– Почему вы заставляете людей раздеваться догола, когда сгоняете в одно место?

– Так положено, – сказал он.

После нескольких тактов вальса я спросила:

– Это называется «домашними делами», так ведь?

– Откуда вы знаете?

– Генерал употреблял такое выражение.

Какой-то летчик приблизился к нам с намерением пригласить меня на танец. Мейснер помотал головой, и летчик отошел.

– Я могу показать вам войну, настоящую войну, если хотите.

Я почувствовала, как у меня округляются глаза.

– О, извините, – сказал он. – Мне не следовало…

– Все в порядке, – сказала я.

– Нет, это решительно ни к чему. В конце концов вы – женщина…

– А что вы предлагаете? – спросила я.

– Ну, иногда мы позволяем посторонним наблюдателям присутствовать при проведении наших особых операций. Мы гордимся эффективностью таких мероприятий. Я бы мог устроить… но нет, это ни к чему.

– Благодарю вас. Я принимаю ваше предложение, – сказала я, и поезд прибыл в конечный пункт.

Мейснер довольно улыбнулся. Потом в глазах у него возникло сомнение.

– Мне придется получить разрешение у фон Грейма, – сказал он.

– Да неужели?

Мейснер испытующе посмотрел на меня. Я бросала ему вызов, подбивая нарушить правила. Ему это понравилось: уголки его губ приподнялись в улыбке.

– Ладно, – сказал он. – Если учесть, кто вы такая, я не вижу здесь никаких особых проблем. Я попробую что-нибудь сделать, хорошо?



Прошла почти неделя, прежде чем он вернулся на базу. Я уже собиралась домой и сидела за не очень серьезной шахматной партией со штурманом, с которым прилетела на фронт. Я не забыла про Мейснера: напротив, наш с ним разговор ни на минуту не выходил у меня из головы. Но теперь он казался некоей фантасмагорией, и я порой подумывала, уж не пригрезилось ли мне все.

Я почувствовала, что кто-то вошел и встал у закрытой двери, глядя на меня.

Я подняла глаза и увидела лицо с квадратным подбородком и спокойные светлые глаза. Он неспешно прошел к одному из столов и взял газету.

Выведенная из душевного равновесия, я попыталась обдумать следующий ход, но никак не могла сосредоточиться на игре.

– Прошу прощения, – сказала я штурману, встала и подошла к Мейснеру.

– Вас все еще интересует мое приглашение? – спросил он.

У меня вдруг закружилась голова.

– Через несколько дней я улетаю обратно в Германию, – сказала я.

– Я знаю. Завтра в сорока пяти километрах отсюда будет проводиться операция. За вами могут заехать и привезти вас обратно ко времени ланча.

Меня охватил ужас. И чувство беспомощности. Что бы там ни творилось, я должна была узнать все, покуда находилась так близко. Поэтому я твердо решила ехать. Но что я там увижу… Вещи, о которых рассказывал Эрнст; жуткие тени, маячившие на периферии моего сознания. Я плохо представляла, как подействует на меня то, что мне предстояло увидеть.

– Какие будут указания? – спросила я.

– Ждите у ворот в шесть. За вами кто-нибудь заедет. Оденьтесь потеплее, вам придется долго стоять на морозе. Вот и все.

У меня оставался единственный выход: отказаться.

– Понятно, – сказала я. – Хорошо. Я буду там. Требовалось еще что-то.

– Спасибо, – сказала я.



Огонек фары слабо засветился в темноте ровно в шесть часов. Эсэсовский мотоцикл. Закутанная в шубу и обутая в сапоги на меху, я забралась в тесную коляску. Мы ехали больше часа, прыгая по ухабистым обледенелым дорогам. Из коляски, немного напоминающей кабину самолета, я не видела ничего, кроме тусклого мерцания отраженного света на снегу, испещренном следами шин, да густо-черного силуэта пригнувшегося к рулю мотоциклиста слева от меня.

Потом мы повернули и увидели впереди подобие яркой звезды, сверкающей на земле. По приближении я рассмотрела десять-пятнадцать грузовиков, выстроенных в круг фарами внутрь. В центре залитого светом круга стояла небольшая группа людей в форме.

Мотоцикл остановился, и мотоциклист спешился. Я вылезла из коляски. Занимался рассвет. Неподалеку стояла группа офицеров, которые переговаривались, смеялись и похлопывали одна о другую затянутыми в перчатки руками, чтобы согреться. Один из них отделился от группы и направился ко мне. Мейснер.

– Надеюсь, поездка была не очень утомительной, – сказал он.

Нет, сказала я, совсем неутомительной.

Он подвел меня к группе офицеров. Я оказалась рядом с майором, который держал в руке портфель и поглядывал на часы. Узнав, что я приехала из части фон Грейма, он тихо сказал:

– Бог знает, зачем вам понадобилось приезжать сюда. – Потом добавил: – Извините, я не очень вежлив. Перестаешь соображать, когда занимаешься такого рода вещами.

– И часто вы ими занимаетесь? – спросила я.

– Слава богу, нет, – ответил он.

Потом, словно по сигналу, все офицеры регулярной армии разом повернулись и вскинули вверх руку, салютуя друг другу и эсэсовским офицерам, а потом расселись по машинам и уехали.

Таким сигналом, похоже, послужило прибытие большого грузовика с закрытым деревянным кузовом, который остановился неподалеку от остальных.

Теперь события начали развиваться быстро.

Один из оставшихся офицеров – лейтенант СС (похоже, все офицеры старшего и среднего звена уехали) – выкрикнул команду, и из двух стоящих в кругу грузовиков с крытыми брезентом кузовами стали выпрыгивать солдаты.

В бледном свете занимающегося дня я теперь различала очертания большого здания – амбара или церкви – метрах в тридцати от нас. Солдаты выстроились в две шеренги, образовав коридор между входом в здание и задним бортом одного из грузовиков. Сержант откинул борт и постучал по нему прикладом винтовки.

Из грузовика начали выходить люди. В основном женщины и старики. Я увидела нескольких детей. Все они были легко одеты и сжимали в руках узелки с вещами. Они казались совершенно сбитыми с толку. Растерянно озирались по сторонам и недоуменно таращились на солдат, которые гнали их, грубо подталкивая в спину, по живому коридору к каменному зданию.

С нашего места между кабинами грузовиков мы отошли за пределы высвеченного фарами круга, откуда могли лучше видеть происходящее. Я стояла рядом с Мейснером, лейтенантом и высоким сутулым мужчиной в штатском, с партийной повязкой на рукаве и в очках.

Мужчина в штатском проговорил, словно размышляя вслух:

– Их так много.

Лейтенант пристально посмотрел на него.

– Именно в этом вся проблема.

– Да, знаю. Я просто думаю, когда ж это кончится. Вообще говоря, подобные мероприятия неэффективны. Повсюду уже действуют иначе.

– Мы применяем меры, предписанные здесь. Я просто выполняю приказы.

Он отвлекся, чтобы прикрикнуть на солдата, замешкавшегося в дверном проеме.

– Войдем? – предложил мужчина в штатском.

Внутри здания – это был амбар, совершенно пустой, если не считать нескольких маленьких столов и стульев, – женщин и мужчин отделили друг от друга, загнав по разные стороны деревянной перегородки. Мейснер знаком велел мне пройти на женскую половину, а сам прошел на мужскую.

Женщинам приказали раздеться. Причем велели соблюдать при этом определенный порядок: юбки складывать в одно место, туфли – в другое, а драгоценности – на стол, за которым сидел эсэсовский офицер. Рядом с каждой кучкой драгоценностей он писал мелом номер и велел женщине его запомнить.

Женщины раздевались торопливо, молча, желая угодить охранникам. Некоторые помогали друг другу развязывать шнурки и расстегивать пуговицы, с которыми вдруг стало так трудно справиться дрожащим непослушным пальцам.

Не в силах больше выносить это зрелище, я вышла наружу. Я стояла под ясным морозным небом, притопывая ногами, чтобы согреться. Над лесом поднималось подернутое туманом солнце.

Через четверть часа из здания вышла первая группа людей. Женщины. Голые. Я с трудом подавила приступ тошноты – и смотрела.

Охранники быстро выстроились в цепочку, тянувшуюся от дверей амбара до фургона, который стоял поодаль от остальных грузовиков. Опустив головы, прикрывая руками груди и низ живота, женщины прошли вдоль строя солдат к фургону и поднялись в него по специальному дощатому настилу.

Дверь за ними захлопнулась. С лязгом задвинулись щеколды одна за другой, а потом дверь заложили плоским железным засовом.

Охранники расслабились и стали перебрасываться шутками.

Ко мне подошел Мейснер.

– Вы в порядке? – спросил он.

– Да, – ответила я.

Он кивнул и отошел переговорить с кем-то еще. Охранники двинулись обратно к зданию. Один из них незаметно зашел за грузовик, прячась от лейтенанта, и курил сигарету. Своим левым сапогом он едва не касался какого-то рычага, выступавшего из рамы грузовика сразу перед задним колесом.

Я прошлась взад-вперед по снегу, чтобы согреться.

Спустя несколько минут из здания вышли два эсэсовских офицера и направились к грузовику.

Мейснер, с черной папкой под мышкой, снова подошел ко мне и сказал:

– Боюсь, мне придется вас покинуть. Мне нужно доставить донесение в штаб дивизии. Тот же мотоциклист, который заезжал за вами утром, отвезет вас назад.

– Спасибо.

– Он отбудет в одиннадцать пятнадцать, – сказал Мейснер, взглядывая на часы. – Решайте сами, чем вам заняться тем временем. Скоро здесь организуют кофе. Вряд ли вам хочется поехать с ними. – Он махнул рукой в сторону двух эсэсовцев, которые забирались в кабину фургона.

– А куда они едут? – спросила я тем же бесстрастным голосом, которым говорила все это время.

– Выполнить вторую половину дела.

– А в чем она заключается? – после долгой паузы спросила я.

– А как вы думаете? – спросил он.

Губы у него скривились. Казалось, он вот-вот сорвется и заорет на меня.

– Вы хотите сказать… – Я не сумела закончить фразу.

– Я думал, вы знаете, – сказал он.

– Я ничего не знала.

– Тогда вам нечего здесь делать.

Последовала еще одна пауза.

Потом я прямо спросила:

– Что будет с этими женщинами?

По лицу у него прошла легкая судорога – словно где-то за много километров отсюда разорвался мощный снаряд.

Он начал что-то говорить, но потом оскалил зубы в усмешке и сказал почти раздраженно:

– Если вам интересно, поезжайте и посмотрите сами.

Он подошел к кабине грузовика, где сидели двое мужчин, и несколько раз ударил ладонью по металлической дверце. Она открылась.

Мейснер поманил меня рукой.

Я залезла в кабину. Дверца захлопнулась, и мы тронулись с места.

Они были пьяны. Я поняла это почти сразу. В кабине стоял тошнотворно-сладкий запах непонятного напитка из зеленых бутылок, таких же, как накануне на вечеринке. Как они умудрились напиться так быстро? Или они притворялись более пьяными, чем были на самом деле? Грузовик прыгал и трясся по ухабам, а водитель и его спутник громко хохотали, в то время как позади раздавался непрерывный глухой стук в стенки фургона.

Я сидела у окна, глядя в него невидящим взором.

Они сочли нужным завязать со мной разговор.

– Как вам восток? – спросил товарищ водителя.

– По-моему, ужасное место.

– Ну вот, фройляйн находит восток ужасным местом, – сказал водитель. Он переключил передачу, и рев двигателя стал глуше. Он снова переключился на первую скорость и только потом сказал: – Думаю, она считает нас ужасными людьми.

– Если пока и не считает, то через несколько минут станет считать, – сказал второй, и оба дружно расхохотались.

Водитель вытащил бутылку из-под своего сиденья, большим пальцем скинул с горлышка пробку и сделал большой глоток. Потом передал бутылку соседу.

– Ну и свинья же ты, – сказал тот. – Мерзкая свинья. Прошу прощения за вольные выражения, фройляйн. – Он вытер горлышко бутылки обшлагом рукава и протянул ее мне.

– Нет, спасибо, – сказала я.

– Точно?

– Нет, спасибо, – повторила я. – Я не пью. Он поднес бутылку к губам и запрокинул голову.

Лицо у него раскраснелось от количества принятого алкоголя.

– Замечательное пойло, – сказал он.

– Козлиная моча, – сказал водитель. Он резко крутанул руль, и грузовик снова занесло. – Даже не моча, а кое-что другое. Не стану уточнять, что именно.

– Веди себя прилично, ты, свинья безмозглая.

– Она ничего не имеет против нас. Иначе бы тут не сидела.

Мы прыгали и тряслись мимо раскисших полей и полуразрушенных домов, все время держась параллельно лесной опушке. Наконец на развилке мы свернули к лесу, сбросили скорость на подъезде к нему и поехали по лесной дороге, явно недавно проложенной: я видела свежие царапины на стволах деревьев, оставленные прошедшими здесь машинами.

Мы остановились в конце дороги. Водитель выпрыгнул из кабины и направился к задней части грузовика, а его товарищ неспешно отошел в сторону с бутылкой в руке, смахнул снег с пенька и присел.

Водитель не заглушил двигателя.

Я отошла на некоторое расстояние, чтобы видеть, что происходит.

Водитель возился с рычагом, торчавшим сбоку грузовика, сразу перед задним колесом. Похоже, он не поддавался, и водитель с раздраженным ворчанием присел на корточки, пытаясь отжать его плечом. Он позвал на помощь своего товарища, но прежде, чем тот успел подняться с места, выпрямился и сдвинул рычаг с места сильным ударом ноги.

Я услышала, как рычаг с громким щелчком встал в другое положение и мотор загудел на другой ноте. Я не поняла, что именно изменилось, – разве только шум двигателя стал глуше.

Мгновением позже послышался другой звук. Он до сих пор звенит у меня в ушах.

Стук, неистовый стук в деревянные стенки фургона.

Водитель взглянул на часы. Казалось, он побледнел. Отошел к своему товарищу, сидевшему на пеньке. Они по очереди прикладывались к бутылке, курили и смотрели в небо.

Стук продолжался. В какой-то момент я заметила, что из выхлопной трубы не выходит газ.

Я повернулась и на неверных ногах пошла в темноту, сгущавшуюся между деревьями, – и шла, шла, покуда не упала. Потом я поднялась на четвереньки и стала блевать, как больной пес, на чистый снег.

По возвращении я увидела, как товарищ водителя выбрасывает пустую бутылку. Он швырнул ее в ров.

Стук прекратился.

Водитель встал и подошел к рычагу, торчавшему перед задним колесом грузовика. Сильным пинком он привел его в прежнее положение. Из выхлопной трубы снова повалил газ.

Тут я увидела легковой автомобиль, стоявший неподалеку. Черный «фольксваген». На переднем сиденье сидели два человека и курили.

Водитель грузовика подошел к дверям фургона и отодвинул щеколды. Я услышала лязг тяжелого железного засова.

В нос ударил тошнотворный запах.

Сидящие в «фольксвагене» видели внутренность фургона. Я не видела; я стояла рядом с кабиной, бессильно привалившись спиной к стволу дерева. Но я видела их лица. В тот момент, когда открылись задние двери, я увидела на этих лицах недоверчивое, зачарованное выражение. Потом лица вновь стали бесстрастными, совершенно непроницаемыми.

Двое мужчин, одетых в комбинезоны, вышли из автомобиля и отбросили в сторону окурки. Они прошли к дверям фургона.

Товарищ водителя, до сих пор сидевший на пеньке, теперь поднялся на ноги и подошел к кабине. Он вытащил из-за сиденья деревянный шест с огромным железным крюком на конце и тоже направился к дверям фургона.

Все они посмотрели на часы. Потом забрались в кузов.

Глава двадцать вторая

Я не вижу побережья, покуда не оказываюсь прямо над ним. Свинцовая облачная пелена застилает солнце. Стало очень холодно.

Неожиданно подо мной открывается темное пространство воды. У меня такое ощущение, будто я лечу за край света, в космос, – наверное, моряки, плывшие с Колумбом, испытывали такое же чувство. Я не сразу узнаю местность. Береговая линия выглядит непривычно. Потом я понимаю, в чем дело.

Между узловатыми пальцами суши натянуты ледяные перепонки. Зеленовато-белый, потусторонний лед. Там, где должно быть море.

На льду стоят люди. Они вышли на него с увязанными в тюки вещами, с тележками и детьми и терпеливо ждут, выстроившись в длинную очередь, словно у хлебного магазина.

Они ждут посадки на пароходы.

К заливу направляются три стареньких, потрепанных парома. Гораздо дальше, на самой границе моего поля зрения, более крупное судно – вероятно, эсминец – идет на всех парах к Любеку в поисках безопасности.

Люди на льду смотрят вверх. Но не на нас.

Я отупела от усталости и, конечно, ничего не слышу из-за рева двигателя.

Два русских самолета пролетают в тридцати метрах передо мной, и из-под их крыльев падают черные бомбы. Самолеты явно выполняют некий отработанный маневр. Они целятся не в беженцев. Они кладут свои черные яйца в бледном воздухе, и яйца стремительно летят вниз, вниз и пробивают зеленовато-белый лед, в котором разверзаются темные провалы. От них во все стороны расходятся широкие трещины, и темная вода разливается по ледяному полю, покуда оно не раскалывается на островки, на которых толпятся люди, – а потом и сами льдины начинают медленно идти ко дну.

Закончив бомбардировку, самолеты набирают высоту и устремляются в сторону моря, где борются с волнами паромы.

Я поворачиваю на запад и лечу вдоль береговой линии в поисках укрытия от этого смертоносного неба.



Мне нашлось место на бомбардировщике, возвращавшемся в Германию двенадцатью часами раньше самолета, на котором меня предполагали отправить.

Я ни с кем не разговаривала по своем возвращении. На самом деле я едва замечала окружающих людей. А если и замечала, они проходили перед моими глазами подобно плоским фигурам на экране. Я удивлялась, когда слышала их разговоры. Я смотрела на них и думала: если бы вы видели то, что видела я, вы не разгуливали бы по улицам так спокойно, вы не считали бы нужным тратить время на пререкания с продавцом газет.

Я много лет ходила по тонкому льду. И тысячи людей ходили вместе со мной: нам больше ничего не оставалось. Но под нашими ногами все время находилась холодная темная бездна. Безмерная. Невообразимая.



– Я видела одну операцию, проводившуюся в сорока пяти километрах к западу отсюда, и хотела бы получить от вас объяснения, – сказала я фон Грейму.

Он надевал шинель, собираясь выйти на улицу. Он застыл, наполовину засунув руку в рукав, и сказал:

– Вы не имели права находиться там.

– Тем не менее я там была. Генерал, вам известно, что немецкие солдаты сгоняют местных жителей в фургоны и отравляют газом?

– Боже мой, – сказал он. – О господи боже мой. – Он снял шинель, швырнул ее на стол и в ярости повернулся ко мне. – Ну почему вы суетесь не в свои дела?

Мне показалось, что я впервые его вижу.

– Вы ведь все знаете, верно? – спросила я.

– Тот сектор находится в юрисдикции СС. Военно-воздушные силы уже давно передислоцировались оттуда.

– Какая разница, в чьей он юрисдикции?

– Не болтайте глупостей! Сектор находится под контролем СС, и я не отвечаю за то, что там происходит.

– Так вы знаете, что там происходит?

– Откуда мне знать, знаю ли я? СС делают все, что считают нужным, вам это известно. Они отчитываются только перед Гиммлером и ни перед кем другим.

– А перед кем отчитываются ваши люди?

– Прошу прощения?

– Ваши подчиненные служат в этих частях особого назначения. Вы несете ответственность за их деяния или нет?

– Это меня не касается.

– Очень даже касается! Вы сотрудничаете с СС?

– Я не сотрудничаю с СС! Я командую оперативными частями военно-воздушных сил, а вы в данный момент мешаете мне выполнять мои обязанности.

– Генерал. – Я схватилась за спинку стула, поскольку у меня закружилась голова и потемнело в глазах. – Вы знаете, что я видела?

– Нет. – У него было каменное выражение лица. – И знать не желаю.



На пути в Берлин, где мне предстояло вернуться к прежней жизни, я почувствовала страшную усталость. Самые простые дела, казалось, требовали от меня колоссальных усилий.

Через день-другой с великой неохотой (мой ум не желал ни на чем сосредоточиваться, он желал просто парить в пустоте) я вернулась к мыслям о полетах. Мне следовало привести себя в форму, чтобы приступить к работе.

Спазмы скрутили желудок, и тошнота подступила к горлу. Я добралась до ванной, и меня вырвало. Почти весь день я пролежала в постели, с ужасающей ясностью понимая, что не могу вернуться к своим обязанностям летчика.

Я не могла отрешиться от всего, что теперь знала. Все самолеты имели прямое отношение к грязным целям, преследовавшимся военно-воздушными силами на востоке. Некогда мне казалось, что самолеты находятся вне политики. Позже, когда я уже много чего узнала, они по-прежнему казались мне невинными творениями человеческого разума. Теперь я так не думала. И «комет» – самый соблазнительный и притягательный из всех – был самым страшным. Эта самонадеянность, эта головокружительная скорость, эта немыслимая крутизна набора высоты. Это настойчивое требование смерти. Теперь я знала, что такое самолеты. В выражении Дитера «безжалостность к себе» крылся тайный, отвратительный смысл.



Много дней подряд я просто слонялась по квартире: брала в руки книги, клала их обратно и тупо смотрела в окно.

Однажды вечером я нашла в буфете непочатую бутылку бренди, которая стояла там уже три года. Я открыла ее и выпила. Сколько именно я выпила, не знаю. Когда я очнулась на следующее утро, распростертая навзничь на ковре, откупоренная бутылка лежала на краю стола, под которым на полу растеклась лужица коричневой вязкой жидкости.

Я прибралась в комнате, мысленно отметив, что похмельная головная боль ничуть не легче той, что преследовала меня на протяжении многих месяцев после крушения, но другого рода: такая резкая и пульсирующая. Я вышла прогуляться и настолько потеряла ориентацию в пространстве, что по возвращении попыталась войти в квартиру этажом ниже – к великому своему смущению и столь же великому удивлению соседки снизу, которая как раз поднималась вслед за мной по лестнице. Потом, за неимением других дел, я легла в постель, где и провалялась весь день.

Со мной еще никогда такого не случалось: чтобы напиться до беспамятства, ломиться в чужую квартиру, проваляться весь день в постели, не будучи больной. В целом это представлялось неплохим достижением, но в тот момент лишь усугубляло мою депрессию.



Город лежал в руинах, а отдельные кварталы так и вовсе были стерты с лица земли. Берлин возвратился к тому, с чего начинался: кирпичи, камни, стропильные бревна, обнаженные трубы водопроводных магистралей, широкие пустыри. Чтобы привести город в такое состояние, английские самолеты бомбили его каждый день, а американские – каждую ночь. Воздушные налеты продолжались по два-три часа, иногда дольше. Люди сидели в темных подвалах с сотрясающимися стенами, которые в любую минуту могли обрушиться и погрести всех под собой, и старались не терять головы. Они выходили из подвалов к новым развалинам и шли на работу, если еще было куда идти. Или отправлялись на поиски родных и близких, надеясь не обнаружить на месте своего дома дымящуюся груду кирпичей и команду пожарных, пытающихся достать из-под завалов раненых.

Однажды, идя по лежащему в руинах городу, я вдруг осознала, насколько сильны духом простые люди. Все они недосыпали. Все недоедали. Зачастую им не хватало воды. Но они продолжали жить.

Правда, другого выбора у них не оставалось. Но все равно я восхищалась их мужеством. Желание сделать что-нибудь полезное помогло мне выйти из апатии.



Ближайший палаточный лагерь для людей, оставшихся без крова, находился в трех милях от моего дома. После мощного воздушного налета на Тиргартен автобусы не ходили, поэтому я отправилась туда пешком.

Некоторые улицы были заставлены мебелью. Буфеты, кухонные плиты, столы и стулья стояли посреди проезжей части, усыпанной обломками досок и кусками штукатурки, а между ними бродили люди с потрясенными лицами, очевидно пытаясь найти свои вещи. В конце одной улицы стояла лошадь, запряженная в телегу, нагруженную домашней утварью. Истощенного вида мужчина в обмотанном вокруг шеи клетчатом шарфе пробирался между завалами, толкая полную книг детскую коляску, и разговаривал сам с собой в безумии горя.

На стенах разбомбленных домов я видела написанные мелом сообщения вроде следующих: «Все, сидевшие в этом бомбоубежище, остались живы», или «Шмидты уехали в Потсдам», или «Грета, где ты?» Дальше дорога была залита водой. В воде играли оборванные дети. Полицейский кричал на них, пытаясь прогнать, но они не обращали на него внимания. После бомбежек стали появляться беспризорники. Очевидно, они жили в развалинах, добывая средства к жизни сомнительными способами, покуда не попадали под опеку какой-нибудь благотворительной организации.

Палаточный городок размещался на площади акров в десять. Мусор и щебень сгребли к краям участка, и он уже начинал превращаться в море грязи. В попытке остановить этот процесс раскисшую землю местами заваливали сеном.

Круглые палатки, достаточно просторные, чтобы вместить семью, стояли рядами, покрытые маскировочными сетями; они походили на россыпь поганок с сетками для волос на шляпках. Между палатками бродили тысячи берлинцев. Все они выглядели потерянными или сбитыми с толку, словно не понимали, каким образом они вдруг оказались посреди утопающего в грязи палаточного лагеря, с бумажными стаканчиками бульона в руках, одетые в деловые костюмы.

Я двинулась на сладковатый запах дыма и вышла к костру, горевшему в проходе между жилыми палатками и большим шатром. Похоже, разводить костры здесь запрещалось. Дородный мужчина в форме указывал обличающим перстом на костер и гневно выговаривал семье, разжегшей его.

Я вошла в шатер. По всей длине помещения там стояли столы, за которыми сидели люди, внимательно просматривавшие документы. По другую сторону столов томились в ожидании своей очереди владельцы документов.

Один из чиновников говорил мужчине, стоявшему перед ним:

– Но почему ваш дед изменил имя, если он не был евреем?

– Потому что он был венгром, и его имя никто не мог выговорить, – ответил мужчина. У него был смятенный вид.

– Ваше имя? – рявкнул чиновник, обращаясь ко мне.

– Я пришла узнать, не могу ли я быть полезна.

– В смысле?

– Не могу ли помочь чем-нибудь.

– Помочь?

– Я подумала, может, вам нужна лишняя пара рук. Устанавливать палатки или что-нибудь вроде.

Я двинулась домой.

Через десять минут завыли воздушные сирены. Кто-то поманил меня рукой в магазинчик, мимо которого я проходила, и я спустилась в подвал. Там надлежало сидеть, поджав ноги по-турецки. Поскольку ни зенитный огонь, ни истребители, ни сам Господь Бог не могли остановить бомбардировку, люди обращались к магии. В одних бомбоубежищах следовало держать кулаки сжатыми и считать вслух. В других – считать в обратном порядке. В некоторых убежищах ведра с водой представляли большую опасность, чем бомбы. В иных не разрешалось дотрагиваться до стен. В этом бомбоубежище требовалось сидеть, поджав ноги по-турецки.

Налет продолжался недолго, меньше часа, но под конец все уже были готовы убить ребенка, который насморочным голосом нараспев читал детские стишки с первых минут бомбардировки.

Мы выбрались на свет дня; в воздухе висел запах дыма, кирпичной пыли, нечистот и газа из поврежденных канализационных и газовых труб.

Бомба попала прямо в середину дома, пробив все четыре перекрытия между этажами; фасадная стена обрушилась, а остальные три остались стоять на месте. На самом краю обрыва трепыхались на ветру вывешенные в ряд зеленые платья, а из трюмо у дальней стенки на меня смотрело мое удивленное отражение.

Я находилась в конце улицы, когда перекрытие второго этажа вместе с зелеными платьями обрушилось. Я услышала тяжелый грохот и пронзительный крик. Я бросилась обратно и вместе с остальными принялась разгребать кучи кирпича, штукатурки, расщепленных досок и раздавленных портновских манекенов.

Немного погодя к нам присоединились несколько санитаров. Мы достали из-под завала ребенка – того самого, который распевал детские стишки в подвале. Три деревянные балки упали одна на другую таким образом, что образовали подобие шатра над его головой, и он вопил всего лишь от боли в порезанном пальце.

Его мать погибла.

Мы также извлекли из-под завала старика, ругавшегося последними словами, поскольку кусок штукатурки разбил его ножной протез, ремни которого пришлось перепилить моим перочинным ножом. У санитаров не было ножа, только лопата и шприц – и ни единой ампулы в аптечке. Мы с санитарами перенесли в машину мертвую женщину, ребенка и старика, получившего серьезную травму головы, которой он, похоже, не замечал, и отвезли двух последних в пункт первой помощи, размещенный в церковном склепе, а женщину – в отдельное место, куда свозили тела погибших во время бомбардировок. Это было высокое одноэтажное здание, похожее на железнодорожное депо.

– Мы бы сработались с человеком вроде вас, – проворчал водитель, когда мы возвращались к санитарной машине.

– Разве мне не нужно закончить медицинские курсы? – спросила я.

– Вы умеете оказывать первую помощь?

– Да. – (Этому учили всех летчиков.)

– Больше ничего и не требуется. Мы не имеем дела с медикаментами: все медикаменты забирает армия. Умение оказывать первую помощь и сильная спина… – Он внимательно посмотрел на меня. – Где-то я вас видел. Ваших фотографий случайно в газетах не было?

– Нет, – сказала я.

Вот так я стала санитаркой.



Любая непривычная работа поначалу сопряжена с физическими муками. У меня ломило поясницу от постоянного перетаскивания тяжестей, у меня болели руки от каждодневного разгребания завалов, из-под которых мы извлекали человеческие тела. Мои ладони, покуда они не загрубели, были сухими и растрескавшимися, а ногти – обломаны до мяса.

Однажды вечером я вернулась домой еле живая от усталости. Хватаясь за перила, я с трудом поднялась на свою лестничную площадку, нашарила ключ в кармане почерневшего от грязи комбинезона и вставила его в замочную скважину. Ключ не проворачивался.

Вещи всегда ведут себя так, когда вы слишком измучены, чтобы совладать с ними.

Дверь открылась изнутри.

– О, неужели опять! – рассмеялась женщина_: жившая этажом ниже.

После минутного замешательства я поняла, что совершила все ту же дурацкую ошибку и что на сек раз мне нет прощения.

Бормоча извинения, я попятилась.

– Почему бы вам не войти? – предложила она. – Вы определенно хотите осмотреть мою квартиру. Заходите, выпейте чашечку кофе. – Она смерила меня оценивающим взглядом. – Судя по вашему виду, чашечка кофе вам не помешает.

– Да нет. Я не хочу беспокоить вас… извините, ради всего святого… возможно, как-нибудь в другой раз…

– Входите, – сказала она. Не знаю, почему я это сделала, но я вошла.

Квартиры так много говорят о своих обитателях что порой я задаюсь вопросом, почему люди вообще впускают друг друга в свой дом. Я вошла в теплую светлую гостиную, полную беспечно выставленные напоказ фактов жизни. Семейные фотографии, некоторые пожелтевшие и в трещинах; забавные безделушки, выстроенные в ряд на каминной полке, в том числе цветная стеклянная вазочка, открытка с видом Константинополя и резная статуэтка, похожая на африканскую; страусовое перо и двенадцатилетней давности афиша какого-то артистического кабачка с левым уклоном. (А вот это опасно: неужели она не боится выставлять напоказ такую афишу?)

– Садитесь, – сказала хозяйка квартиры, и я без малейших колебаний рухнула в кресло. Кресло было шатким, но удобным. Я закрыла глаза, наслаждаясь теплом камина.

Она протягивала мне чашку кофе и широко улыбалась. Усилием воли я очнулась от дремоты.

– Вы устали, – сказала она. – Не хотите прилечь?

– Я живу всего этажом выше!

– Да, но когда вы в первый раз попытались войти в мою дверь, у вас был совершенно безумный вид. А сегодня вы настолько слабы, что едва ли доберетесь до своей квартиры.

В ней чувствовались искренность и живость, которые мне понравились. Не без удивления я обнаружила, что отзываюсь на них. Я уже очень давно не находила удовольствия в общении с другими людьми.

– Меня зовут Паула, – сказала она.

– А меня Фредди.

– Это уменьшительное имя?

– Нет, – сказала я. – Именно так меня зовут.

– Ясно. – Она посмотрела на меня с выжидательной улыбкой, и в конце концов я тоже улыбнулась.

– При крещении меня нарекли Фредерикой.

– Милое имя.

– Оно никогда мне не нравилось.

Я вытянула ноги к камину, словно разнеженная кошка. Здесь было уютно.

Паула улыбнулась, будто забавляясь. Я мгновенно смутилась, истолковав улыбку на свой лад, подобрала ноги, выпрямилась в кресле и взглянула на наручные часы. Циферблат был покрыт толстым слоем пыли. Я протерла стекло часов большим пальцем и замялась, не зная, что делать дальше. В конце концов я вытерла палец о штанину. К черту все приличия.

– Извините, – сказала я. – У меня был трудный день. Мне не следует засиживаться у вас.

– Оставайтесь сколь угодно долго. У меня сегодня свободный вечер.

Через минуту я сказала:

– Сегодня я вытащила из-под завалов четырнадцать человек.

– Тогда понятно, почему вы так устали и почему у вас в волосах штукатурка. Почему вы этим занимаетесь?

– Кто-то же должен.

– Да, но почему именно вы?

– Сейчас я нахожусь в отпуске по болезни, но на самом деле я не больна, если вы меня понимаете.

– Прекрасно понимаю.

– И мне нужно делать что-нибудь, я не могу просто сидеть сложа руки. Или я по-настоящему заболею.

– Вы ведь летчик-испытатель, верно?

Я поставила свою чашку кофе на приступку камина.

– Я говорила на работе, что вы живете прямо надо мной, но мне не поверили.

Я рассмеялась. Но даже не очень иронично. Любая резкость казалась сейчас неуместной.

– Я все думала, встречусь ли с вами когда-нибудь, – сказала она. – Вы так часто пропадали невесть куда и так надолго. А когда мне удавалось мельком увидеть вас, вы казались такой отчужденной. Словно не хотели, чтобы кто-нибудь сказал вам «привет».

– Это не так.

– Наверное, но я не хотела испытывать судьбу. Все мы боимся оказаться отвергнутыми, правда ведь?

– Не знаю. А что, действительно боимся?

– Возможно, вы боитесь другого.

– Разве я чего-нибудь боюсь?

– Это похвальба?

Со мной редко разговаривали в таком вызывающем тоне. Я поняла, что мне это нравится.

– Пожалуй, – сказала я. – Возможно.