— Полбака, — проворчала Инна, но цепляться к словам не стала: — Да, пятьдесят три процента, аккумуляторы — восемьдесят девять.
Он, помедлив, покосился на Главного. Тот смотрел на крупные экраны, вделанные в стену.
— Уверен? — жестко спросил генерал.
— Так точно, — тихо ответил диспетчер. — Проверил по всем диапазонам. Основной сигнал потерян в двадцать два двадцать девять московского времени, как и предполагалось. Телеметрия шла еще четыре минуты, с восполняемыми перерывами. С двадцати двух тридцати пяти активность не фиксируется.
— То есть пять минут у них сердца не бьются, так? — уточнил генерал, окидывая Главного и Обухова лютым взглядом. — А итог какой? Задание выполнено?
— Ждем, — сказал Обухов, незаметно, как он надеялся, потирая ребра слева.
— Ждем, — повторил генерал. — Два космодрома на ушах стоят, корабли на низком старте, четыре экипажа, а эти ждать предлагают. Добились своего, забросили детишек, а те…
Он осекся под пристальным взглядом Главного, подвигал челюстью и тихо продолжил:
— Вы вправду думали, что за неполных два месяца можно вырастить и подготовить настоящих космонавтов? Космонавта годами учат. Десятилетиями! А вы просто отправили детишек на верную смерть. На убой. Детишек.
Обухов ответил:
— У нас нет нескольких лет. У нас даже года нет. И не будет. Не из-за кометы, а в принципе. Воздействие монопольного двигателя способен переносить только организм перед гормональной бурей или в самом ее начале. У человека это очень узкий промежуток, год-два. И у каждого отдельно взятого подростка такой период может закончиться вмиг — в любой момент. Так что чем раньше мы засылаем отобранного члена экипажа, тем больше шансов, что он вернется живым и здоровым.
Он замолчал, глядя на Главного. Тот, покачиваясь, долгим и очень нечеловеческим жестом нес к шарфу бутылочку. Донес, оттянул шарф — Обухов удержался и не отвернулся, но не прикрыть глаза не смог, — пшикнул в горло из бутылочки и просипел:
— А не как я. Поэтому надо было торопиться. А комета помогла.
Генерал, который не отвернулся и глаз не закрывал, приказал начальнику смены:
— Мне через десять минут краткий рапорт, доведу до руководства. Корабли спасения так и ждут, а чего теперь…
Генерал махнул рукой и повернулся к диспетчеру, который завозился, испугавшись, что не успеет стащить огромные наушники.
— В четыре заканчиваешь? Подробный рапорт мне сразу. И от вас с утра попрошу.
Он повернулся к Обухову, подчеркнуто игнорируя Главного, и добавил:
— От вас, впрочем, и без меня попросят. Спросят. По заслугам.
Он вышел, хлопнув дверью так, что даже часовой, наверное, вздрогнул. Оба штабиста вышли следом. В контрольном зале ЦУПа Ног-Юрта остались только дежурная смена и разработчики.
Диспетчер, поежившись, снова надел наушники и уставился в мутный экран, плавно вращая рукоятку настройки. Главный неловко извлек из кармана другой бутылек и вытряс из него в рот сразу несколько таблеток.
Обухов, выждав, пока Главный мучительно досглатывает — гортань и пищевод сокращались все стремительнее, он знал, — спросил:
— Алексей Афанасьевич, вы как картину видите? Первый выход как на учениях, со вторым тоже все более-менее понятно, а третий — что это такое было? Пульс у всех сперва под двести и сразу шестьдесят и сорок — это…
— Есть сигнал, — громко прошептал диспетчер, вцепившись в наушники.
Главный уронил бутылек, который звонко зацокал по полу, не раскалываясь. Было не до него: все в зале, даже, наверное, часовой, уставились в крайний верхний экран на стене, по которому ровно текла только что всплеснувшаяся линия аудиограммы.
— Это Исичко? — уточнил Обухов, хотя и так знал.
Молчать было невыносимо.
Пять голов одновременно кивнули, техник-лейтенант рванул было к стене, видимо, чтобы подкрутить что-нибудь для усиления четкости, и застыл.
Всплеснулась аудиограмма на нижнем экране.
— Инночка, — сказал Обухов, поискал, не глядя, рукой стул, не нашел и привалился то ли к стеллажу, то ли к стенке, он и сам не понял.
А как же Сафаров, подумал он, неужели его все-таки накрыло, и если да, то как ребята вырулят без него, типун мне…
Линия на среднем экране дернулась и легла на прежний курс под глухой удар в динамике, на который кто-то догадался наконец вывести звук.
Лейтенант-техник, уставившись на экран, хрипло заорал. Обухов сперва решил, что парню дурно, и лишь когда остальные подхватили, догадался, что это «ура».
Ура-то ура, подумал он, но это один удар. Сердце одним ударом не оживишь, да и не бывает у сердца одного удара — оно или не бьется вообще, или бьется постоянно. Очень не хватает нормальной телеметрии, данных о дыхании, давлении, уровне кислорода и азота в крови, отчета о работе двигателя и состоянии состава. Но где ж их взять. И как делать выводы по одному удару — пусть и от каждого из троих, слава господу и космосу за то, что все трое хоть такой вот, единичный признак жизни подали. Это позволяет надеяться, что корабль если не цел, то хотя бы целостен.
Начальник смены схватился за трубку телефона и нерешительно оглянулся на Главного и Обухова. Главный не отреагировал, Обухов показал, что дело, конечно, военное, но лично он, гражданский, не спешил бы. Начальник смены, помявшись, положил трубку и снова уставился на экраны, сморщившись от напряжения.
И вся смена затихла, сообразив, что один удар ничего не доказывает и не гарантирует.
Ну же, подумал Обухов. Ну же. Я все сделаю, я душу отдам, я свечку с кадилом любым богам и чертям поставлю, интриговать и воровать начну, взятки рассовывать, с работы уйду, чтобы на стройке по ночам впахивать, лишь бы ребята вернулись. Зачем нам мир на слезинке ребенка? Хотя вряд ли они заплакать успели: и времени не хватило бы, и они не такие. Типун тебе на весь мозг, паразит, подумал Обухов и взмолился совсем отчаянно: ну же, давай, оживай!
И снова всплеск на верхнем экране.
— Разрыв какой? — быстро спросил Обухов под почти неслышные возгласы и клацанье сорванной с рычагов трубки начальника смены — удивительно дисциплинированный народ все-таки военные.
— Две пятьдесят три, — сказал диспетчер с явным недоумением. — Он в коме, что ли? В смысле, не кометной, а…
— Он далеко, — ответил Главный под всплеск на экране Загуменовой.
Третий удар сердца каждого из членов экипажа донесся до Центра через девять минут.
Генерал опоздал на сигнал от Исичко, но увидел и услышал фрагмент сердцебиения Загуменовой и Сафарова. Тон был заметно ниже привычного уровня.
Генерал с ничего не выражающим лицом покивал пояснениям сперва начальника смены и неизбежного медика Павла Николаевича, потом — Обухова, который думал ограничиться ремарками про Доплер-эффект и релятивистские парадоксы, но в итоге, то и дело замолкая, чтобы справиться с очередным мысленным расчетом, прервать который не мог и не хотел, вынужден был объяснить, что увеличение пауз в прогрессии, близкой к геометрической, с одной стороны, подтверждает верность предварительных математических моделей пространства-времени на участках так называемой струны, с другой — позволяет с высокой долей вероятности допустить, что экипаж «Пионера» жив и вместе с кораблем находится внутри струны.
— И удаляется от Земли, — констатировал генерал.
— Я не думаю, что мы с уверенностью можем применять линейные категории к струне, — сказал Обухов. — Да, сейчас, похоже, удаляется. Будет выброшен в стандартное пространство в момент выключения магнипольного двигателя.
— Где-нибудь у Проксимы Центавра.
Или у Туманности Андромеды, как Ефремов завещал, — и это если струны вправду не выходят за пределы одной галактики, мрачно подумал Обухов, но вслух напомнил:
— Мы продолжаем исходить из того, что «Пионер» будет выброшен близко к точке входа.
— Плюс-минус, — добавил Главный, не шевелясь.
— И велик ли плюс? — осведомился генерал.
— Вот и увидим, надеюсь, — сказал Обухов, пододвинул наконец к себе стул и грузно опустился на него. Ноги уже не держали.
Генерал с явным усилием удержал при себе емкую характеристику собеседников и как мог коротко спросил:
— А сроки, плюс-минус?
Обухов устало сказал:
— Сроки зависят от пробега корабля по струне. Сейчас он удаляется от нас, явно ускоряясь. Ускорение упадет до нуля практически сразу после выключения монополей, потом струна выбросит корабль. Это тоже займет какое-то время. Часы, дни. Может, недели.
— У экипажа ни еды, ни воды толком, сухпай да НЗ на пару дней, и воздуха, если регенератор накроется, на сутки максимум, — тихо напомнил генерал.
— Но с регенератором... — начал Павел Николаевич и тут же увял, поймав движение начальника.
— Для экипажа прошла пара секунд, это если ребята спокойны, а если взволнованы, до 120 ударов — то вообще секунда-полторы, — так же тихо напомнил Обухов в ответ. — Монополи автоматически выключаются через полторы минуты. Больше этого времени «Пионер» в струне и не будет. По их ощущениям. А по нашим…
— Ясно, — сказал генерал. — То есть пока держим спасательные экипажи в часовой готовности.
Главный кивнул, Обухов на всякий случай кивнул тоже.
— И по мере удаления сигнал будет слабеть и может потеряться, даже если корабль исправно его подает, — ни к кому специально не обращаясь, проговорил генерал.
Обухов не стал отвлекаться от экрана.
Генерал сунул руки в карманы, покачался с носка на пятку, отмахнулся от подоспевшего со стулом майора, затих и стал ждать вместе со всеми. Он ушел, лишь выслушав следующую тройку ударов. Она прозвучала через сорок девять минут после предыдущей.
Главный убедился, что дверь за генералом и свитой закрылась, и просипел:
— Даже не недели.
Обухов кивнул, спохватился, что Главный не видит, и сказал:
— По всему. Так и писать?
— Слава, да мне решительно все равно, где и что ты напишешь. Ты, главное, дождись их.
— Вместе дождемся.
Главный кивнул и повторил:
— Ты — дождись.
Полный финиш
Дети подземелья
Спиновый лед не похож на обычный. В магнитном поле он тверже гранита — при этом ему можно задавать любые характеристики плотности, иначе меня раздавило бы в кляксу на первой же тренировке, — а если поле выключить, тут же рассыпается пересушенным песком и возвращает себе свойство исходного материала — воды, газа или нашего состава.
У состава свойств куча, но в каждый отдельный момент существенной была всего пара из них. Например, способность распределять нагрузку, заодно обеспечивая ионную и витаминную подпитку по ходу предварительного полета. Или подчиняться памяти о направленной ко дну силе тяжести даже после исчезновения гравитации и любых кувырканий корабля. Или держать заданную температуру при обращении из жидкости в лед и поддерживать в нас состояние естественного гормонального шторма, пресекающего шторм неестественный, пробуждаемый монополями и губящий взрослых окситоциновым отравлением или включением неконтролируемого размножения клеток — так, что абсолютно здоровый человек раздувается изнутри сотнями доброкачественных и раковых опухолей.
Теперь, наверное, важнее всего оказалось умение состава амортизировать удар и не отхлынуть из кабины быстрым потоком, а убывать мало-помалу, как бухта вытягиваемого потихоньку каната. Двух канатов, каждый толщиной с диаметр почти круглых отверстий.
Пара пылинок из комы все-таки пробила тройное бронестекло насквозь.
Глубоко вдохнув, я открыл глаза — первым делом засек этих жирных змей, ползущих за пределы стеклянной панели, — и задергался, хватая ртом еще воздуха напоследок. Я был готов к тому, что ни фига не получится и что сейчас сосуды и легкие лопнут от кислородно-азотного закипания. Космос плюс дыра равно смерть, всегда быстрая, иногда мерзкая, — это Главный вдолбил в нас на первом же занятии.
Мгновенная боль в груди послушно вышибла из меня дух. На его месте раздулись обида, гордость и немножечко страха. Обидно было помирать победителем, правильно было гордиться тем, что победитель, пусть и всего секунду, — ну и жутко было помирать.
А ребята-то, сообразил я, дернулся так, что стало больнее, и совсем пришел в себя. Какое-то время пытался, как дурак, проморгаться и стереть с глаз муть, не позволявшую различить ничего, кроме медленно выдавливаемых наружу колбасин состава. Наконец догадался оторвать от лица мембрану и тут же принялся, с шипением и бормотанием перехватывая ремень и фиксаторы, освобождаться от них.
Я висел на ремне — он-то и давил так больно на грудь. «Пионер» в самом деле терял состав сквозь пробоины в двух панелях. Но в этом не было ничего страшного, потому что находился «Пионер» не в коме кометы Галлея, не в так и не увиденной мною толще космической струны, не в открытом космосе, не в атмосфере Земли или любой другой планеты и даже не на держателе ракетоплана.
«Пионер» находился в темном и плохо различимом, но явно огромном и еще более явно рукотворном помещении. Земном, судя по вполне обыкновенному воздуху, которым дышалось легко и естественно. Табло корабля были темны и покойны, а сам «Пионер» лежал, упершись в ровную скучную стену, в которую, похоже, врубился со всей дури. И застрял так, что не мог встать прямо, хотя и устроен по принципу неваляшки.
От страшного удара я, наверное, и очнулся, сам того не осознав и оставшись невредимым, спасибо составу. И «Пионер», похоже, остался невредимым. Во всяком случае никаких увечий, кроме двух отверстий от галлеевых пылинок, я не видел. И не слышал. Только корпус слегка потрескивал да странно шуршал изливающийся состав.
Это мы вернулись из струны в открытый космос, в автоматическом режиме достигли Земли, вошли в атмосферу и упали сквозь нее, напоследок, возможно, пробив несколько бетонных перекрытий и затормозив в стенку — и не получили никаких новых повреждений? И все это за несколько секунд, максимум — за минуту, судя по тому, что я не успел задохнуться? Бред.
А экипаж-то тоже не успел?
Блин.
Я наконец отцепился и плюхнулся в не убежавшую еще толщу состава — куда менее ловко и бесшумно, чем на тренировках и тем более перед стартом. Но чего уж теперь.
Ребят сквозь переборки почти не было видно.
— Народ, вы живы? — спросил я.
Голос был сиплым и писклявым. И единственным. Никто не отвечал.
Я прислушался, присел и нырнул в состав, чтобы перелезть в соседний отсек через шлюз-тамбур под входным люком.
Они были живы, хоть и без сознания. Олег, как и я, висел на ремнях, но сперва я бросился не к нему, а к Инне. Состав закрывал ее целиком, только колено торчало из жирной колеблющейся черноты. Я плюхнулся рядом, с трудом нашарил и расстегнул пряжку, поднял над поверхностью плечи и голову, которая все запрокидывалась, будто для того, чтобы хотя бы концами черных прядей не расставаться с составом.
Пару бесконечных секунд я тащил Инну под мышки, боясь ненароком схватить за что-нибудь, за что хватать не полагалось, и дергано вспоминая, с чего там надо начинать искусственное дыхание. Положить на ровную сухую поверхность, где ж ее взять-то, и дышать рот в рот. Инна была страшно тяжелой даже погруженная большей своей частью в состав. Ладно, выволоку, подумал я, и подышу рот в рот, пусть запечатанный. И только тут до меня дошло, что лицо Инны до сих пор перекрыто мембраной.
Я сорвал ее, и Инна громко сипло вдохнула, будто только этого и ждала бесконечные часы. При этом она дернулась так, что я еле удержал, — и все равно макнулась подбородком в состав и задергалась уже вся.
— Инн, это я, Линар, все нормально, — бормотал я, а она не унималась и подтапливала меня, спиной, неприятно, поэтому я рявкнул: — Бортинженер, доложить обстановку!
Это сработало. Инна замерла, медленно огляделась и сказала:
— А. Полный останов всех систем. Сейчас разберусь.
И погребла к сухому — ну как, относительно, покрытому слоем состава — месту, которого становилось все больше.
Вот и ладушки. Но вообще обидно было бы утонуть в космосе. Или только вернувшись из космоса. А побывать в космосе и даже не ощутить невесомость не обидно?
Еще как.
Я пополз стаскивать Олега.
Он очнулся, едва я тронул мембрану, и принялся освобождаться сам, так что моя помощь почти не понадобилась.
Звуки были гулкими и неприятными, как в бочке.
Инна тем временем уже сориентировалась окончательно, открыла люк, из которого состав как будто медленно закувыркался, посверкивая, и сказала:
— Вперед.
Сама она выходить точно не собиралась, а присела в самом темном закутке, сгорбившись и обхватив колени, будто мерзнет. Хотя воздух был скорее теплым. Лично мне вообще было жарко. Еще и состав пах каким-то жарким делом, то ли баней, то ли паяльником, заставляя подсознание накидывать ощущениям фантомную пару градусов сверху.
Женщин положено первыми пропускать, чуть не брякнул я, но тут сообразил, что Инка стесняется — на нас же ничего, кроме мембранных костюмов, нет. А они хоть и непрозрачные, но очень облегающие.
Олег понять этого не успел, поэтому я его подтолкнул и поспешно выбрался наружу.
Это точно был огромный зал. Очень похожий на подземный ангар, в котором «Пионер» принял нас перед стартом и был поднят к ракетоплану: стены синие, потолок темный, пол прохладный и в пупырышках, кажется, стальной. Только теперь корабль валялся у стенки, а не стоял на держателях, окруженных техническими шлангами и кабелями. Держателей, шлангов и кабелей не было — хотя, может, они как раз и превратились в едва различимые, но крупные — это чувствовалось — груды лома и мусора. С нашей, видимо, помощью.
Я задрал голову, пытаясь высмотреть дыру, которую мы должны были проделать при падении. Ничего не высмотрел, но эхо от моих шарканий по нечистому полу загуляло не только между кучами лома и мусора, а также от стены к стене, но и под потолком, дававшим цельный отзвук. Не было там дыры, и проем над столом погрузки был штатно спрятан накатным перекрытием.
Это точно был ангар, в котором мы взошли на борт, но с поправкой на то ли землетрясение, то ли погром, который, судя по пыльной залежалости, случился здесь задолго до нашего появления и был почему-то не замечен нами вчера.
Мы ведь вчера стартовали, правильно?
— Подъемника нет, — отметил Олег, вертя головой.
А все остальное, значит, есть, подумал я с раздраженным восхищением. Парень кремень все-таки, ничем его не удивишь. Минуту назад выдохнули на орбите Юпитера, а вдохнули в подвале на пять метров ниже уровня земли. И с большой буквы — Земли. И все, что стоит по этому поводу отметить: подъемника от нижнего уровня к верхнему нет.
— Одевайтесь, — сказала Инна и протянула нам тубы со спортивными костюмами и спортивными же тапочками, которые, точно, хранились во вделанном под люком ящике, рядом с легкими скафандрами. На всякий случай. Непонятно какой. А вот такой, оказывается.
Сама она уже оделась и была невозмутима, как обычно. Волосы промыть и высушить — и нормальная Инна.
Хоть что-то нормальное.
Она отвернулась от наших пыхтящих вдеваний, огляделась и очень спокойно спросила:
— Значит, мы не летали никуда?
Где должен быть командир
— Кино такое помните, дурацкое? — спросил я. — Пионеры летели-летели в космосе, а потом хоба, вылазят на площадь в центре города, и им говорят: обломитесь, горнисты, это проверка была.
— А космонавт Леонов такой: зато в следующий раз все по правде будет, — добавил Олег. — «Большое космическое путешествие». Я как раз всю дорогу про него помнил, но что-то надеялся, что мы и есть следующий раз.
— Песня там хорошая, — тихо сказала Инна и пропела: — Я тебе, конечно, верю.
Я кивнул и спросил, нервно ухмыляясь:
— Пошли это Главному и Обухову петь? Или поздороваемся хотя бы. Ждут там, наверное. Ржут, блин.
Здороваться я совсем не хотел. Если они вправду все это разыграли, пусть даже не в шутку, пусть ради проверки — как с ними говорить после этого? Мы же всё всерьез. Мы им верили. Мы же не пионеры из кино, мы настоящие. С нами разве можно так?
Но, блин, я же видел все. Взлет, космос, комету, даже струну немножко — ну как, почти видел. Я же чувствовал. Я же сдох там практически.
Меня передернуло, я поспешно сунул кулаки в карманы перекосившихся штанов, поддернул их и спросил Олега, намылившегося обратно в люк:
— Еще раз попробовать решил, вдруг по-настоящему получится?
— Съемку отдадим сразу, — сказал Олег. — Проверка не проверка, а отдать должны, и бросать не положено.
— Костюм загасишь, — предупредил я и подумал: да какая разница.
Олег скрылся за горловиной, почти не хлюпая, погремел там и, судя по звуку, принялся отвинчивать барашки. Они, как и весь отсек видеофиксации и записи бортовой телеметрии, прятались за откидным кожухом. Запись всего, что мы видим и делаем, велась в автоматическом режиме, плюс отдельные камеры и датчики подключались по команде с табло.
Я попытался вспомнить, давал ли такие команды и что вообще видел между последним выстрелом и моментом пробуждения здесь, передернулся от щекотки в запястьях и под ушами и как-то сразу оказался на коленях лбом в прохладный бугристый пол.
— Линар, ты что? Олег, скорей сюда!
Инна суетилась вокруг, пыталась перевернуть и посадить каким-нибудь не пугающим ее образом, а я пробовал раз за разом объяснить, что эта зараза, значит, до сих пор работает, но выговорить не мог, а потом щекотка исчезла и я забыл о том, что так страстно хотел и не мог произнести.
Набежавший, оказывается, Олег помог Инне перетащить меня к стеночке. Я вяло отбрыкивался, наконец пришел в себя и виновато сказал:
— Все, ребя, я нормально. Чот крутнуло.
Посмотрел на испуганные лица и добавил:
— Может, и хорошо, что не на самом деле летали. Что было бы в космосе, если меня на Земле так накрывает.
— Под землей, — поправил Олег, омерзительно правильный он все-таки. — Похавай, может, мальца.
Он сходил к люку и вернулся, держа подмышкой явно легкую коробку и явно тяжелый ящик вроде металлического дипломата в руке. «Дипломат» он поставил себе между ступней, видимо, чтобы я или Инна не вздумали покуситься, а коробку протянул мне. В коробке были еда, напитки и вода в тюбиках, это я помнил, не заглядывая. Закусывать ими меня ни разу не прикалывало. Это месяц назад нам космическое питание внове было. Чтобы остыть к нему, понадобилась всего пара проб. Широкий ассортимент пюре разной степени безвкусности, от забавной до омерзительной.
— Не, спасибо, — сказал я. — Пошли за наши страдания шашлик-машлик и пятьсот эскимо требовать.
Я встал сам, мягко отодвинув протянутую руку Олега, и первым пошел к выходу.
Выхода не было.
То есть дверь была, но перед ней громоздились груды плохо опознаваемых обломков, под которыми лежали мешки, странно похожие на смесь для состава. А поперек косяков были не набиты даже, а наварены ржавые швеллера, пять штук наискосок.
Я все равно сунулся было к двери, осторожно ставя ноги в спортивных тапочках между мешками и переплетениями лома, но на втором шагу зацепился штаниной за торчащий прут и отпрыгнул, подняв грохот до потолка и столб безнадежно древней пыли дотуда же.
— Да ну на фиг, бесполезняк, — сказал я осуждающим рожам экипажа и бодро зачапал искать аварийный выход в противоположной стене — ну или где там еще.
Инна зависла у корабля, гремя замками и фиксаторами. А то ведь угонят, ага, чтобы новую партию пионеров наколоть. подумал я, но говорить не стал. Пусть тешится, если так ей спокойней.
Дверь еле нашлась в дальнем закутке, тоже заваленном, как нарочно, но хотя бы не так старательно. Она была заперта на замок, но я уже рассвирепел от этих игр — блин, два месяца голову морочат, теперь еще запирают на всю ночь, а мы тут в пыли и антисанитарии спать должны — и без разговоров херакнул под ручку ногой.
Сломать не сломал, но отбил капитально. Не дверь, конечно, а ногу. Зато не заорал и обошелся даже почти без шипения.
Олег попытался протиснуться мимо меня с ломиком наперевес, но его самого потеснила Инна деловитым «Дай-ка», присела у замка и принялась ковыряться в нем то ли гвоздиками, то ли стальными планочками. Закрываю что хочу, открываю что хочу, ключница Пелагея.
Я, незаметно разминая ногу, почти придумал обидную шутку про знатного домушника Обжоржа Бенгальского, но тут замок щелкнул, и я заткнулся. Инна открыла дверь и вышла, не сказав ничего торжествующего или назидательного. Я бы так не смог. Надо научиться, кстати, круто смотрится.
Мы с пилотом переглянулись, поиграли бровями и поспешили следом за бортинженером в абсолютную темноту.
Аварийным маршрутом мы никогда не ходили. Мы вообще особо не ходили какими бы то ни было маршрутами. В Ног-Юрт нас привезли за неделю до старта и заселили не в казармы, а в гостевой дом, где обычно жили инспектора из Москвы и округа. До поля летно-конструкторских испытаний, в начале которого и стоял этот странный многоуровневый ангар, напоминавший усталый айсберг странными формами и тем, что под землю уходил этажей на пять, мы добирались подземным ходом на минус первом уровне.
До минус первого аварийный маршрут нас и довел. Мы вслепую, шаркая, стукаясь, ойкая и наталкиваясь друг на друга, проползли четыре лестничных марша, а когда то ли глаза научились видеть в темноте, то ли близость к поверхности позволила проникать хотя бы рассеянному свету, обнаружили, что дальше хода нет. Пролет был уже знакомым образом перечеркнут приваренными швеллерами, а выше бетонная лестница просто не вела — по меньше мере два марша были как будто вынесены направленным взрывом. Хотя почему как будто? Не кувалдами же их долбили. На военном объекте взрывчатка логичнее кувалды.
— Вот почему нас под землей водили, — сказал я, и сам вздрогнул от множественных звуков, которыми мой голос закувыркался в разные стороны.
Я рассердился на собственный испуг и предложил:
— Обратно? Другой вход поищем, а нет — так утра подождем. До завтрака-то за нами в любом случае придут. Или хотя бы дверь откроют.
— Погодь, — сказал Олег и двинулся по площадке, покашливая и вроде как вслушиваясь.
И вдруг он поставил на пол «дипломат», вцепился в прислоненный к стене здоровенный стальной лист, о который я полминуты назад чуть не располовинил штанину, со страшным скрежетом отволок его в сторону и толкнулся в обнаружившуюся за листом дверь. Она открылась с длинным пугающим скрипом.
— По коридору или к лестнице, или уже к нашему коридору дойдем, — сказал Олег очень спокойным голосом. — Хоть поспим нормально.
— Картошка, кстати, осталась, — напомнил я.
Мы вчера запекли в костре штук десять картофелин, а осилили только парочку. Половину даже выкапывать из золы не стали, но несколько я, когда они малость остыли, завернул в газету, притащил в палату, припрятал в тумбочку и, пока не уснул, улыбался тянувшемуся из щели запаху печеной радости. Потом забыл, а сейчас вот вспомнил.
Жрать потому что хотел. Печеная картошка объедение, пока раскаленная совсем, но и холодная тоже ништяк. Если столовка на первом этаже не работает, на картошечке до утра дотянем. Хотя, наверное, и в закрытой столовке что-нибудь найдем — она же только на нас работала, а мы вчера почти не обедали и не ужинали.
Не от волнения, а потому что и некуда, и невкусно. Не вообще, а по сравнению с предыдущей кормежкой.
Вообще столовка тут сойдет для сельской местности, получше школьной или той, что рядом с Фаиной работой. Но за день до старта нам привезли — не знаю уж откуда, из ресторана или с кухни — какого-то гениального повара, который стряпает не чаще раза в год или там в пятилетку для прилетающих членов Политбюро или улетающих юных космонавтов. В общем, привезли кучу судков с невероятно вкусными супами, жарким и прочим бланманже, а еще какого-то консервированного мяса, три вида сыра и забитое палочками эскимо термоведро. Обухов призывал не переедать, а мороженое пробовать маленькими кусочками и не глотать, пока не растает и не согреется, хуже Фаи, честное слово. Еще и смотрел на нас, как она смотрит, когда думает, что я не вижу.
Лично я все равно наглотался, как удав. Да чего там, все мы пережрали, даже Инна, которая к еде совсем равнодушна, по сыру вдарила так, что я чуть скандалить не начал — в основном для прикола, но чуть-чуть и от возмущения. Мы схомячили все деликатесы, так что на следующий день на еду смотреть не хотелось, тем более на столовские кашки и борщецы.
Но сейчас я и от кашки бы не отказался.
Коридор и правда привел нас в знакомый переход, которым мы всю последнюю неделю бегали на тренировки и испытания, а вчера пришли на старт. Не думая, что вернемся. Тем более вот так.
— Блин, это они за пару часов так все расхерачили? — не выдержал я, споткнувшись в очередной раз посреди прыгающих теней и мечущихся туда-сюда звуков.
Коридор, как всегда, был тускло освещен, а кое-где лампочки перегорели, так что отдельные участки тонули в густых тенях. Довольно ровный пол теперь то и дело топорщился перекошенной плитой, в паре мест с потолка капало, еще в одном чуть ли не до уровня пояса свисал неприятно мохнатый провод, а на последнем темном этапе большого пути мы чуть не влетели в пару подозрительных кучек — надеюсь, просто просыпавшейся сквозь потолок мягкой земли, хотя кто его знает. Они хотя бы не пахли, хотя вообще запах в коридоре отличался от обычного не в лучшую сторону.
И тишина была не привычной ватной, а шевелящейся, что ли. Как будто за слоем ваты надрывался оркестр отбойных молотков. И мы были все ближе.
— Тут они нам, интересно, тоже сюрпризик подготовили? — поинтересовался я, дергая дверь.
Дверь открылась с трудом, будто разбухла и приржавела. Я вздрогнул от грохота, сам на миг приржавел к месту и тут же спохватился и захлопнул дверь.
Грохот стих.
Бой идет, что ли, подумал я, испуганно осмотрел экипаж, помедлил и осторожно открыл дверь снова.
Грохот так и стоял стеной, не приближаясь, не удаляясь, как на стройке. Или просто на стройке. Нашли время среди ночи…
Не как.
— Стоп, — сказал я, перекрикивая грохот. — Это солнце, да? Почему день? Ночь должна быть.
Лестница к подземному коридору спускалась от двухэтажного пристроя, войти в который можно было только из охраняемого внутреннего дворика. По центру пристрой от фундамента до крыши прорезало узкое зарешеченное окно. Сейчас я видел только нижнюю кромку этого окна, но этого было достаточно, чтобы временно ослепнуть после подземного полумрака. Солнце полыхало почти как в космосе.
— Лампа просто, — уверенно сказал Олег, протискиваясь мимо меня, и тоже замер.
Инна глянула поверх наших плеч и объяснила:
— Утро, часов пять. Вот тебе и восход.
— Восход с другой стороны, — отрезал я, осторожно сделал пару шагов, щурясь и всматриваясь, тут же нырнул обратно, аккуратно прикрыл дверь и сказал, вытирая заслезившиеся от света и стараний глаза:
— Стоим. Там фигня какая-то. Окно разбито и на лестнице бардак, как и в ангаре.
Инна с Олегом переглянулись. В ангаре, испытательных лабораториях и на стендах, даже стратегических, как наши, мог быть временный бардак: военные этого не любят, но военные конструкторы допустить могут, мы видели. Вчера после нашего старта, допустим, ангар заняла какая-нибудь группа контроля бризантности, средь ночи испытала слишком мощную фиговину, поцокала языками при виде результатов и смылась, оставив разгром до поры, чтобы с утра спокойно все замерить — ну или чтобы мы посильнее удивились, когда вылезем. Предположить, что похожая история произошла в гостевом доме, в который на следующей неделе, мы знали, заезжала комиссия Генштаба, было непросто.
— Короче, народ, сидите здесь, а я пойду проверю, — скомандовал я, берясь за ручку.
— Один? — уточнила Инна неодобрительно.
— Так быстрее, — сказал я.
— А с чего именно ты? — поинтересовался Олег.
— С того, что командир, — объяснил я, стараясь не показать неловкости и нервозности.
Командиром я был назначен на время полета. А теперь полет кончился. Еще и не начавшись. И все равно — мы в воинской части и на выполнении задания государственной важности, пофиг, что подготовительного.
— А где должен быть командир? — спросила Инна.
— Чапай, блин, — узнал я, чуть расслабляясь. — До картофана дойдем — покажешь. Короче, ждите здесь, если через десять минут не вернусь, мухом обратно в ангар, уничтожаете все записи на хрен, врубаете ликвидатор «Пионера» и бегом обратно, чтобы волной не накрыло.
— А какое мы право… — начала Инна, захлопнула рот и нахмурилась.
Вспомнила инструкцию про посадку на вражескую территорию.
— Ты правда думаешь?.. — почти прошептала она.
Что этот ангар уже пережил самоликвидацию другого секретного изделия, поэтому там и в коридоре такой бардак, закончил я мрачно, но вслух говорить не стал. Запустил в голове отсчет до шестисот и выскользнул за дверь.
Вернулся я секунд за двадцать до завершения отсчета, но чувствовал себя так, будто постарел на год. Или на десять. Или на сто.
— Как там в кино говорят — есть две новости? Тут примерно так же, только новостей сильно больше, а хороших всего две. Мы правда летали, и это будущее.
— Далекое? — спросила Инна.
— Кометой шарахнуло? — спросил Олег.
— Про далекое не знаю, но год или два точно прошло. От кометы следов не видать, но народ в масках ходит, как врачи на операциях.
— А у нас ничего нет.