– Тогда кто кого убьет? – поинтересовалась Грэйс.

– Никто и никого, – уверил присутствующих Спенсер, делая вид, что совершенно спокоен. Он надеялся, что этим окажет успокаивающее действие на всех присутствующих. Голос рассудка устроил ему странное прослушивание, и Спенсер пока не знал, с чего начать выступление. – Никто никого не убивает, такое бывает только в кино или в Америке.

– И в Белфасте, – добавила Грэйс.

– Да.

– И еще, наверное, там, где наркоманы живут.

– Да, Грэйс.

– В любом случае, – сказала Хейзл, – я остаюсь со Спенсером.

Грэйс кормила Триггера печеньем, отламывая маленькие кусочки и бросая их в воду. Уильям сосредоточенно смотрел в свою тарелку, гоняя по ее поверхности пальцем шоколадные крошки: это Спенсер, а вот это – Хейзл.

Генри встал и, взяв пакетик с порошком, вытянул руку прямо перед собой, на уровне глаз. Глядя холодным, немигающим взглядом на пакетик с ядом, он произнес:

– Всем сидеть.



Лицо Спенсера отражалось в изогнутом стекле вазы для фруктов, где плавал Триггер. Вода то искажала, то распрямляла его отражение, а Спенсер так и не мог принять решение и начать действовать. Спасти ли Хейзл, женщину, которую он мечтал любить, полюбил, почти любил, любил ли он ее когда-нибудь? Он любит ее, он не любит ее. он любит не ее, он любит ее, но… Ошеломленный поведением безумного японца, который всерьез угрожал им всем каким-то целлофановым пакетиком, Спенсер не мог не надеяться, что нечто помешает осуществлению планов Генри Мицуи. Это будет самой лучшей развязкой. Итальянцы придут смотреть дом, или кто-нибудь еще заглянет на Хэллоуин с запоздавшим розыгрышем, например, парочка придурковатых подростков, которым родители запрещают выходить излома после 10 вечера. Потребуют открыть им дверь и сломают Генри Мицуи всю игру. Или, вполне возможно, Спенсер сам выкинет что-нибудь подобное.

– В этом пакетике – яд, – сказал Генри. – По-английски он называется «рицин», я сам приготовил его из касторовых семян.

– Мы знаем, что это такое и как его делать, – отреагировала Хейзл.

– А это сильный ял? – поинтересовалась Грэйс.

– Да, это очень сильнодействующий яд.

– Ты угрожаешь нам? – спросила Хейзл.

– А как мы узнаем, что это настоящий яд? – не унималась Грэйс. – Вдруг это подделка?

– Это яд, – повторил Генри. – Я сам его приготовил.

– Говорить можно, что угодно.

Генри надорвал пакетик и вытянул руку с ялом прямо перед собой, словно защищаясь. Хейзл подумала, что сейчас Генри Мицуи похож на мальчишку с игрушечным распятием в руке, который настолько заигрался в вампиров, что уже сам верит: оно его спасет. Спенсер сделан шаг к Генри.

– Хватит, – сказал Спенсер. – Тебе давно пора идти.

– Это настоящий яд, – сказан Генри. – Поверьте, я не шучу.

Спенсер нахмурил брови, гордо поднял голову и постарался принять воинственный вид. Вместо того, чтобы испугаться, Генри наклонился над столом и, нервно постукивая пальцем по пакетику с ядом, насыпал немного порошка на поверхность воды в вазе для фруктов. Триггер взмыл вверх под углом 90 градусов – туда, где любое беспокойство означало пищу. Уильям вскочил, опрокинув стул, схватил вазу с рыбкой и бросился к раковине. Грэйс кинулась за ним.

– Что случилось? – спросила она, пытаясь заглянуть ему через плечо.

– Ничего особенного, – ответил Уильям, неуклюже пытаясь слить воду из вазы, не выплеснув при этом рыбку. – Все нормально.

– Он отравился?

– Нет, с ним все в порядке.

– Яд действует не сразу. – успокоил их Генри.

Хейзл засмеялась. По правде говоря, чем больше она наблюдала за происходящим, тем смешнее ей становилось. Она села, откинулась на спинку стула и, сдерживая смех, сказала:

– Ты все неправильно делаешь. Если б ты хотел нас испугать, придумал бы что-нибудь получше. Твой яд не поможет. Это же не пистолет. Ядом так не пользуются, это секретное оружие, не так ли?

Генри высыпал содержимое пакетика в кружку с супом. Размешал яд ложкой.

– Это действительно не пистолет. Но пистолет мне и не нужен. Он взял кружку в руку, будто собираясь выпить ее. Хейзл перестала смеяться. Генри поднес кружку к губам.

– Это на самом деле яд, – сказал он. – Смертельная доза. Вы станете моей женой?



Сегодня первое ноября 1993 года, и где-то в Великобритании, в Нунитоне или Ньюкасле, в Истли или Хексэме, в Мидоубэнке или Кендале, в Лоуборо или Хэмел-Хэмпстеде Спенсеру Келли двадцать один год. Устав от провинциальной безысходности, он провозглашает себя независимой республикой. С сегодняшнего дня он больше не собирается слушаться отца, который если и может претендовать в ней на какую-то власть, то лишь на правах старшего. Отныне и навсегда Спенсер намеревается делать только то, что сам сочтет нужным. Для начала перестанет ходить работать на склад. Серьезность своих намерений стать актером он подтвердит, отправившись в Лондон искать работу официанта. Точка.

Отец возвращается домой к обеду и, застав Спенсера за сбором чемоданов, а точнее – спортивных сумок, орет на него и тащит в гостиную, подозревая у сына очередной ложный приступ самоопределения, который, как обычно, ничего не изменит. Он обращает внимание Спенсера на то, что объявив себя республикой, он еще не стал ею. В этом доме у него есть определенные обязанности, которые он должен беспрекословно исполнять.

– Республика провозглашена, – не сдается Спенсер. – Республика – это я.

Отец пытается убедить сына, что максимум, на который тот может претендовать, – это статус спорной территории.

– У тебя просто новая стадия взросления, – объясняет сыну отец. – Она скоро закончится.

Потом напоминает, что по понедельникам Спенсер обязан посещать исправительные работы, и даже туда он должен отпрашиваться у директора склада. Да он просто спятил, если собирается уезжать.

– Но тебе ведь разрешали отлучаться с работы.

– Я там работаю всю жизнь. А ты еще молод, Спенсер. И потом, как же твои планы на будущее? Тебе надо остепениться.

Отец уверен: все, на что Спенсер способен, – это «остепениться». Ему нужно найти самку, родить и воспитать ребенка. Если повезет (отец уверен, что сын уже созрел для отцовства), то его внук унаследует золотой ген, и из него вырастет настоящий спортсмен.

Спенсер начинает мычать «Рожденный под блуждающей звездой», что приводит отца в бешенство, и он грубо осведомляется, что же ему, придурку, нужно? Честно говоря, ему нужно все, чего у него нет, думает Спенсер. Он хочет того, о чем ему кричит реклама со страниц журналов: отдыхать на Мальте, или в Египте, или в Альгарве, носить костюм от «Армани» или от «Симпсона с Пикадилли», спать на подушке с именной вышивкой и участвовать в дебатах о доле дочерних компаний в качестве директора одной из них. Поэтому он должен уехать в Лондон и пойти туда, где происходят чудеса: на Бонд-стрит, на Портленд-сквер, на Брук-стрит или на Кингз-роуд. Естественно, ему придется избавиться от своего акцента, раз уж он собирается стать актером, но сделать это будет уже не так сложно – посетив все эти места. Как только по его произношению уже станет сложно определить его социальное происхождение, и после краткого, но славного периода борьбы за место под солнцем, он рассчитывает начать восхождение к вершинам славы, пройдя путь от официанта до актера, путь к совсем другой жизни.

Поэтому он не перестает заниматься самообразованием, привычный список книг и газет пополняется Библией. Отчасти он делает это в угоду матери, которую, наконец, пригласили на ежегодный торжественный обед «Женщина года», поощрив таким образом за работу с беженцами и местными католическими приходами. Мистер Келли цепляется за это событие, как за лучший повод для развода. Его бывшая жена скорее попрется на «Женщину года», чем проведет вечер в кругу семьи.

– Я думаю, так бывает всегда – приглашение получает тот, кто со всем соглашается, и идет туда, куда позовут, папа.

– Но не за счет семьи же?

Объяснять все это отцу слишком утомительно, и Спенсер уже начинает жалеть, что так часто читает газеты. Кстати, это еще одна причина, по которой он переходит на Библию, читая ее как учебник истории, дабы удостовериться в том. что в прежние времена людям тоже не хватало чудес и внезапных преображений. Как-то ночью ему вдруг открывается, что в ближайшие семь лет с ним произойдет чудо, и книжные знания тут ни при чем.

– Прекрати бормотать и послушай, наконец!

Спенсер перестает петь. Отец подошел к нему слишком близко, и Спенсер хочет отойти, но обнаруживает, что прижат к окну. Отец теряет самообладание, хоть и пытается изо всех сил вести себя благоразумно.

– Ты начитался газет, – говорит он. – Пора начать жить реальной жизнью. Ты не можешь уехать сейчас. Куда ты поедешь?

– Мне двадцать один год. Мужчина имеет право на выбор.

– А как же я, зачем я, по-твоему, всю жизнь горбатился?

– Чтобы я играл в футбол за «Тоттенхем Хотспур».

– Или за «Манчестер Юнайтид», или за «Саутгемптон», или за «Куин Парк Рейнджерз».

– Папа, давай смотреть правде в лицо. Я даже за «Уимблдон» никогда не буду играть.

– Ты хоть представляешь себе, сколько денег я в тебя вбухал? Скольким я жертвовал? Ты думаешь, почему я всегда брал отпуск в ноябре?

– Прости, папа. Но великий спортсмен из меня не выйдет.

– Это же лучшие твои годы, посмотри на себя. Ты уже должен жить на вилле с полем для гольфа, а я – лежать на солнце, задрав кверху ноги.

– Я попробую стать кем-нибудь еще. Но только не кладовщиком.

Спенсер думает не только о Лондоне и кинопремьерах. Он думает и о Хейзл тоже, и о том, что у него заканчиваются монеты, и они вынуждены меньше разговаривать, потому что ни он. ни она, больше не занимаются воровством. Когда он встретит ее (а он тогда уже будет звездой), они сразу займутся любовью. Это будет так естественно, ведь они уже сказали друг другу все, что хотели.

– Время не стоит на месте, папа, – говорит Спенсер. – Я хочу чего-нибудь добиться, пока еще не поздно.

Мистер Келли беспомощно поднимает руки, будто ему надоело слушать этот бред, и он готов сдаться. Но неожиданно с силой толкает сына в грудь, отбрасывая его к окну и говорит:

– Мы живем в четвертом измерении, сынок. Время остановилось. Для меня ты как был, так и остался десятилетним мальчишкой в футбольной майке, падающим задницей в грязь. Никчемный ты человек.

Он снова толкает Спенсера в грудь, но Спенсер не уступает, как и подобает вновь провозглашенной Республике. Кончиками пальцев он нерешительно толкает в грудь отца. Отец, похоже, этого даже не замечает.

– Что подумала бы Рэйчел, будь она жива, и посмотри, как ты себя ведешь? – шипит мистер Келли.

Мастерским апперкотом в челюсть мистер Келли сбивает сына с ног. Прежде чем Спенсер успевает отреагировать, на него обрушивается серия ударов, два левых хука в лицо и три правых. Спенсер приподнимает руки, пытаясь защититься, выставляет вперед локти. Мистер Келли лупит его по рукам и под дых. Спенсер тяжело и часто дышит и пытается увернуться. Отец, пригнув голову, выбирает новый угол для атаки, и Спенсер инстинктивно выбрасывает руку вперед и бьет отца точно в нос.

Его отец, его папа, мистер Келли, удивленный, нет – пораженный происшедшим, падает спиной на ковер. О боже, думает Спенсер. Он помогает отцу сесть на кровать, где оба принимаются вытирать ему лицо. Отец качает головой. Кажется, он не верит в случившееся.

– Все нормально, папа. Все хорошо.

– Я поверить не могу, – говорит отец. – Ты умеешь боксировать.

– Просто так получилось.

– Средний вес, – бормочет папа. – Немножко побегаешь и сбросишь до легкого, даже до сверхлегкого. Спенсер, мальчик мой.

Бой вряд ли длился больше девяноста секунд, но они оба, отец и сын, замечают, что все бесповоротно изменилось. Наконец-то, думает республиканец Спенсер, похоже, я дожил до начала новой жизни.

1/11/93 понедельник 15:12

Если не брать в расчет великолепную мисс Бернс, сегодняшний день утвердил Генри Мицуи в вере, что большинство людей банальны, как вчерашние газеты. Спенсер и мистер Уильям Уэлсби, два взрослых человека, пока еше не поздно, не могут вмешаться и спасти мисс Бернс. Сейчас они, похоже, испугались, что он отравит себя. Интересно, хоть один представляет себе, что такое верность идее? Генри не может жить без Мисс Бернс. А это не шутки.

– Ты не сможешь отравиться, – сказал Спенсер. – Сейчас придут смотреть дом. Итальянцы.

Спенсер мог бы еще подумать о ребенке в другой комнате и о несданных в библиотеку книгах, но не стал этого делать. Он двинулся к Генри Мицуи, рассчитывая силой завладеть кружкой с отравленным супом. Генри поднес ее еще ближе к губам. Спенсер отступил назад. Генри мысленно засчитал себе несколько очков за победу в этой короткой схватке, надеясь, что мисс Бернс думает так же. Но почему же она тогда качает головой, берет свою кружку с супом и выходит из комнаты?



– Где Триггер?

– Он в воде, в вазе, – ответил Уильям, загораживая Грэйс проход к раковине. Она упорно пыталась заглянуть ему за спину. – Я же сказал, он в вазе.

– Ты лжешь. Его отравили.

Уильям схватил полотенце и накрыл вазу.

– Хорошо, – сказал он, повернулся, не выпуская вазу из рук, и приподнял ее повыше, чтобы Грэйс не смогла ничего увидеть. – Его отравили, но он не умер. Ему просто нехорошо.

– Дай мне посмотреть.

– Его нужно держать в темноте, как больного. Он отдыхает.

– Правда?

Триггер был мертв. По правде говоря, его даже не было в вазе. Уильям ухитрился достать его так, чтобы Грэйс ничего не заметила. Теперь окоченевшее тельце Триггера лежало в правом кармане брюк Уильяма. Это происшествие его воодушевило. Оно подействовало на него, как откровение, и он уже знал, что делать. Самой важной задачей, если не считать выхода на улицу, было принести из сарая оставшуюся рыбку и поместить ее в вазу так, чтобы Грэйс ничего не заподозрила. В противном случае, вся ее жизнь пройдет в уверенности, что мир жесток и населен маньяками, которые имеют право врываться в дом в разгар ее дня рожденья и убивать ее любимых рыбок.

– Ему нужен свежий воздух, – сказал Уильям.

– Я видела, как он плавал кверху пузом.

– Он расслаблялся. Он плавал на спине. Пойдем на улицу.

Не выпуская из рук вазу, накрытую полотенцем, и объясняя Грэйс правила игры в крикет, Уильям на ощупь дошел до двойной двери в гостиную. Слава богу, нет дождя. Грэйс не отставала. Он поставил вазу на балюстраду и взял с Грэйс слово, что она ни при каких обстоятельствах не будет туда заглядывать. Сам он пойдет к себе в сарай и принесет оттуда специальное лекарство для отравленных рыбок.

– Грэйс, – строго сказал Уильям, – если ты хоть на самую малость приподнимешь полотенце, Триггер погибнет.

– А что мне делать, если тот человек вернется.

– Если он вернется – убегай.



Он был сумасшедшим. Он стоял на верхней ступени лестницы в бассейн. Хейзл ждала его внизу, сидя в углу за бильярдным столом, сжав кружку двумя руками, прижав колени к подбородку.

– Вы пустили меня в дом, – сказал Генри, спускаясь в бассейн спиной. – Вы хотели видеть меня здесь.

Спенсер заглянул в бассейн и пожалел, что не может остановить Генри. Почему он до сих пор не остановил его? Он никогда не верил, что все можно изменить в мгновенье ока, но сегодня его уже ничто не могло удивить. Почему он вел себя не так, как должен был бы – более решительно? Ему так не хочется всю жизнь до старости жалеть о том, что он чего-то не сделал. Ведь в этом случае даже полиция была бы бессильна (опять Дамаск!), потому что Спенсер не представляет себе, как объяснить им, что человек, вооруженный кружкой с куриным супом, взял в заложники девушку (нет, офицер, что вы, он никого не заставляет пить это).

Спенсер должен придумать свой собственный план действий. Пришло время взять на себя ответственность за происходящее. Надо бы придумать изощренный способ спровоцировать Генри на бой, или по крайней мере вынудить его поставить на место чашку, но Спенсер не обладает тайными навыками жителя Дамаска. Он не тайный агент МИ6 и не отставной полковник спецслужб, у которого руки чешутся совершить переворот в отдельно взятом бассейне. Ему нужно придумать собственный ход, потому что героизм есть независимое действие. В противном случае, все это будет продолжаться бесконечно, и он так и не узнает, кого он любит, чего он хочет, и что из этого важнее.

Хейзл встала и подошла к бильярдному столу с противоположной от Генри стороны. У нее испуганный и злой вид. Спенсер ужасно испугался за нее и за них обоих и впервые в жизни понял, что мама ошибалась: его сестра Рэйчел не оживает всякий раз, когда он вспоминает ее. Рэйчел мертва, и никакими воспоминаниями ее не оживить. Навсегда застыла в воспоминаниях о детстве, и как бы он ни старался, ему не достать ее оттуда. Он не может ей помочь, она не может помочь ему, с каждым прошедшим днем, с каждой новой неделей воспоминание о ней занимает все меньше места в его голове. Смерть может совершенно неожиданно прийти за любым из нас, где бы мы ни находились. Спенсер понимал, что выхода у него нет, и хотя бы раз в жизни, а именно – сейчас, он должен думать в «действительном залоге настоящего времени». Вот перед ним яркая ткань бильярдного стола. Темно-синяя плитка бассейна, сухое белое дно. Вот Хейзл, ее голые матовые ноги и рассерженный взгляд. Генри Мицуи, в свитере и с белой кружкой супа в руках.

«Сейчас так сейчас», – сказал он себе, переводя взгляд с Хейзл на Генри и обратно. Он не должен допустить смерти, потому что если человек умирает, то его больше не будет.



Уильям должен спешить, ему представился шанс стать героем. Времени мало. Нужно бежать. Он оставит Грэйс на холодной и скучной террасе, где, возможно, десятилетняя любопытная девчонка не выдержит, заглянет под полотенце и поймет, что ее обманули. Нужно действовать. Он сделал несколько шагов ватными ногами, сжал кулаки и побежал. Сделав пять неуклюжих скачков вперед, он приказал себе не останавливаться. Он призывал на помощь ноги и легкие, только бы они вспомнили движения, которые называются «бег», потому что сейчас это самое важное понятие в его системе ценностей. Именно с помощью бега он станет героем и, вопреки всему, сделает мир лучше.

Добежав до тропинки, он почувствовал, что не может дышать, от прилива крови у него кружится голова, обогащенный свежей кровью мозг рождает странные образы. Мозгу срочно нужен чудодейственный напиток Ma Хунрена (разве не чудо – половина марафонской дистанции за полчаса?).

Вот Уильям снова в Принс-Парке, или в Лизе-Парке, или в Народном парке, как и двадцать лет назад, бедный, однако свободный. Рядом с кемпингом стоит какой-то памятник, при ближайшем рассмотрении оказывается, что это памятник ему, установленный здесь в честь его героического подвига, или подвижнического героизма. Он стоит и смотрит на памятник, вглядываясь в черты лица – а вдруг все-таки не ему? Что это – галлюцинации, рожденные избытком кислорода в мозгу, или это его жизнь проносится перед глазами в последние секунды перед сердечным приступом или инсультом? Он не останавливается, пробегает мимо тутового дерева, кивком головы здоровается с Георгием Марковым, болгарско-сибирским краснобоко-дроздовидным синехвостом, или кто он там есть. Он – друг Уильяма, а с друзьями надо здороваться. Уильям бежит напролом через орешник, мимо зарослей грабов – и вот, наконец, перед ним дверь в сарай. Теперь можно остановиться.

Оказавшись в сарае, он хватает формочку для песка и запускает руку в ведро с рыбками. Зачерпнув обеих ничего не подозревающих рыбок, он соображает, что надо бы отпустить одну обратно. Дрожащими руками выплескивает одну рыбку в ведро. И сжав зубы, собирается выйти за дверь. Так ли необходимо бежать и в обратную сторону? Он не видит никаких знаков, которые однозначно говорили бы в пользу именно такого способа передвижения. Ему в голову лезут образы смелых и героических людей: альпинистов, врачей, бесплатно работающих в горячих точках, подростков, бросивших школу ради создания семьи или вступления в Полк самообороны Ольстера. Он никогда не был таким, потому что не было в этом насущной необходимости. И с чего это он так испугался?

Удерживая формочку с рыбкой прямо перед собой, он вышел из сарая и неуклюжей трусцой направился к дому.

Ему стало нехорошо, но он старался не думать об этом, как и о своих измученных легких, представляя себя на месте рыбы. Слава богу, у рыб короткая память – всего три секунды. Раньше помогало. За деревьями он свернул с тропинки и затрусил по мокрому газону. Интересно, сколько времени требуется рыбам, чтобы что-нибудь забыть? Он уже видел дом и террасу. Уильям ужасно себя чувствовал и никак не мог забыть об этом, поскольку он не рыба. Ему нужно остановиться, все, он у цели. Он замедлил бег и перешел на быстрый шаг, согнувшись почти пополам, чтобы под тяжестью собственного тела двигаться вперед. У него болели лодыжки, он задыхался. Хромая, он перешел на медленный шаг.

Господи, почему же так невыносимо тяжело делать добро?

11

Что нас ждет – жестокость и насилие или диалог и мир? «Таймс», 1/11/93




1/11/93 понедельник 15:24

Хелен ФилдингОливия Джоулз, или Пылкое воображение

– Какая разница, во что играть, – сказала Хейзл. – Смысл судьбы в том, что она проявляется даже в мелочах.



– Это несправедливо, я никогда не играл раньше.

– Если нам суждено быть вместе, это не имеет значения.

Благодарности

Генри ухитрился спуститься за Хейзл в самую глубокую часть бассейна, не сводя с нее глаз и не пролив ни капли смертоносного супа.

Я глубоко признательна всем, кто помогал этой книге появиться на свет: тем, кто рассказывал байки и редактировал рукопись, кто оказывал мне практическую поддержку и снабжал меня специальной информацией, в том числе – секретными сведениями о подводных микролокаторах позициирования: Гиллону Айткену, Луи Антону, Крэгу Брауну, Тиму Бартону, Андреасу Карлтону-Смиту, Фионе Карпентер, Жилю Кате, Департаменту ЦРУ по связям с общественностью, Ричарду Коулсу, Мари Кольвэн, Нику Крейну, Урсуле Доил, Гарри Энфилду, семье Филдинг, Кэрри Фишер, Пирсу Флетчеру, Линде Гейз, Джону Герлоффу, Саре Джонс, Подводному Домику Жюля Верна, Кэй Ларго, Эндрю Кидду, Пауле Леей, Хью Майлзу, Джону Миллеру, Майклу Монтерозо, детективу Джо По из Отдела по обезвреживанию бомб Управления полиции Лос-Анджелеса, Марии Рейт, Mua Ричкинд, Колбаске, Лесли Шоу, отелю «Сансет Маркиз», Бет Своффорд, Рассу Уорнеру и тем, кто настолько засекречен, что их имена не могут быть даже обозначены как «Икс».

– Может, вы не верите, что я действительно его выпью?

Я особенно благодарна Джей-Си за то время, которое он мне уделил, обучая меня разным специальным приемам, в том числе – как использовать шариковую ручку вместо пистолета.

– Не волнуйся, – сказала Хейзл. – Спенсер тоже не умеет играть. Теперь все решит провидение.

Но больше всех я благодарю Кевина Каррена за его неоценимый вклад в сочинение этой книги: ее сюжета, персонажей, шуток, идей, за многократное прочтение и редактирование текста, за проверку спеллинга и расстановку знаков препинания – и, главное, за совет, который он мне дал: чтобы написать триллер, не стоит выкладывать все карты в первой же главе – так же быстро, как вы успели об этом подумать.

Хейзл приняла решение, от которого зависит все, что произойдет в ее жизни, начиная с этого момента, как и от любого настоящего решения.



По ее просьбе Спенсер перестал бродить вокруг бассейна и спустился вниз, на дно, где стоял бильярдный стол. С одной стороны стола она положила красный шар, с другой, у черты – белый. Поскольку никто из мужчин не умел играть в бильярд, она придумала самые простые правила. Кто первым загонит красный шар в лузу, тот и победит. Если победит Спенсер, Генри придется уйти. Если Генри – ну что ж, тогда она станет его женой.

Посвящается Кевину

Спенсер открыл рот в изумлении и тут же, опомнившись, сжал губы.



– Что случилось? – спросила его Хейзл. – Ты мне не веришь?

– Нет.

1

– Рациональным путем мы так ничего и не решили, да? Вместо того, чтобы напрячься и принять решение, ты отгораживался от этого, боясь определенности. То, что мы до сих пор вместе, уже можно назвать чудом, так что, может, пора уже начать полагаться на чудеса. Если мы должны быть вместе, если так определено судьбой, здесь и сейчас, то ты, Спенсер, выиграешь.

Лондон

– А если выиграет он?



– Та же самая схема. Он верит, что ему суждено женится на мне. Может, так оно и есть. Если судьба на его стороне, она подаст ему знак, и он победит.

– Оливия!.. Дело в том, что у тебя чересчур пылкое воображение.

– Ну уж... – по голосу Оливии Джоулз было слышно: еще немного – и она взорвется.

– Судьбы же не существует, – сказал Спенсер Хейзл было достаточно лишь взглянуть на него, чтобы убедиться – он сам не верит в то, что сказал. Как и она. Какая-то частичка души, не затронутая двадцатым веком, безнадежно устаревшая, не дает им поверить в это.

Барри Уилкинсон, шеф зарубежного отдела «Sundy Times», откинулся в кресле, стараясь, однако, чтобы брюшко не слишком выпирало, и уставился поверх пижонских очков на тоненькую фигурку разгневанной собеседницы. Слишком уж ты хороша, – добавил он про себя.

Хейзл взяла кий и протянула Генри Мицуи. Он не хотел выпускать из рук кружку с супом. у него вспотели руки, он вцепился в кружку обеими руками. Спенсер подошел к Хейзл и взял кий. Вот он – знак, которого он так долго ждал. Поставив белый шар на одну линию с красным, он закрыл глаз и сказал себе: «Только без паники». Он резко ударил кием, попав в центр белого шара. Шар покатился через стол и стукнул по красному. Красный покатился в дальний правый угол, но вдруг непредсказуемо отклонился от заданной траектории и в лузу не вошел.

– Да?! А как насчет истории с облаком гигантской саранчи – чуть ли не с клыками, – которая якобы вдруг налетела на Эфиопию? Облако саранчи, затмившее солнце?! – поднял бровь Уилкинсон.



– На Судан.

Барри обреченно вздохнул.

Уильям до сих пор не вернулся из сарая, поэтому Грэйс решила заглянуть под полотенце. На цыпочках она подошла к вазе и взялась пальцами за уголок ткани. Ей не верилось, что Триггер может погибнуть, если она просто взглянет на него. Уильям скорее всего ее обманул. И верить ли ей в то, что какой-то незнакомец может ворваться в дом, испортить ей день рождения и отравить ее любимый подарок? Но если подумать, чем она лучше этого китайца – она ведь тоже дала слово драться с любым, кто назовет Ривера Феникса наркоманом. Может, родители правы, что все-таки стоит соблюдать осторожность в любых обстоятельствах. Она отпустила краешек полотенца. В доме зазвонил телефон, но она испугалась и не пошла снимать трубку, хотя уже замерзла на террасе. Чтобы согреться, Грэйс принялась размахивать руками и топать ногами, а потом носиться взад-вперед, заодно тренируясь в убегании. Она подбежала к тому месту, где стояла ваза для фруктов. Кому понадобилось отравлять рыбку, которая не сделала ничего плохого? Почему люди такие?

– Мы оплатили тебе дорогу. В оба конца, заметь! И с чем ты вернулась? С парой кузнечиков, завернутых в полиэтилен?

Ей захотелось в туалет, но вдруг человек в странном свитере уже ждет ее там, чтобы отравить? Она скрестила ноги и сделала пируэт, как балерина. Если Триггер умер, может, произойдет что-нибудь такое же неожиданное, и все опять будет хорошо? Если он все-таки мертв, то это определенно – какой-то судьбоносный знак, указывающий на нечто важное. Ей откроется что-то настоящее в ее теперь уже десять лет, и она достаточно взрослая, чтобы знать правду.

– Но саранча была. Облако саранчи. Кто ж виноват, что поднялся ветер и всю саранчу унесло в сторону Чада? Где она и поджарилась... И, кроме того, я ведь привезла эту историю про животных в зоопарке, умирающих с голоду.

Она решила заглянуть в вазу.

– Оливия! Там был один бородавочник! И по мне, выглядел он вполне упитанным.

– А девушка-фундаменталистка и человек без левой ноги и правой руки? Я ведь уже договорилась с ними об интервью – и тут меня отозвали обратно!

Уильям, наконец, добрался до первой ступени каменной лестницы на террасу. Он шел, согнувшись, с вывалившимся от усталости языком, держа в вытянутой руке синюю формочку. Свободной рукой держался за перила лестницы, поднимаясь к террасе, шаг за шагом, шаг за шагом.

– Да? А как насчет рождения очередного младенца у Пош и Бека[1]? Как насчет этого твоего репортажа для Спутникового канала?

Грэйс потрогала полотенце, взялась за край и стала приподнимать его.

– Это была не самая горячая новость.

Снизу, из-за угла показалась голова Уильяма – он полз на коленях. Он видел, что Грэйс собирается заглянуть в вазу, но так запыхался, что не мог говорить. Вот она сняла полотенце с вазы из-под фруктов. Ваза с водой была пуста, никакой рыбки: и что же за урок она должна из этого извлечь?

– Слава Богу!

Уильям поставил на пол форму для песка, перед глазами – темная пелена. Кажется, к нему подошла Грэйс. Он поднялся, жестом попросил ее отойти, и его вырвало на балюстраду копченой рыбой.

– И я ничего не выдумала!



– Ну да! Просто первые десять секунд ты молчала. Этак недоуменно оглядывалась вокруг. Ветер треплет твои волосы, и вдруг ты выдаешь в камеру: «Малыш еще не родился, но все идет как надо. А теперь мы возвращаемся в студию!»

Генри держал кий в одной руке, а кружку с ядом в другой.

– Но я же не виновата! Ассистент не подал сигнал. Потому что там все время какой-то парень лез в камеру. Представляешь, голое брюхо и надпись: «Дитя королевской любви».

– Тебе придется поставить кружку, – сказала Хейзл. – Ты не сможешь загнать красный шар в лузу одной рукой, если, конечно, это не будет рука провидения.

С тоскливым выражением на лице Барри пробежал пальцем по краю кипы пресс-релизов, лежавших на столе.

– Послушай, зайка...

Генри сомневался. Он не знал, стоит ли делать на это ставку, не будучи уверенным в результате. Конечно, он верит, что Хейзл предназначена ему судьбой, иначе зачем тогда он ударил отца, зачем искал этот дом, зачем так ревновал Хейзл к Спенсеру Келли (лежащему в коме с открытым переломом черепа на железнодорожном полотне)? Если все это не зря, логично предположить, что стоит ему попасть белым шаром по красному, как тот угодит точно в лузу. Думать иначе – не что иное, как трусость, которая может оскорбить и отпугнуть провидение. Он должен действовать смелее и быстрее, чем его соперник. Спенсер ударил и промахнулся, и все-таки что-то мешало ему выпустить из рук кружку и сделать свой удар.

Оливия скривилась. Как-нибудь она обратится к нему: «котик», – интересно, что он на это скажет...

– Откуда я знаю, что вы поступите, как обещали?

– Ты же умеешь писать, ты чертовски наблюдательна, тебе не откажешь в интуиции... Про воображение я и не говорю... Знаешь, в «Sundy Times» все эти качества нужнее для раздела «Стиль жизни», чем для колонки новостей. Особенно, когда речь идет о внештатном сотруднике.

– Ты любишь меня, Генри. Ты же не мог влюбиться в женщину, которая не говорит тебе правду. Дай мне кружку.

– То есть – поверхностность, никаких мыслей?!

– И если я забью шар в лузу, вы за меня выйдете?

– Когда речь идет о стиле, поверхностность – неуместное слово.

– Да, выйду, если красный шар окажется в лузе.

Оливия не удержалась и хмыкнула:

Генри не может позволить себе сомневаться. Он верит, что его с Хейзл связывает не банальный английский флирт. Ведь женщина, которую он любит и на которой намерен жениться (скромно, тихо, в Барбурне, графство Вустер), – совершенно необыкновенная женщина.

– Не верю своим ушам! И это говоришь ты?!

– Как я могу быть уверен?

Барри расхохотался.

– Уверен в чем?

– Слушай, – он выудил из лежавшей перед ним стопки пресс-релиз какой-то косметической фирмы. – Если тебе и впрямь охота куда-нибудь съездить, на следующей неделе в Майами будет банкет с кучей знаменитостей по поводу выпуска каких-то новых духов, что ли... А нет, крема для лица!

– В том, что вы за меня выйдете.

– Банкет с кремом, – поморщилась Оливия.

– Нам был дан знак, Генри. Никто из вас не умеет играть в бильярд, поэтому только судьба может выбрать победителя.

– Там будут Джей-Лo или П. Бинни, или... сейчас найду... Деворе... Кто такая эта чертова Деворе?

– Но почему бильярд? – спросил Спенсер, соображая, как он мог на такое вообще согласиться. А вдруг Генри – чемпион Японии по бильярду? – Какое отношение бильярд имеет к нам?

– Белая рэпперша, она же – модель, она же – актриса.

– Такое же, как и ко всему остальному, или никакого. Смотря как к этому относиться.

– Угу. Так что если ты придумаешь какой-нибудь журнал, который войдет с нами в долю и покроет половину расходов, – вперед, и давай нам материал про этот крем. Устраивает?

– И как ты к этому относишься?

– Ладно, – в голосе Оливии звучало сомнение. – Ну а если в поездке я найду материал для хорошей новостной истории? Вы его возьмете?

– Все на свете имеет отношение ко всему на свете. Даже бильярд. Сейчас очередь Генри.

– Конечно, дорогуша, конечно, – ухмыльнулся Барри.

– И вы обещаете выйти за меня? – задал вопрос Генри.

– У меня не останется выбора.

2

– Нет, пообещайте! Дайте мне слово!

Южное побережье, Майами

– Послушай, Генри, – сказала Хейзл, – если ты попадешь красным шаром в лузу, и после этого я не выйду за тебя замуж, тогда все свои будущие несчастья я буду объяснять тем, что нарушила волю провидения. Я буду жалеть, что не поняла знак свыше. Я говорю очень серьезно. Я решила наконец поверить в то, что мы соединены с чем-то большим, чем мы сами, и что это нечто посылает нам знаки. Называй это как хочешь – Богом, Судьбой, Провидением. И если ты загонишь красный шар в лузу и я выйду за тебя, и мне будет с тобой плохо, я буду утешаться тем, что такова моя судьба, не упрекну тебя и ни о чем не пожалею.



– Вы и правда в это верите?

Холл «Отеля Делано» выглядел так, словно дизайнер помешался на «Алисе в Стране чудес». Все, что попадалось на глаза, было либо слишком большим, либо слишком маленьким, либо не того цвета и не на своем месте. На трехметровом кронштейне над стойкой администратора висел светильник. Муслиновая занавеска, метров двадцать в длину, колыхалась на ветру подле стены, усеянной миниатюрными «утопленными» лампами, рядом стоял биллиардный стол, затянутый бежевым сукном, в центре стола – треугольник из шаров цвета слоновой кости. Смуглый человек, сидевший в пластиковом кресле, по форме напоминавшем унитаз, читал газету. Глянув поверх листа, он увидел, как в холл вошла блондинка с модной стрижкой. Мужчина слегка опустил газету, наблюдая, как она оглядывается вокруг, – на губах усмешка, словно какой-то своей шаловливой мысли, – потом, кивнув, подходит к стойке. На ней джинсы, черный короткий топик, в руке небольшая дорожная сумка из коричневой кожи. Перед собой девушка толкала потрепанный оливковый, с коричневатым отливом, чемодан на колесиках.

– Разве ты другого мнения?

– У Вас такая необыкновенная фамилия. Джевелз. Вы, часом, не бриллиант от Тиффани? – сострил портье.

– Я люблю вас. Я верю, что мы предназначены друг для друга.

– Не совсем. Диктую по буквам: Д-Ж-О-У-Л-З. Единицу измерения энергии знаете? – девушка явно гордилась своей фамилией.

– Тогда отдай мне кружку. И держи кий двумя руками.

– Серьезно? Ну тогда... Пожалуйста... – кивнул портье, протягивая ей ключи. – Я скажу коридорному, чтобы Ваш багаж подняли в номер.



– Не надо. Весь мой багаж при мне, – пожала плечами девушка, направляясь к лифту.

Сегодня первое ноября 1993 года, и где-то в Лондоне, в Тауэр-Хэмлетс или Шепадз-Буш, в Хэмстеде или Баттерси, в Кэмдене или Кенсингтоне, в Чизвике или Найтбридже Спенсеру внезапно открывается ужасная правда жизни: богатые верят в то, что жизнь справедлива. Ему двадцать три года, и он никак не может понять, что он сделал не так, чтобы не заслужить ее.

Смуглый человек проводил взглядом ладную фигурку.

У него в руках поднос с фирменным супом из акульих плавников и бутылкой «Коммандерии», все это он должен отнести к столику, за которым сидят голодные мужчины и женщины. Они очень проголодались во время ежегодного Конгресса продавцов телекоммуникационных услуг, или после торжественного вручения премии «Женщина года», или после слета Ассоциации ветеранов морского флота из эскадры № 8/208. Он ловко обходит близко стоящие столики, поражая сидящих за ними ловкостью движений. Он думает о Рэйчел. Он широко улыбается сидящим за столиком, который обслуживает. Хотя он хочет всех женщин, которых успевает увидеть, своему низменному чувству он находит оправдание в искреннем желании жениться на всех этих женщинах. Это Лондон. И большинство тех его обитательниц, которые не прочь, совсем не привлекательны, а привлекательные – уже замужем.

Оливия испуганно посмотрела на двери лифта, судя по всему, сделанные из гофрированной стали. Они уже почти закрылись, когда коридорный – красавец в белой футболке и шортах – просунул в щель руку и втиснулся в лифт вслед за пассажиркой, настаивая на том, что он просто обязан донести до номера ее багаж – совершенно не смущаясь тем, что его у нее практически не было.

Он несет пустой поднос на кухню мимо столиков, красиво лавируя между колоннами. Ведь он работает не в каком-нибудь баре или ресторане, а в арт-кафе. Когда арт-кафе переполнено важными и влиятельными людьми, как, например, сегодня, ему совсем не кажется глупым делить время пополам на сегодня и завтра. Ведь его могут заметить. Кто угодно и когда угодно.

Комната оказалась навязчиво белой: белый потолок, белые стены, белые простыни, белый стол, белые кресло и табуретка, белая подзорная труба, нацеленная в окно, закрытое белыми же жалюзи. Недвусмысленно готовый на все, парнишка в белом поднял жалюзи, распахнул окно – и замешанный на аквамариновой сини и запахе топлива блюз Майами Бич ворвался в комнату – будто маленькая синяя картина маслом, помещенная в широченную белую раму.

Высокий господин за столиком в углу просит его подойти. Это лорд О\'Брайен Уэлсби, он вкладывает деньги в кинопроизводство.

– Н-да... Больница, да и только! – пробормотала Оливия.

– Присаживайтесь, – говорит лорд Уэлсби, указывая на свободный стул.

– Ну, мэм, надеюсь, у нас все-таки поуютней! Что привело Вас в Майами?

– Я не могу. Я на работе.

Его кожа – не кожа, а реклама молодости: нежная, как персик, блестящая, словно у плода, выращенного в теплице на витаминной подкормке.

– Будьте разумным мальчиком и сядьте. Если подойдет менеджер, я ему все объясню.

– Так... Как всех, – пожала она плечами. Потом подошла к окну и принялась разглядывать пейзаж: вдоль пляжа вытянулись ряды зонтиков, бездельники поджаривались на белом песке. Пастельного цвета павильончики спасательных станций, нереально синее море, исчерченное яхточками и зависшими на волнах серфингистами, на горизонте – цепочка пароходов, ползущих друг за другом, как утята в механическом тире. «Ого... А это еще что?!» Один из кораблей был втрое больше остальных: несуразная громадина – будто в стаю уток вклинился пеликан.

– Это? Это же «ОкеанОтель», – в голосе юнца звучала такая гордость собственника, словно он сам был владельцем этой махины, и не только ее, но и Майами, и океана. – Настоящий большой отель, только – плавучий. Так вы здесь по делам, или?..

Спенсер садится. Уэлсби отодвигает приборы в сторону, подается вперед и, сцепив пальцы, произносит:

– Значит, его уже спустили на воду? – задумчиво спросила она, пропуская мимо ушей навязчивое любопытство мальчишки.

– Я хочу сделать вам одно предложение.

– Ну. Как видите.

Поскольку Спенсер – актер, он считает себя намного более значимым, чем любой из бизнесменов, будь это генеральный директор «Офгаза», финансовый директор «Сега-Европа» или управляющий Английского Банка. Лорд О\'Брайен сколотил состояние, спекулируя недвижимостью, играя на бирже и вытащив из долговой ямы компанию, которая производит товары для отдыха. Но важно другое: этот господин вкладывает деньги в киноиндустрию. Спенсер ждал этого момента с самого первого своего дня в Лондоне. Очень даже вовремя, ему необходимо срочно разобраться со своими банковскими делами. Проще говоря, ему страшно нужны деньги. Поначалу он собирался снять комнату в пристройке к дому в Уимблдон-Виллидж за 85 фунтов в неделю, но ему отказали в пользу девушки свободной профессии. Теперь он вынужден снимать студию в Марбл-Арч, или в Уондсворте, или в Ламберте и платить при этом 110 фунтов в неделю, что для зарплаты официанта слишком дорого.

– Я-то думала, он существует только на бумаге...

Сознательно доверив провидению организацию бесконечной череды его прослушиваний, он почему-то все еще не получил предложения сыграть ту самую роль, которая сделает его звездой. Ему так и не предложили сняться ни в одном из фильмов, которые знаменовали бы собой возрождение английского кинематографа. Он не попал ни «Говардз-Энд», ни в «На исходе дня», ни в «Каменный дождь», ни даже в «В люблю, жду, целую». Телевидение тоже относится к нему со странным пренебрежением, но ему еще непременно предстоит сняться в массовке в «Петарде», «Несчастном случае» или «Карточном доме». Даже детское телевидение обходит его стороной, хотя он вовсе не прячется, а вполне себе сносно существует с «Околдуньей», «Звездными любимцами» и «Балбесом и Барсуком». По правде говоря, он уже начинает сомневаться, что когда-нибудь предстанет перед обитателями всех тех местечек, где ему доводилось жить, богатым и знаменитым, а потому – недосягаемым для упреков.

– Нет, мэм. Это его первый рейс. В Майами он четыре дня простоит на рейде, а потом...

Пожалуй, он все-таки отвлечется от работы и выслушает предложения лорда О\'Брайена Уэлсби, который инвестирует большие средства в кино.

– Этакий дом для тех, у кого жизнь – один сплошной круиз: Гран-При в Монако, потом теннисный турнир в Австралии и т.д., а в промежутке вылазка на вертолете, чтобы прикупить парочку полотен Пикассо и сходить к зубному?

– У меня есть недвижимость, которая простаивает, там никто не живет, – говорит он. – Я бы хотел, чтобы кто-нибудь присматривал за ней какое-то время.

– Вроде того.

Один из коллег Спенсера, который тоже не может попасть на детское телевидение, но зато уже был с шумом уволен из «Балбеса и Барсука» за «расхождение во взглядах», злобно смотрит на Спенсера. Спенсер поднимает брови, как бы собираясь сказать: «О, это всего лишь полнометражный фильм».

– Хм. Из этого мог бы получиться неплохой сюжет для статьи.

– Речь пойдет не о кино, не так ли? – спрашивает он.

– Так вы журналистка?

– Нет. Не о кино.

– Ага, – самодовольно кивнула она, гордясь статусом, в котором здесь пребывала: чуть ли не иностранный корреспондент. Об осторожности было начисто забыто.

– Тогда я сомневаюсь, что смогу вам помочь, – отвечает Спенсер.

– Вот это да! И на кого Вы работаете?

– Я наблюдал за вами, – говорит Уэлсби. – Вы показались мне человеком, который был бы рад пожить спокойной и тихой жизнью.

– «Sundy Times» и журнал «Elan», – она наградила его безмятежной улыбкой.

Спенсер поигрывает вилкой и думает, что это как раз то, от чего он сбежал в Лондон. Ему не нужны покой и тишина. Ему нужен завтрашний день, полный всего, чего ему не хватает сегодня; не зря же говорят, что завтра все будет хорошо. По крайней мере, в газетных объявлениях. Каждый день в той или иной форме ему обещают, что завтра будет лучше, чем сегодня, потому что завтра его ждет «пежо-405», или костюм от «Симпсона», или уникальное произведение искусства. Сегодня же он, как большинство людей, пребывает в привычной неудовлетворенности и мучается от невозможности попасть в завтра.

– Здорово! А я тоже пишу. А здесь Вы о чем будете писать?

– Вам не придется платить за аренду, – говорит О\'Брайен Уэлсби. – Вы будете лишь присматривать за моим братом, но только до тех пор, пока я не найду покупателя.

– Как всегда. Обо всем понемножку.

– Ладно. Если что понадобится – позвоните. Меня зовут Курт. Чем еще я могу быть Вам полезен?..

Уэлсби дает ему шанс хотеть меньшего, только необходимого и до абсурда возможного, например: еды, крыши над головой, билета в библиотеку. А там, глядишь, мир сожмется до размеров этих скромных желаний. Маленького твердого шарика идеальной формы, состоящего из осуществленных желаний. Пусть он будет маленьким, зато идеальным по форме.

– Ну вот ты и проговорился... – едва не произнесла вслух Оливия. Однако вместо этого сунула ему пятидолларовую бумажку и с удовлетворением проводила взглядом его обтянутый белыми шортами зад, исчезающий в дверях.

– Вы сможете и дальше ходить на прослушивания.

Оливия Джоулз любила жить в гостиницах. Причин тому было несколько.

1. Когда входишь в гостиничный номер, у тебя нет прошлого. Ты начинаешь все с чистого листа.

– А почему вы выбрали меня?

2. Жизнь в гостинице проста, как в буддийском монастыре: пустой шкаф для платья, пустое пространство для жилья. Никакого мусора, никакого шмотья – ничего из тех омерзительных тряпок, что надеть противно, а выкинуть жалко. Ни папок с бумагами, ни поддона, на котором валяются протекшие ручки и записки с прилипшей к ним жвачкой. Ни-че-го.

– А почему нет?

3. Гостиницы анонимны.

– Вы думаете, что из меня актера не выйдет, поэтому?

4. Гостиницы радуют глаз – если только их правильно выбирать: а Оливия, часами (а порой и днями) прокопавшись в «сети», всегда выбирала правильно. Это храмы, где поклоняются роскоши или простоте, уюту или модному дизайну.

– Решайте сами, Спенсер.