горестно вздохнул, как всхлипнул. — Башка моя дурацкая недоварила, что если в Кратово ко мне эти шакалы протопали, то уж здесь-та догадаются приглядеть, куда я направляюсь. А я на Петровку пошел! Ладно, чем я могу быть вам полезен?
Я на всякий случай уточнил:
— То, что Уолли — дамский угодник, известно давно. А вот похождения Оскара меня несколько удивляют. А вас?
— Значит, никого из шантажистов вы не знаете?
Рошель улыбнулась.
Рамазанов развел руками:
— Дэвид, когда дело касается любви и секса, меня уже ничто не удивляет. — Она протянула ему розовую бумажку для записей. — Пока мы не отошли от темы, возможно, вы захотите позвонить этому парню.
— Первый раз в жизни увидел. Да и вряд ли кто из знакомых-та ко мне бы сунулся… — Он сказал это без всякого нажима, но, глядя на его узкое, острое, очень контрастное лицо, властные желваки на скулах, бешеные блики в глазах, я подумал, что знающие люди поостереглись бы, наверное, так уж бесцеремонно брать его «на испуг».
— Кто это?
— Тогда давайте станем на их место, — сказал я, и Рамазанов удивленно посмотрел на меня. Я пояснил: — Давайте прикинем их расклад в этом деле. Тогда мы сможем устроить им встречу. В следующий раз.
— Гудлоу Стамм. Адвокат по разводу Полы Финли.
Полет на воздушном шаре, 1870 год
— Я ничего не смыслю в законах о разводе, Рошель.
Рамазанов понял.
Рошель окинула все помещение странным взглядом и сказала:
Стивен Миллхаузер
— Вопрос номер первый, — сказал он. — Кого из нашей братии есть смысл шарашить? То есть у кого можно хорошо поживиться?
— Все ушли. Думаю, вам лучше скорее освоить данную область.
ПОЛЕТ НА ВОЗДУШНОМ ШАРЕ, 1870 ГОД
— Замечательно.
Стамм начал с фальшивой фразы:
Перевод Анастасии Грызуновой
— Если не секрет, подскажите, пожалуйста, кого они уже катанули… Кроме меня, я имею в виду.
— Жаль, что не повезло с вердиктом, но на самом деле я нисколько не удивился.
— Не секрет. Кроме вас, они сделали самочинный обыск у Обоимова…
— Я тоже, — резко ответил Дэвид. — Что я могу для вас сделать?
Пруссаки окружают*; выхода нет; и потому я рывками поднимаюсь в воздух, одной рукой вцепившись в край качающейся плетеной корзины высотой мне по пояс, другой стискивая стропы, что тянутся от корзины к обручу наверху, а под собой вижу запрокинутые лица, протянутые руки, машущие шляпы и кепи, в ветреном синем октябрьском воздухе слышу крики \"Vive la France!\"** и \"Vive la Re.publique!\".*** Валлар, мой пилот, стоит подле меня в своей туго перепоясанной шинели, спокойный, точно глядит из окна мясной лавки. Задача проста: перелететь линию расположения прусских войск, приземлиться в неоккупированной Франции, организовать в провинциях сопротивление. Потом в Туре присоединюсь к Гамбетте****. Опасностей масса; пункт назначения сомнителен, как ветер; но сейчас я под утренним солнцем поднимаюсь над крышами Парижа, и меня завораживает это величественное зрелище - сияние позолоченного купола Дома Инвалидов, неровные башни Сен-Сюльписа, ряды бронзовых пушек на больших колесах в садах Тюильри, стада овец на городских площадях, солдаты, что купаются в Сене возле взорванного моста, и гляди-ка! семафорный пункт на вершине Триумфальной арки, река изогнулась зеленым полумесяцем, люди на крышах смотрят в сторону фортов и холмов. И на каждой улице - дрожание света и цвета, Национальная гвардия в алых кепи, синих гимнастерках и красных брюках, дамские зонтики - желтые, фиолетовые и зеленые, блеск длинных штыков на ружьях. Вот красный тюрбан зуава, а вот внезапная медная вспышка - шлем офицера-кавалериста с конским хвостом - а юго- восточный ветер несет нас к северо-западным бастионам.
— Как?! — вскинулся Рамазанов. — Ведь Рашида… — он помялся немного, потом махнул рукой, криво усмехнулся: — Рашида сразу же предупредила его жену… М-м-м…
— Прежде всего скажите, как мистер Финли?
______________
Я понял, что на всякий случай он не хочет говорить о Пачкалиной, и помог ему:
— Оскар в порядке. Прошло две недели с тех пор, как у него случился сердечный приступ. Он приходил сегодня в офис с утра на пару часов, и его состояние стабильно улучшается. Полагаю, вы звонили, чтобы поинтересоваться разбирательством по крейоксу? Надеялись, что у нас есть хоть какой-то шанс заработать небольшой гонорар. К счастью для нас, наших клиентов и миссис Финли в том числе, наш ответ — нет, у нас нет никаких перспектив получить хотя бы цент с этих дел. Мы не собираемся подавать апелляцию по делу Клопека. Сейчас мы уведомляем всех наших клиентов по крейоксу о том, что снимаем с себя полномочия их адвокатов. Мы заложили офис, чтобы собрать деньги на суд, который обошелся нам в сто восемьдесят тысяч долларов наличными. Старший партнер выздоравливает после сердечного приступа и операции на сердечном клапане. Младший партнер ушел в отпуск. Фирмой руковожу я и секретарь, и, кстати говоря, она разбирается в праве гораздо лучше меня. Если вы интересуетесь активами мистера Финли, позвольте заверить вас: он никогда не был беднее, чем сейчас. Насколько я знаю, он предложил оставить вашей клиентке дом со всей мебелью, ее машину и половину денег со счета в банке, то есть меньше пяти тысяч долларов, в обмен на простой развод без претензий. Он хочет покончить с этим, мистер Стамм. Предлагаю вам и вашей клиентке принять его предложение, пока он не передумал.
— Они обыскали его любовницу, Екатерину Пачкалину. И прилично попользовались, между прочим.
* Речь идет о Франко-прусской войне 1870-1871 гг., в ходе которой во Франции пала Вторая империя - ее сменил режим \"правительства национальной обороны\". После поражения Франции в 1871 г. Пруссии отошли Эльзас и северо-восточная Лотарингия - таким образом завершилось объединение германских государств и формирование Германской империи.
Стамм, подумав, ответил:
— Ясно, — кивнул Умар. — Ясно. Это кто-та очень близкий наводит. Внутренний человек наш. Но кто?..
** Да здравствует Франция! (фр.)
— Ценю вашу откровенность.
Этот вопрос так захватил его, — что он, казалось, забыл о моем существовании, глядел сквозь меня прищурившись, что-то шептал, загибал пальцы на руке, пока они не сложились в жилистый кулак, побуревший от напряжения.
*** Да здравствует Республика! (фр.)
— Отлично. Есть еще кое-что. От имени вашего клиента-преступника Джастина Бардалла вы подали иск против Оскара Финли в связи с прискорбным инцидентом с использованием огнестрельного оружия. Как указано в ваших документах, ваш клиент направляется в тюрьму за попытку поджога. Как я упоминал, мистер Финли и так почти банкрот. Его страховая компания отказывается выплачивать возмещение, считая его действия преднамеренными, а не неосторожными. Поэтому без страховки и личного имущества мистеру Финли не страшен никакой суд. Вы не выжмете из него ни цента. Ваш иск бесполезен.
— Давайте вместе думать, Умар Шарафович, — сказал я. — Это эффективней будет.
**** Леон-Мишель Гамбетта (1838-1882) - французский политический и государственный деятель, в \"правительстве национальной обороны\" с сентября 1870 по февраль 1871 гг. занимал пост министра внутренних дел.
— Как насчет офисного здания?
— Ага, — очнулся он. — Еще кого ограбили?
* * *
— Понтягу.
— Оно обременено долгами. Послушайте, мистер Стамм, вы не добьетесь нужного вам вердикта, потому что ваш клиент — дважды осужденный преступник, которого поймали на месте преступления. Весьма слабая позиция для обращения к присяжным. Но если бы даже вам повезло и вы добились бы нужного вердикта, мистер Финли подал бы заявление о признании себя банкротом на следующий день. Не трогайте его, понимаете?
Париж окружают толстые стены с амбразурами. Тридцатифутовые стены, и в них девяносто четыре выступающих бастиона. Стены прорезаны ружейными бойницами и оснащены тяжелыми пушками. Наверху Национальная гвардия, солдаты регулярной армии и толпы из провинций день и ночь стоят на страже. Париж, город света, город двадцати тысяч кафе, превратился в средневековую крепость. За стеной ров шириной в десять футов. За рвом по окружности стоят шестнадцать фортов, и в каждом - от пятидесяти до семидесяти тяжелых орудий. По холмам за линией фортов пролегает линия осады армии Мольтке*. Был ли в истории город, защищенный лучше? Париж неприступен. Мы никогда не сдадимся.
— Понтягу?! — Рамазанов не мог скрыть удивления. — Странно, странно… А еще кого?
— Теперь у меня сложилась цельная картина.
______________
— Пока все. То есть все, если только кто-нибудь еще из потерпевших не утаил от нас этого факта.
— У нас ничего нет, и мы ничего не скрываем. Пожалуйста, потолкуйте с миссис Финли и мистером Бардаллом и объясните это им. Мне хотелось бы закрыть эти дела как можно скорее.
* Хельмут Карл Бернхард Мольтке-старший (1800-1891) - прусский и германский военный деятель, с 1871 г. - генерал- фельдмаршал, военный теоретик. Парижане так и не прорвали осаду Мольтке; 1 марта 1871 г., после подписания предварительного мирного договора между Францией и Пруссией (26 февраля) германские войска вошли в Париж.
— Тогда слушайте. Я, собственно, мало чего нового-та скажу, все в основном уже прошло по уголовному делу, но есть не которые подробности… ну, детали, как бы сказать. Они могут пригодиться… Дайте листок бумаги-та.
— Ладно, ладно. Я постараюсь что-нибудь сделать.
* * *
Я дал Рамазанову лист, и он начал трудолюбиво что-то писать и чертить на нем, а я тем временем занялся оформлением анкетной части протокола допроса. Вскоре он закончил свои записи и сказал:
Внизу я вижу солдат, с вершины стены глядящих вверх. Они машут кепи, приветственно воздевают приклады. Прямо за бастионами на западе, на холме Мортемар в Булонском лесу видны рыжие вспышки огня, косой дым, точно из дымохода. Дым ложится на воздух, словно снежная шапка на стену. Я различаю красное на фуражках артиллеристов. Экипажи и ландо жмутся к орудию, женщины в длинных платьях стоят и смотрят - выстрелы тяжелых орудий превратились в одно из парижских увеселений.
Глава 48
— Вы из дела знаете, конечно, что мы получали от завскладом Хазанова сырье по завышенной калькуляции и в своем цехе гнали «левый» трикотаж — в основном дамские костюмы-тройки и «олимпийские» тренировочные костюмы. Товар-та дорогой, полсотни троек в месяц да столько же «олимпийских» — вот тебе делов на десять «косарей», по-нашему, ну, на десять тысяч, в общем-та. Реализацией занимались шесть магазинов, товар туда и деньги оттуда доставляли наши агенты — Еськин и Танцюра. Магазинщикам полагалось тридцать процентов с цены…
* * *
Прошла неделя, никакого ответа от «Сонеста геймз» не последовало. Дэвид следил за календарем и часами. Он боролся с желанием помечтать о быстром подписании мирового соглашения и с ужасом думал о подаче иска в федеральный суд против крупной корпорации. По этой опасной тропе он уже хаживал. Иногда ему казалось, что он напоминает «старого» Уолли, погрязшего в мечтах о легких деньгах.
— Три тысячи то есть, — уточнил я. — По пятьсот на магазин…
У меня над головой надулся громадный желтый шар из пропитанного лаком хлопка, наполненный каменноугольным газом. Диаметр пятьдесят футов великолепная мишень для прусских игольчатых ружей. Единственной пули хватит, чтобы обратить небеса в шар смертоносного пламени. Но сейчас, пока мы плывем меж северными и западными фортами, опаснее всего непредсказуемые движения самого шара. Валлар может заставить его подняться выше, сбросив мешки с песком, может заставить спуститься, открыв клапан и выпустив газ, но даже Валлар не в состоянии контролировать внезапную смену ветра, рывки и крен корзины, температуру воздуха, которая заставляет газ расширяться и сжиматься. Валлар изучает морской компас, свисающий с крюка на стропе, и висящий рядом барометр. Мы оба прекрасно осознаем, что шар неуправляем. Изобретатели предлагали паруса, пропеллеры, стаи птиц прямиком из сказок. Если б стенки корзины были повыше! В осенне-рыжих холмах попрятались прусские батареи. В холодном ясном воздухе внезапно раздается резкий вопль петуха с какой-то фермы.
Фирма медленно возвращалась к рутине, отдаленно напоминавшей былые дни. Рошель приходила в 7.30 каждое утро и с удовольствием проводила время с Эй-Си. Потом появлялся Дэвид, потом Уолли, машину которого отбуксировали на стоянку во время его пьяного загула, так что она не пострадала. Оскар приходил около десяти, его привозила подружка, очаровательная леди, которая произвела хорошее впечатление даже на Рошель. Каждое утро Уолли обращался к коллегам:
— Не спешите, инспектор. Они не поровну получали-та. А именно: седьмой и двадцать первый имели по семьсот пятьдесят в месяц, пятьдесят второй — пятьсот, тридцать первый и девятнадцатый — по четыреста и сотый — двести…
* * *
— Двенадцатый день трезвости. — Потом он объявлял день номер 13 и так далее. Его поздравляли и ободряли, и он опять стал гордиться собой. Он ходил на встречи «Анонимных алкоголиков» почти каждый вечер.
Сейчас, погрузившись в расчеты и вычисления, Рамазанов несколько успокоился, погас тревожный румянец на скулах, он перечислял быстро, памятливо, деловито:
Я цепляюсь за шнур, держусь за низкий край корзины и смотрю вниз на поля и рощи, на редкие фермы, на деревеньку с церковью. Мы поднялись на тысячу футов, сообщает Валлар. В свежем октябрьском воздухе теперь почти мирно. Красно-бурые холмы с желтыми заплатами, текучая тень шара. Наверху почти забываешь о прусских лесных лагерях, о мешках с песком в окнах Лувра, о трапезах с кониной, о лицах дезертиров, бежавших в Монпарнас после битвы при Шатийоне, о койках для раненых в фойе \"Комеди Франсэз\" - забываешь в этом небе, покойном синем небе, проплывая над осенними лесами, тихими солнечными полями.
Телефоны разрывались от звонков расстроенных клиентов по крейоксу. Рошель переводила их всех на Уолли или Дэвида. Бывшие клиенты были подавлены и даже вызывали жалость, отнюдь не отличаясь воинственностью. Они ждали денег, и что же? Юристы приносили извинения и пытались во всем обвинить каких-то загадочных «федеральных присяжных», которые вынесли вердикт в пользу лекарства. При этом юристы подчеркивали, что безопасность крейокса была доказана в суде. Другими словами, ваш иск проигран, зато ваше сердце намного здоровее, чем вы думали.
* * *
— Бухгалтер, начальник цеха Лысоиваненко и Ремезов получали по два процента «премиальных» со всего дохода, по двести, значит, итого шестьсот, плюс два раза в месяц ресторан от пуза… Дальше: бригадиру Беловолу и кладовщику Хазанову — по пять процентов, по пятьсот, значит. И по стольку же Еськину и Танцюре…
— Вы отсюда хотите выяснить, кто, так сказать, богатый? — спросил.
Внезапно из рощицы появляется улан на вороном коне. Его блестящий шлем с высоким плюмажем - точно купол диковинного храма. Я различаю саблю у него на бедре, белый кушак через грудь. Он видит шар, и тут из рощи появляется второй улан - в руках копье больше коня. Он пристально смотрит на нас. На верхушке копья трепещет флажок. Вот они бросаются за нами; кричат; я вижу третьего улана, четвертого. Слышу резкий звон ружейного выстрела. Стая ворон с воплями взлетает над рощей. Валлар режет шнур мешка с песком на боку корзины, второй, третий; мы устремляемся вверх; корзина опасно качается; на руке что-то липкое; струйка крови; уланы далеко внизу, восемь человек, десять; я бинтую задетую пулей руку. Уланы все уменьшаются, скачут за нами, а мы раскачиваясь поднимаемся в холодные воздушные сферы.
Подобные разговоры повторялись по всей стране, по мере того как десятки известных юристов открещивались от разбирательств, связанных с препаратом. Один юрист в Фениксе подал ходатайство об отклонении четырех исков с участием клиентов, якобы погибших из-за приема крейокса. Его ходатайство тут же получило отзыв по Правилу номер 11 из сценария Надин Керрос. «Веррик лабз» потребовала наложения санкций за подачу необоснованных исков, выставила детализированный счет и доклад о расходах для подтверждения того, что потратила 8 миллионов долларов на защиту от исков. В то время как адвокаты по коллективным гражданским искам отступали, становилось ясно, что «Веррик» переходит в решительное наступление. Войны по поводу санкций по Правилу номер 11 будут бушевать еще много месяцев.
Рамазанов усмехнулся:
* * *
Через десять дней после вынесения вердикта Управление отменило запрет на продажу крейокса, и лекарство наводнило рынок. Ройбен Мэсси стремительно пополнял запасы денег в компании и прежде всего собирался обрушиться на коллегию адвокатов по коллективным гражданским искам в отместку за покушение на его любимое лекарство.
— Я и так знаю, кто богатый. Я хочу из рассуждений жуликов этих выяснить, кто по-ихнему
должен быть богатый-та.
Мы взлетели до десяти тысяч футов, и в ясном обжигающем воздухе я смотрю вниз и не узнаю больше мир: редкие зеленые и буро-лиловые пятна, темные петляющие царапины, кусочки облаков, точно плывущий снег. На такой высоте, откуда люди неразличимы, где осталась лишь Природа, человек потрясен и встревожен. Я раздумываю о безбрежности Природы и малости Человека, но мысль смутна, она не выражает того чувства, что тьмою шевелится во мне. Точно внутри открылась расщелина; трещина; рана; да; не пулевая царапина, но внутренний разлом; и в этой черноте все бессмысленно; борьба ли, сон, зевок или кровотечение; выполню я задачу или уплыву на луну; в этой уродливой черноте нет разницы между Парижем и Берлином; между Парижем и пожрать. Злобные высоты! Здесь лишь смерть грез, мрачный хохот падших ангелов с крылами адского пламени. Ужасное безразличие струится сквозь меня, сотрясая до костей. И все время голосок - шепчет, шепчет: какая разница, то или это... Я разглядываю замерзшую руку на краю корзины. Пальцы, говорю, пальцы, пальцы, но сло.ва не узнаю. У людей есть руки. На руках есть пальцы. На каждой руке пять пальцев. Десять пальцев на обеих руках. Франция - страна. Англия - страна лавочников. Хлодвиг, король франков, нанес поражение римским легионам при Суассоне*. Гай Юлий Цезарь был убит в 44 г. до н. э. У Валлара на усах висит сосулька.
— Резонно, — согласился я. — И что?
По прошествии одиннадцати дней после вердикта Аарон Динц все еще молчал. Повешенный присяжный перестал вести блог без всяких объяснений. У Дэвида было две мысли по поводу уголовного преследования в связи с обычным нападением. Во-первых, выдвинув обвинения, Динц рисковал тем, что его могли раскрыть. Как многие блогеры, он наслаждался возможностью писать анонимно и свободой, позволяющей говорить почти все, что угодно. То, что Дэвид знал, кто он, и назвал его по имени, прежде чем нанести удар, вероятнее всего, беспокоило его. Если бы Динц выдвинул обвинения, ему пришлось бы предстать перед судом и признаться в том, что он и есть Повешенный присяжный. Если он действительно сидел без работы и хотел трудоустроиться, его блогерство могло навредить ему. За последние два года он писал ужасные пакости о судьях, юристах и юридических фирмах. С другой стороны, именно он оказался пострадавшей стороной при нанесении двух тяжелых ударов. Дэвид не думал, что сломал Динцу кость, но какой-то ущерб его здоровью он все же нанес. Динц был юристом, поэтому мог довести дело до суда и взять реванш.
______________
— Смотрим на список. И выкидываем «бедных». Это бухгалтер Рыжков, Лысоиваненко, Ремезов. По магазинам: пятьдесят второй, тридцать первый, девятнадцатый, сотый…
Дэвиду предстояло рассказать Хелен о нападении. Он знал, что она отреагирует не лучшим образом и начнет волноваться из-за возможного ареста и судебного преследования. Он собирался поделиться с ней только в том случае, если Динц подаст заявление. Иными словами, Дэвид намеревался рассказать ей обо всем позже. Потом у него появилась другая мысль. В телефонном справочнике значился только один Аарон Динц, и однажды вечером Дэвид набрал его номер.
* Хлодвиг I (466-511) - король салических франков из династии Меровингов, затем - всего Франкского королевства. В 486 г. нанес поражение войскам бывшего римского наместника Сиагрия при Суассоне. Владения франков расширились таким образом до Луары, что стало началом формирования Франкского королевства.
— Ничего себе бедные, — возмутился я. — Эти магазинщики по четыреста-пятьсот рублей в месяц гребли! Не считая притом зарплаты!
* * *
— Я хотел бы поговорить с Аароном Динцем, — начал Дэвид.
— Я просил вас не спешить, гражданин Тихонов, — сухо сказал Рамазанов. — Сразу видно, что вы дела-та толком не знаете. В этих магазинах на наш товар было по три, а в пятьдесят втором — четыре компаньона. Навар как раз на шашлычную да на Сандуновские бани.
— Это я. Кто это?
Я пожал плечами, а Рамазанов миролюбиво сказал:
Прошло - точно головокружение, точно безумие, когда Валлар потянул трос клапана, и мы начали снижаться с опасных высот. Я смотрю на Валлара немногословного, невозмутимого, неизменного. Широкоплечий двадцатишестилетний мужчина, крестьянский сын из деревни под Руаном. Он заверил меня, что провинции восстанут и сомнут захватчиков. Валлар рассказывает историю про крестьянина: тот наткнулся на дозорного-пруссака, бросился на него и зубами выгрыз ему глотку. Я спрашиваю, где Валлар научился управлять воздушным шаром. \"Орлеанский вокзал\", - отвечает он, как всегда лаконично, и я тут же представляю себе огромный зал ожидания Орлеанского вокзала - длинные столы, шеренги швей в свете газовых ламп сшивают громадные полосы ситца, скручивают морские канаты и делают оплетку на воздушные шары, а рабочие в синих блузах плетут корзину. В зале на полу возле заброшенных железнодорожных путей улеглись на бок полунадутые шары, огромные и провисшие - их внушительные изгибы неясно вырисовываются над головами рабочих, наполовину закрывая стены. Высоко вверху, под крышей из металла и стекла, с вокзальных балок повисли на веревках корзины. В одной из таких учебных корзин Валлар готовился к полету, смотрел вниз на длинные столы, на ряды газовых ламп по стенам, на занятые шитьем женские руки, на клапаны шаров, лежащих на путях.
— Дэвид Зинк, мистер Динц. Я звоню, чтобы извиниться за свое поведение после вынесения вердикта. Я был расстроен, зол и с трудом контролировал себя.
— Лучше разберемся с остальными-та. Бригадир, допустим, Беловол. Если эти шакалы его хоть немного знают — он отпадет сразу.
* * *
Последовала пауза. Потом Динц сказал:
— Почему? — не понял я. — Ведь он, по вашим расчетам, за три года тысяч, пятнадцать мог скопить?
— Вы сломали мне челюсть.
Куда смотреть? Не вниз, ибо там по-прежнему незаселенный мир, бессмысленный мир, и вновь разрывом связок открывается расщелина, а мир внутри начинает кровоточить. Не вверх, ибо над головой я вижу дно желтого монстра, что несет меня в когтях к адским небесам. Значит, прямо вперед? Нет, ибо предо мной раскинулась неземная синева - бесчеловечная синева - тошнотворная. Я не боюсь смерти. Я готов умереть за Францию. Но меня пугает это синее ничто, этот голосок, что шепчет, шепчет: ох, да какая разница, то или это, Париж ли, Пруссия, тепло дыхания ли, холод трупа. И отвращение затопляет меня, отвращение ко всему верхнему миру, к издевательскому синему небу с его черным секретиком. От всего этого меня воротит, и я останавливаю взгляд на скромной корзине: на извивах прутьев, переплетенных грубыми руками, на шестилапой кошке, что болтается сбоку, на кожаных мешках с депешами командования и десятком тысяч конвертов, на кулях балласта, мотке веревки, корзинке с голубями, которые будут доставлять в Париж письма из провинции. Прутья. Кожа. Металл. Веревка. Теперь я спокоен.
— И даже и больше. Но с ним номер не выйдет.
Сначала Дэвид ощутил мужскую гордость от того, что нанес такой сильный удар, но его самодовольство испарилось, когда он подумал о гражданском иске в связи с причинением вреда здоровью.
* * *
— Да-а?
— Позвольте еще раз принести вам извинения. Разумеется, я не собирался ничего ломать и причинять телесные повреждения.
— Раньше в кино кулаков показывали. С топором и с обрезом, в тулупе. Вот такой это человек, жуткий. У него на обыске ни гроша не нашли ваши-та. Стол хромой да ржавая кровать — вот все имение. И люди все, цеховики, знали, что он за копейку удавится, или, лучше сказать, другого удавит.
Осаждающие войска Мольтке растянулись по непригодному для обороны периметру в пятьдесят миль. Они надеются покорить нас, уморив голодом, но мы никогда не сдадимся. Сегодня мы едим конину и хлеб с желтым лошадиным жиром вместо масла. А завтра? Завтра придется глодать брусчатку! Но мы должны действовать. Мысль о нашем бездействии приводит меня в ярость. Первая и Вторая германские армии завязли в Лотарингии у стен Меца, но что если Мец падет? Что тогда? Освободятся две армии, они укрепят линию осады Парижа, или вступят в бой с Гамбеттой на юге. Мы должны атаковать! Двойное преимущество подвести не может: вылазка en masse* из ворот Парижа и одновременная атака на германские линии с тыла. Гамбетта, изнывающий в Туре, жаждет вернуть себе Орлеан и направиться на север к Парижу с Луарской армией. Я из тех, кто считает, что Луарской и Северной армиям гораздо разумнее соединиться в Руане и идти к Парижу вместе по долине Сены. Бесспорно одно: мы должны действовать. Любое движение армий в провинции заставит Мольтке отвести войска с чрезмерно растянутой линии осады. Это его ослабит, смутит. Мы должны бить внезапно. Должны растоптать захватчика. Искупить седанскую катастрофу**. Позор Империи растворится без следа в славе Республики.
Следующий вопрос разоблачил Динца. Он спросил:
______________
— Понятно. Дальше…
— Как вы узнали, кто я?
* Все вместе, скопом (фр.).
Значит, боялся, что его раскроют. Дэвид немного приврал:
— Дальше — кладовщик Хазанов. Вот этот уже ближе к делу-та. Я лишнего не скажу, но он не только нашему цеху помогал, еще и от других пользовался. У него монетка должна быть по всем расчетам. Теперь экспедиторы: Еськин, Танцюра. По описи с них получили мало, что-то тысячи по полторы. Вы ходит, заначка должна была остаться, ребята они аккуратные, пили с умом… — Рамазанов снова усмехнулся, глаза его потеплели: — На мои в основном. Но я не возражал, помощники они были хорошие и ребята честные.
** Французская Шалонская армия под командованием маршала Мак-Магона была окружена германскими войсками в районе Седана. 1 сентября 1870 г. состоялось сражение, и 2 сентября по приказу Наполеона III над крепостью Седан был поднят белый флаг. Седанская катастрофа послужила непосредственным толчком к свержению Второй империи и образованию \"правительства национальной обороны\".
— Мой кузен — хакер. У него на это ушло двадцать четыре часа. Не стоит размещать записи в одно и то же время каждый день. Прошу прощения за челюсть. Я готов оплатить ваши расходы на врачей. — Он был вынужден предложить это, хотя и содрогнулся при мысли о дополнительных тратах.
— Остаются седьмой и двадцать первый магазины, — сказал я, заглянув в рамазановские записи.
* * *
— Вы пытаетесь со мной договориться, Зинк?
— Да, это были серьезные купцы, — отозвался Рамазанов с сожалением. — По семьсот-восемьсот рублей в месяц только от нас имели. Плюс кое-что еще, о чем говорить сейчас-та не стоит…
— Конечно. Я оплачу ваше лечение, а вы пообещаете не подавать на меня в суд и не требовать компенсации ущерба.
Гляжу вниз на лесистую местность. Тут и там проглядывают поляны, над лачугой вертикально вверх поднимается дым из трубы. Верхушка дымного столба чуть подрагивает, точно расплетающаяся веревка. Над деревьями кружит ястреб. Мы не узнаём этих лесов. Стрелка компаса пьяно вращается. Кто там, в лесах? Французы, готовые приветствовать нас как героев? Или прусские лагеря, артиллерийские батареи, солдаты с игольчатыми ружьями, что уже прицеливаясь смотрят вверх? Валлар считает, что приземляться опасно. Повсюду прусские кавалерийские патрули. Мы скользим выше над незнакомым лесом.
— Почему же не стоит? — по инерции спросил я.
— Вы беспокоитесь, что вас обвинят в нападении на человека?
* * *
— Потому что мы сейчас с вами другим делом занимаемся, а то не по вашей части.
— На самом деле не слишком. Если мне придется защищаться от обвинений в нападении, я позабочусь о том, чтобы судья увидел некоторые ваши комментарии. Сомневаюсь, что они ему понравятся. Судья презирает блоги вроде вашего. Судья Сирайт следил за ним каждый день и приходил в ярость. Он думал, что если кто-то из присяжных наткнется на ваш блог, это повлияет на исход дела. Клерки судьи пытались выяснить, кто такой Повешенный присяжный. — Дэвид сочинял на ходу, но с точки зрения закона его история звучала вполне правдоподобно.
— Ага, — быстро уразумел я. — Так что купцы?
Вчера я зашел за бастионы, в Булонский лес. После вырубки громадных деревьев на топливо и на баррикады остались новые пугающие просеки: вдалеке виднелся белый собор Сен-Клод, голубоватый дым поднимался над тлеющими домами. Вокруг подлески в пятнах пней. Тут и там брезентовые палатки и еловые шалаши, на веревках сушатся сорочки. Вдоль дороги беспрерывно грохочут запряженные в четверки лошадей бронзовые пушки на больших колесах; повозки с боеприпасами; частные экипажи с зеваками гремят потише. А в ушах, под кожей, в ступнях нескончаемый рев пушек крепости Мон-Валерьен.
* * *
— Седьмой отпадает, — задумчиво сказал Рамазаноз. — Супруги Абрамовы сгорели дотла еще на обыске: у них все до копеечки дома было, все и выгреб товарищ Савостьянов. Камушков там сколько-та, бриллиантиков, в банке с солью держали, и то нашли. В общем, не только то, что с нами заработали, а и за всю жизнь трудовую накопленное-та…
— Вы кому-нибудь рассказали об этом? — поинтересовался Динц. Дэвид не мог толком понять, испытывает ли он робость, страх или просто пытается разобраться со сломанной челюстью.
— Остается, значит, двадцать первый. Липкин там был заведующий.
Волнистая равнина, желтые поля хмеля и овса, бурые вспаханные земли, темный шнур канала. Стога и их тени. Перелески. Мельница вертит крыльями, позади нее вертится тень. Вдалеке - багряно-бурые холмы. Я пристально слежу за малейшим движением среди деревьев, но здесь мирно - в этом синем воздухе, что струится вокруг нас. И своевольное желание овладевает мною: остаться наверху, прожить жизнь в воздухе, вечно парить меж землей и небом. Я пугаюсь. В сердцевине этого желания я вижу тайную слабость: это внезапное необъяснимое желание - разве не признак ослабленной воли, незалеченной внутренней раны? Оставаться наверху, глядеть вниз, плыть вперед, уступать, грезить... - разве не значит встать на сторону равнодушия, расширить разлом внутри? А следовательно - и к этому заключению меня приводит простая логика - втайне способствовать пруссакам? Небо вероломно. Надо быть бдительным.
— Ни одной живой душе.
— Да. Большого ума человек Липкин, — твердо, уважительно сказал Рамазанов. — Я бы на месте этих шакалов к нему направился…
* * *
— Я лишился страховки, когда меня сократили. На сегодняшний день лечение обошлось мне в четыре тысячи шестьсот долларов. Шины будут стоять еще месяц. Что произойдет потом, не знаю.
— Остается один вопросик невыясненный, — сказал я. — С Понтягой. Он что, крупно у вас брал?
— Я сделал вам предложение, — сказал Дэвид. — Будем считать, что договорились?
Я пристально гляжу вниз на поля, уже переходящие в леса, и заставляю себя думать о войне. Мне не дает уснуть вопрос об артиллерии. Донесения солдат, сражавшихся при Шпихерне, Фрешвиллере, Сен-Прива*, Седане крайне тревожны, пусть, возможно, и преувеличены. Разве в путанице боя узнаешь правду? И все же, как выясняется, заряжаемые с казны стальные орудия Круппа** бьют гораздо дальше, чем наши бронзовые пушки, заряжаемые с дула. Как такое может быть? Капсюльные ядра Круппа взрываются лишь при столкновении, в то время как наши по времени рассчитанные ядра - по большей части в воздухе. Говорят, если Мольтке отдаст приказ, прусские артиллеристы смогут забросать парижские улицы ядрами с высот Шатийона, которые мы потеряли в сентябре. Почему, почему, почему мы сидим и ждем? На сколько нам хватит провизии? Или мы хотим променять Париж на корку хлеба? Мы должны атаковать. Париж готов и нетерпелив. Наши солдаты вооружены великолепными затворными ружьями chassepot***, что стреляют на шестнадцать сотен ярдов. Подумать только! У солдат первого Наполеона, завоевателя Йены, имелись гладкоствольные беззатворные мушкеты, едва выбивавшие пятьдесят ярдов! Наши ружья гораздо совершеннее даже прусских игольчатых ружей, поставивших Австрию на колени. Почему мы сидим и бездельничаем? Я замечаю внезапное движение в лесу, оказалось - зверь, может, олень.
— Какой! — Рамазанов досадливо поморщился. — Я вот, пока мы разговаривали, все думал: почему именно его на разгон взяли? Только потом сообразил…
— Наверное.
______________
— Что же?..
* Сражение при Шпихерне состоялось 6 августа 1870 г. - стороны имели равные шансы на победу, однако французский корпус под командованием генерала Фроссара к вечеру счел себя побежденным. В тот же день в сражении при Фрешвиллере прусские войска нанесли поражение французским частям под командованием маршала Мак-Магона. Сражение при Сен-Прива состоялось 18 августа 1870 г. - германские войска понесли большие потери, однако в итоге заняли СенПрива, поскольку командующий французской Рейнской армией маршал Базен не смог воспользоваться полученным преимуществом и отвел армию в Мец, где она впоследствии капитулировала 27 октября.
— И еще кое-что, мистер Динц.
— Была у нас давно одна история. Дал я ему как-то партию товара с нашего склада, самовывозом. Не знаю, то ли испугался он, то ли еще что, только оприходовал он наш трикотаж, не стал его «налево» гнать. Ну, как говорится, черт с ним. Только пополз после этого, не знаю уж от кого, слушок, что я через Понтягу-та большой товар сбываю, от компаньонов тайно. Ну, себе в карман. Скандал получился. Обоимов мне в Сандунах чуть бутылкой пивной по голове-та не врезал. Я ему доказал, конечно, дело-та нетрудное, он и успокоился, а на остальных нам наплевать было… Вот, видно, этот слушок и сработал…
* Фридрих Крупп (1787-1826) - основатель одного из крупнейших европейских сталелитейных и орудийных заводов (1810), который впоследствии был расширен при его сыне Альфреде Круппе (1812-1887) и внуке Фридрихе-Альфреде Круппе (1854-1902).
Я торопливо заполнял протокол допроса; Рамазанов, поскучневший, задумчивый, тоскливо смотрел в окно, из которого виден был зеленый парк больницы, новый краснокирпичный забор, небо, по которому неслись бурые клочки туч.
— Что?
* Французские нарезные игольчатые ружья системы Шаспо.
Позвонил Савостьянов: за Рамазановым приехал следователь прокуратуры. В дверях Рамазанов остановился, долго смотрел на меня, видно, что-то сказать хотел, но ничего не сказал, губы его как-то жалко скривились, он махнул рукой и шагнул за дверь — в неволю, or которой он так яростно скрывался, к которой сам приговорил себя, к которой подтолкнули его «разгонщики», — в ней потекут теперь долгие тягостные годы…
— Вы назвали мою жену цыпочкой.
* * *
— Да, мне… м-м-м… не стоило этого делать. У вас очень красивая жена.
Трудно стряхнуть с себя эту апатию. Синий воздух, тень шара течет по древесным кронам. И снова это желание - не желание, но порыв - не порыв, а скорее картинка, ленивый образ, порождение тишины и синевы воздуха. Неужто я так глубоко ранен? Уступать нельзя. И все-таки - жить наверху - плывущий человек, гражданин воздуха... конечно, это осуществимо. Время от времени снижаться над картофельным полем или сливовым садом - корзина зависает над якорем; потом по веревочной лестнице взбираться назад в мой воздушный дом и прочь в неосязаемые сферы. Совсем несложно построить более цивилизованную корзину, с местом для сна, с крышей от дождя и снега; с книгами; запасами продуктов; письменными принадлежностями; ружьем; телескопом; попугаем в клетке для компании - плавучий остров; подвижное гнездо; путешествовать по миру над сменяющими друг друга декорациями; моря в барашках и джунгли обезьяньей болтовни; мерцающие льдистые горы севера; моя постель плывет по синим небесным озерам; никогда не возвращаться; мечта детства.
— Да, очень, а еще она очень умна.
Я мало полагаюсь на случайную удачу: если в шапке лежат пять билетиков, на одном из которых написано «водить», я вытаскиваю его первым; успехи, которых я когда-либо добивался, были следствием прилежания и трудолюбия. Но на сей раз случаю было угодно облегчить мне работу, резко сократив количество возможных вариантов. Экспедитор Еськин перед арестом был холост, устойчивых связей не имел, поэтому его комната была опечатана, а после суда оформлена совсем другому человеку. «Разгонщикам» на его квартире делать было нечего. А Степан Танцюра, как выяснилось, и вовсе был прописан не в Москве, а в области, на квартире брата, с которым — готовно доложил мне участковый инспектор — были у них «крайне неприязненные отношения, доходившие до рукоприкладства». Сухая справка раймилиции извещала, что «С. И. Танцюра выписан с указанной площади в связи с арестом по уголовному делу». Любящий брат поспешил с этим юридическим действием на следующий после ареста день.
* * *
— Примите мои извинения.
С кладовщиком Хазановым расклад был несколько сложнее: у него в Москве осталась и семья, и квартира, и, по расчетам Умара Рамазанова, добрая монета. Но тот же Рамазанов сказал, что в поры былые они очень подружились: вместе бывали в ресторанах, ходили друг к другу в гости, а жены однажды, когда в цехе, своим мирком, решили отметить 8 Марта, дружно накрывали праздничный стол. Люди, которые знали про такую тонкую вещь, как существование Пачкалиной, — Обоимов вовсе не рекламировал эту связь, — безусловно должны были знать и принять во внимание дружбу между Рамазановой и Хазановой. И учесть, что Рамазанова предупредит подружку о налете.
— И вы — мои.
Можно столкнуть Валлара через край. Одного быстрого движения хватит. Он быстро полетит, все время кувыркаясь. Несчастный случай. Вдруг потеряв вес, шар рванется вверх, но я потяну за шнур клапана - спокойно. Один поплыву по небу. Прочь от всего. Это возможно.
* * *
Конечно, дерзость «разгонщиков» могла оказаться паче логики, и об этом следовало помнить. Но все же вариант с Хазановым оставался запасным. Главным кандидатом на следующий разгон был большого ума человек — Липкин.
Первой победой Уолли после суда стало успешное завершение развода Оскара. Благодаря тому, что делить было нечего и обе стороны стремились покончить с браком, составить соглашение о разводе оказалось довольно просто, если какой-либо юридический документ в принципе можно считать простым. Когда Оскар и Уолли поставили свои росчерки под подписями Полы Финли и Гудлоу Стамма, Оскар еще долго смотрел на подписи, даже не пытаясь скрыть улыбку. Уолли подал соглашение в окружной суд, и им назначили явиться туда в середине января.
Такая мысль... Неужели я - больше не я? Атмосфера обесчеловечила меня? С ума сведен небом! И теперь - внезапная перемена - корзина наполняет меня отвращением; веревка; якорь; рука, холодной клешней стискивающая борт; мне невыносимо здесь находиться; это путешествие; это парение наверху; бесчеловечное небо; вниз, посмотри вниз; кожу покалывает, и я думаю: прыгнуть, ощутить в волосах вихрь, нырнуть в ветреную стремнину, почувствовать удар о дерево; сладкую боль; штык в горле; поток крови; удар земли; что угодно, только не это.
* * *
Оскар предложил отметить событие бутылкой шампанского, разумеется, безалкогольного, и вся фирма собралась за столом на неофициальную встречу в конце дня. Поскольку все четверо знали счет — 15 дней трезвости, — Уолли поздравляли наряду с новым холостяком в их рядах — Оскаром Финли. Был четверг, 10 ноября, и хотя маленькая «фирма-бутик» до сих пор имела долг перед некоторыми клиентами, ее сотрудники твердо решили насладиться этим моментом. Израненные и униженные, они до сих пор стояли на ногах и подавали признаки жизни.
Едва Дэвид осушил бокал, его мобильник завибрировал. Он извинился и поднялся наверх.
Неожиданно мы влетаем в плотный туманный водоворот. Валлар, что стоит в полушаге от меня, превращается в привидение. Шар над головой пропадает. Стираются стропы тормоза, тянущиеся в дымку. Облака уплотняются; моя ладонь исчезает. Я сам себя не вижу. В мире не осталось ничего, кроме холодной, сырой, безжизненной, пустой серости и борта корзины, что кусает стиснутые руки. Мы умерли, я и Валлар - вступили в царство, где нет теней, в край исчезновений и отсутствий, в королевство распада. Комья облачной мглы дымом забивают мне рот. Здесь, на другом берегу, в конце мира, верните мне вид и осязание предметов: форму ладони, изгиб подбородка, груз камня; тяжесть земных вещей. Контуров! Контуров!
ГЛАВА 19
* * *
И все-таки к шести часам вместе с Поздняковым я поехал в клинику — переносить встречу с Панафидиным было уже неприлично, хотя она и потеряла для меня всякий смысл и интерес. У проходной я увидел красный «Жигуль» Панафидина и пошел к Хлебникову, а Позднякова послал прямо в лабораторию, договорившись, что скоро приду.
Наконец-то; вылетели; какой-то силуэт в облачном бульоне; мы подплываем ближе, и внизу, в туманном водовороте проглядывает - да! верхушка - сосны?
Дилан Котт представился первым вице-президентом и главным юристом «Сонеста геймз», он занимал эту должность уже много лет. Он звонил из головного офиса компании в Сан-Хасинто в Калифорнии. Поблагодарив Дэвида за письмо, уважительный тон и проявленное благоразумие, он заверил его, что топ-менеджеры компании изучили послание и «сильно обеспокоились». Он беспокоился не меньше и обратился к Дэвиду с просьбой:
Около двери Хлебникова я услышал доносящиеся из кабинета громкие голоса. Металлический негнущийся голос Панафидина с присвистом, как косой, рассекал тишину:
* * *
— Мы хотели бы встретиться с вами, мистер Зинк, лицом к лицу.
— Каждый день в мире умирают неграмотные Лейбницы и голодные Резерфорды! И поэтому надо работать! Мир должен работать! А не болтать! Все ваши прекрасные разговоры о духовности, о примате нравственности — чушь, ерунда, глупости!
— И целью этой встречи должно стать?.. — продолжил Дэвид.
— Но лекарство против страха — это тоже часть всемирной работы, — быстро ответил Хлебников.
Мы продираемся сквозь облака, что лентами пара мчатся над нами, а внизу долина, широкая, глубокая, исхлестанная солнечными лучами, - ослепительная зелень, брызги желтого и алого - дымные заплаты тумана. Солнечные шпаги прорывают облака. Пролетаем над крутым холмом, заросшим щетиной сосен. Под нами птичья стая, иссиня-черная, летит над медлительной своей тенью. Смотрю на Валлара, и наши взгляды встречаются. Между нами вспыхивает понимание. Он тоже это чувствовал? Пора. Он тянет за шнур клапана, начинаем снижаться. Тени сумрачными озерами легли на осенние леса и поля. Речной поток, медно-бурый, рыбьей чешуей блестит под солнцем. На далеком холме - маленькая ферма с черепичной крышей. Друг или враг? Мы летели четыре часа тридцать пять минут. Пора. Компас свихнулся, толку от него никакого, но ветер менялся так часто, что никакой компас бы не помог. Перебрались ли мы через германские укрепления? Улетели на север? На запад? Где мы? Может, долетели до Бретани? Может, плыли на восток и пересекли границу Бельгии? Мы не знаем. Так тому и быть. Мы снижаемся, и я выглядываю в лесах палатки, лошадей, случайный дозор. Вижу лишь рябь облаков и теней на полях и лесах, беззвучную ферму, жнивье, сосняк. Густая тень нашего шара скользит внизу, тащит за собой тревожно маленькую тень корзины. Меж деревьями открывается луг, светло-коричневый и желтый. Сиреневые тени. Поля, рощи, торчит серая скала. Земля поднимается встретить нас, мы приближаемся к ней по наклонной, а она все растет, дробится на детали. Я начинаю различать высокую траву соломенного цвета, бело-фиолетовые цветы на покатом поле. Смотрю в небо, в синий воздух, на плывущее облако - вверх, где дикие просторы лезвием топора раскалывают дух, прощаюсь с шепотком и слишком высокими небесами. Потом опускаю взгляд к поднимающейся земле, к устойчивости, к человеческой суматохе.
— Обсуждение вариантов того, как нам избежать суда.
— Да, если только отбросить ваши с Лыжиным глупые бредни вокруг этой чисто химической проблемы. Пугливость человека определяется количеством выбрасываемого в кровь адреналина, и меня интересует голый химизм этого процесса, и на остальное мне наплевать!..
— А также неблагоприятной огласки?
— И на нравственную сторону вопроса — тоже наплевать? — спросил настойчиво Хлебников.
— Разумеется. Мы продаем игрушки, мистер Зинк. Наша репутация очень важна для нас.
— Когда все люди на земле будут сыты, то нравственные люди заставят безнравственных вести себя правильно! А самое главное, только тогда возникнет время, чтобы разобраться, что нравственно, а что безнравственно. Пока мир голоден и болен, понятия эти весьма неопределенны…
Я открыл дверь и вошел в кабинет, они обернулись ко мне на мгновенье, одновременно кивнули и снова бросились навстречу друг другу, как боксеры в клинч.
— Когда и где?
— Вы, Панафидин, никогда не задумывались над историей открытия шахмат?