— Замри! — отрывисто приказал волшебник. — Эх… Хорошо вас стали учить. Еще никто из Старой гильдии не подбирался ко мне так близко. Сюда!

Гинас пополз к волшебнику. На полпути беднягу стошнило. Он корчился и выл, не в силах двинуться с места. Брезгливо морщась, Март присел рядом с наемником и наложил руки на истерзанный в ошметья бок. Вой пошел на убыль, сменяясь всхлипываниями и неразборчивым бормотанием.

— Пес был, псом и остался… Ну, что ты здесь? Говори!

Гинас не мог вымолвить ни слова. Его трясло. В Старой гильдии учат терпеть боль, но раны, нанесенные волшебником, — иные. От них не спасает закалка.

— Говори. Слушаю тебя.

— Сель! Сель, господин!..

— Что Сель?

— Т-ты… уже сколько лет… Забери-и!!! Забери ее!!!

Волшебник рывком поднял убийцу за шиворот:

— Нет.

Губы Гинаса жалко кривились. В этот миг он напоминал марионетку-пьеро, висящую на стене.

— Забери ее… — шептал он. — Зачем тебе?.. Ты натравил на нас Бубонную Сель… зачем?.. Ты хочешь денег? Власти? Мы дадим. Только отзови!

— Друг мой, — Мартиллон бережно усадил Гинаса в свое кресло. — Если бы все решалось так просто… Для тебя я разбойник. Нет, хуже… Извращенный безумец, который в страданиях людей находит удовольствие. Ты считаешь, что я создал Бубонную Сель и напустил ее на Лонот?

Гинас молчал, но по глазам его было видно, что именно так он и думает. Мартиллон принялся в задумчивости расхаживать по кабинету:

— Я люблю Лонот. Моя жена родом из Лонота. Как я могу ненавидеть эту землю?.. Все проще, Гинас, все проще. Я не властен над Селью. Она — часть меня.

Губы юноши с трудом разлепились.

— И поэтому ты прячешься?.. Но что, если Сель настигнет тебя? Тебя или Майеттин?

— Фанатик Гинас… Чистый и светлый. Ты пришел бороться со злом, ищешь его повсюду. Пойми наконец: Сель бежит из этого замка! Больше я ничего не скажу. Проваливай. Чтоб я тебя не видел.

— Все равно убью! — всхлипнул Гинас.

— Брысь.

Убийца сполз с кресла и исчез в тенях. Март задумчиво смотрел ему вслед.

…Волшебник — это не просто сильный человек. Он — перекресток. Но в Мартиллоне больше нечему было перекрещиваться. За стенами замка расстилалась Бубонная Сель. Солнечный зайчик прыгал по полу кухни.

— Госпожа Май… еттин?

Майка вздрогнула, выныривая из грез. Гинас?.. Сколько времени прошло? Дрова успели прогореть, наполнив печь мерцающими алыми рубинами. В детстве Майке читали сказку о Джерке, который кормил углями великана. С тех пор угли связывались для нее с роскошным, но опасным угощением.

— Гинас? Что вы здесь делаете?

— У меня пошла кровь носом. Вот, — убийца показал залитую темным ладонь. — Искал, чем вытереть. И, кажется, залил весь коридор.

— Пойдемте, Гинас. — Она тронула юношу за плечо. — В одной из кладовых заперт флорентийский фонтан. Или же поищем море.

— Ваше жилище… — неуверенно начал Гинас. — Оно похоже на отражение свечи в бриллианте.

Майка вздохнула. Позер, тщеславец… Да еще и поэт с претензиями на романтику. Одним словом, мальчишка. Что с него взять? По лицу хозяйки Гинас понял, что сказал не то. Но упрямство не давало ему отступить.

— Огоньков много, а на самом деле это все та же свеча. Просто с разных сторон. И каждое отражение — дверь. А если бриллиант повернуть, они прыгают. Крутятся, обманывают. Ну, в общем, пути не сыскать, — неловко закончил он.

— Двери, свечи… Так это вы ночью бродите по дому? Спать не даете?

— Да. Я же наемный убийца. В смысле — шпион. — Он понурился: — Меня так учили. Извините…

Майка отперла дверь кладовой и подвела его к фонтану. Смочив носовой платок, она принялась оттирать кровь.

— И что же вы разнюхали, господин шпион? Какие тайны?

Гинас обиженно насупился:

— Вы не воспринимаете меня всерьез.

— Отчего же. Воспринимаю. Вы хотите убить Марта. Человека, которого я люблю.

— Он не человек. Только не в этом дело. Вы думаете, я тщеславец, да?.. А ваш муж считает меня фанатиком.

— Он прав.

— Нет! Просто мне очень нужно спасти… одного человека. Понимаете?..

— Человека?

— Ну-у… — Даже в полумраке было видно, как Гинас покраснел. — Девушку… Ее зовут Дженни. — И он заговорил быстро-быстро, словно опасаясь, что его перебьют: — Она больна. Чума пришла в город. Когда я уходил, уже были пятна… А я не мог. Ведь если рядом — она умрет. А так — есть шанс помочь, да?..

Речь звучала сбивчиво, но Майка поняла с полуслова.

— Почему вы сразу не рассказали нам? — спросила она.

— А что именно? «Господин Мартиллон, с того мига, как вы поселились в Лоноте, нашу землю преследуют несчастья. Скверна расползается от вашего дома. Покиньте эти места, исчадие ада, а лучше — умрите!»

— Сколько вам лет, Гинас?

— Девятнадцать. Вы не увиливайте. То, что я до сих пор не впал в отчаяние, — это от надежды. Я должен спасти Дженни. Мою невесту. — Последние слова прозвучали несколько неуверенно.

— Март не виноват. Я его знаю.

Гинас упал на колени. Схватил руку хозяйки и прижал к сердцу:

— Помогите мне, госпожа Майеттин! Я не потребую ничего дурного. Вам надо лишь открыть некоторые двери и заглянуть туда. А потом — сделать выбор. Самой. Согласны?

— Встаньте немедленно! — всполошилась Майка.

— Но вы согласны?

— Да, да, ради бога!

— Обещаете?!

— Да. Что вы хотите от меня?

Гинас поднялся. В голосе его звучало торжество:

— Благодарю вас, госпожа Майеттин. Скажите: все мои прогулки по замку заканчивались возле одной лестницы. Очень пыльной. Знаете такую?

— Это лестница в мои покои. Только я там давно не была.

— Почему?

Вопрос поставил Майку в тупик. Действительно, почему?..

— Я думаю, там что-то спрятано, — продолжал Гинас. — Что-то, чего вы боитесь.

— Вот глупости! Просто мне там не нравится. И все.

— Тогда давайте заглянем?

Майка прокляла миг, когда согласилась помочь настырному юнцу.

Когда же Майка познакомилась с Мартиллоном? Подобно многим женщинам, она помнила все даты. Точно знала, что встреча их случилась в четверг, но вот сопутствующие события… Они почему-то вылетели из головы.

Слухи о Мартиллоне ходили разные. Рассказывали, что в подвалах его замка полно тюрем, склепов, пыточных лабораторий. Еще говаривали, будто он любит обольщать молоденьких девушек и жениться на них. В конце концов новоиспеченные жены погибали страшной смертью, а тела их оказывались в потайной комнатке.

Эти россказни Майку смешили. Нужно совершенно не знать Марта, чтобы выдумать такое. Обольстить, потом жениться… Март никогда не любил сложностей. Девять лет терпеть несносный Майкин характер, чтобы потом убить, а труп присоединить к коллекции, — это надо не злодеем быть, а дураком.

Нескончаемой лентой вилась под ногами лестница. Пыхтел за спиной Гинас. Майка не заметила, как впала в тупое оцепенение. Мысль заглянуть в комнату, где она не появлялась почти полгода, казалась ей отвратительной. Ну что там может быть хорошего — в пыли и запустении?..

Радужный зайчик скользнул по стене и прыгнул ей на плечо. Что-то в нем было от Марта — теплое, ласковое. «Помоги нам, — шепнула Майка. — Мы ужасно запутались. Помоги, прошу тебя!»

— Вот дверь, — сказал Гинас. — Откройте, пожалуйста.

Ключ не хотел проворачиваться. Майка надеялась, что дверь не удастся открыть и они вернутся, но Гинас оказался упорным малым. Дверь поддалась и с недовольным скрипом пошла в сторону.

— Пожалуйста, господин ищейка, — Майка посторонилась, пропуская убийцу. — Вынюхивайте.

— Может… мы того… вместе?.. — испуганно предложил он. — Все-таки это вы… Ваша…

Жалкий вид убийцы искупал все Майкины мучения, и она смилостивилась:

— Хорошо. Вместе, так вместе.

Взявшись за руки, словно Гензель и Гретель, они вошли внутрь. В комнате царило запустение. Мебель покосилась. На покрывалах белыми кругами цвела плесень. Гинас не скрывал своего разочарования. Он открыл все шкафы, заглянул под кровать. Ничего… Только пыль и грязь, но это же не преступление, верно?..

— Как душно здесь. Открою-ка я окно.

Рама разбухла от сырости и не поддавалась. Гинасу пришлось повозиться. Наконец воспаленный воздух ворвался в комнату. Запахло морошкой, гнилым мхом и помертвелой змеиной кожей.

— Проклятая Сель… И здесь от нее покоя нет, — поморщился он. — Ну что, госпожа… — начал он и осекся. Лицо Майки было белым, как бумага. Губы тряслись.

— Что с вами?

— Т-там… там… — она в ужасе указывала в туман.

— Вот оно что… — протянул он. — В доме нет окон… Лишь ставни и витражи. Вы никогда не выглядываете наружу. — Он схватил девушку за руку и дернул к окну: — Так смотрите! Смотрите же!.. Это она — Сель! Ну?

Волокнистый туман плыл над проклятой землей. В нем тонули тени мертвых деревьев, да где-то старушечьим голосом смеялась ночная птица. Бубонная Сель.

— Раньше она была меньше. Человек мог перейти ее — и остаться живым. А теперь… Меня превратили в пса… Иначе — смерть. Но что такое? Вы закрываете глаза?!

— Я… я не могу!.. Прошу вас! — По щекам Майки текли слезы. — Что угодно!.. уйдем!..

— Хорошо, — неожиданно легко согласился Гинас. — Я разрешаю вам не смотреть. Но взамен обещайте другое…

— Да! да!

— …мы откроем еще одну дверь, которую я вам укажу. Только одну.

Мытарства Майки продолжались. Малодушие влекло за собой все новые испытания. На этот раз юноша повел ее знакомым коридором. Тем, куда она когда-то поленилась заглянуть.

В кладовые.

— У вас должны быть ключи. И среди них один запретный.

— У Марта нет от меня секретов, — беспомощно улыбнулась девушка.

— Ничего. Значит, найду так. По запаху.

Он решительно зашагал вперед. Майка семенила следом.

— Сражаться с Мартиллоном ушло немало народу, — не оборачиваясь, говорил юноша. — Рыцари, авантюристы, мастера Старой гильдии. А вокруг замка — ни могилы. Я думаю, они все здесь.

Майка резко остановилась:

— В кладовке? Да вы с ума сошли!

— Вы обещали. Помните.

— Да открою, открою я вашу дверь. Вот глупость-то!.. Какая?.. Эта?..

Запах, с самого утра преследовавший Майку, усилился. Вряд ли его можно было назвать благоуханием, но ничего опасного в нем не было. Запах старых тряпок, металла и соли. Хотя нет. Он лишь притворяется безвредным, поняла Майка. На самом деле он скрывает что-то еще…

Когда она подошла к указанной двери, вся ее решимость куда-то улетучилась.

— Почему вы распоряжаетесь? — жалобно спросила она. — Ведь хозяйка здесь я.

— Нет. Вы слепы. Вы не хозяйка своим страхам. А распоряжаюсь я потому, что от этого зависят жизни. Ваша. Дженни. Моя. Открывайте!

Замок щелкнул. Майка стояла, нерешительно держась за ручку. Отчего она медлит?.. Когда-то ей самой хотелось осмотреть кладовые.

Ну же! Ну!

Она бессильно привалилась к двери спиной:

— Я не могу.

— Так. Хорошо. Не можете. Что дальше?

«Как он похож на Марта, — подумалось ей. — Та же насмешка в голосе. Тот же прищур. Мальчишеский. Упрямый».

— Не смейте со мною так разговаривать. Я не стану открывать.

— Станете. Вы обещали. Откройте дверь!

О последующих минутах Майка не могла вспомнить без стыда. Принцесса Лонота, жена великого волшебника устроила истерику. Обычную бабскую истерику — со слезами, дрыганьем ногами, воем и причитаниями. Гинас по молодости лет не знал, что делают в таких случаях. Бить Майку по щекам он постеснялся, а других способов ему не рассказывали.

К счастью, Майеттин быстро оправилась.

— Хорошо, — хриплым голосом сказала она. — Я открою… Подождите… Еще немного. Дайте воды. Мне надо прийти в себя!!!

Истерика грозила начаться вновь. Гинас торопливо сорвал с пояса фляжку. С ней он не расставался ни на минуту, памятуя, что все свое следует носить с собой.

— Вот. Пейте.

Клацая зубами по горлышку, Майка жадно отхлебнула. Горло обожгло огнем.

— Сумасшедший… Это же ром! Муж вам голову оторвет! Нет!.. не отбирайте!..

Стиснув зубы и зажмурившись, Майка рванула дверь на себя.

Запах усилился. Ощущение присутствия Марта — тоже. Казалось, волшебник стоит у нее за спиной, и от его дыхания шевелятся волоски на затылке. Майка с трудом подавила желание оглянуться.

— Вот и все, — криво усмехнулась она. — Старые плащи. Шляпы. Что дальше, господин Гинас? Эй!.. Отчего у вас такое лицо? На что вы смотрите? Вы меня разыгрываете?..

Гинас закрыл глаза. На лбу выступила испарина.

— Вы что же, — пробормотал он, — ничего не видите?.. Там… за дверью….

— Да что я должна увидеть? Что?! Старые тряпки?

— Пойдемте отсюда. Скорее!

Гинаса мутило. Колени мелко дрожали, желудок подкатил к горлу. Стук сердца отдавался в ушах. Только бы не вырвало…

— Вы мерзавец! Мужа нет дома, а вы…

— Он дома.

— Что?

— Пойдемте, я покажу его. Март сказал вам, что уехал. На самом деле он сидит в своем кабинете. И еще…

— Что?

— Не пугайтесь. Но там вы увидите его истинное лицо.

Что-то сломалось в Майке. Она безропотно спускалась по бесконечной лестнице вслед за убийцей. Кабинет Мартиллона располагался глубоко под землей. Март говорил, что там его ничто не отвлекает. Запретным это место никогда не было, и Майка не раз заглядывала туда. Но со временем она стала делать это все реже и реже. Ведь если мужу не нравится, зачем дразнить его?

Когда Гинас взялся за ручку, она не стала отворачиваться и прятать взгляд. Сегодня — день открытых дверей. Пусть в этом замке больше не останется тайн. Дверь распахнулась, и Майка решительно шагнула вперед.

Никаких ужасов в кабинете не было. Ни скелетов, ни заспиртованных младенцев и карликов-уродов. Стол, шкаф с книгами, кресло. В кресле спал Март. Лицо его было бледным и измученным.

— Осторожно, это зеркало! — крикнул Гинас.

— Сам ты зеркало… — устало огрызнулась она, подходя к креслу. Поправила голову мужа, чтобы подлокотник не врезался в щеку. Бедный… Здесь так неудобно спать. И след на щеке останется. Надо бы снять балахон с вешалки, подложить.

Глаза Мартиллона открылись. От неожиданности Майка вскрикнула.

— А. Ты здесь. Хорошо. — Волшебник заворочался, ища удобное положение. — А мне сон снился, Майка. Дурной…

— Это все Сель. Хочешь, я посижу с тобой? Положишь мне голову на колени, тебе будет удобно. — И тихо добавила: — Знаешь… У Гинаса есть невеста.

Март прикрыл глаза:

— Знаю… Я все-таки волшебник. Значит, Бубонная Сель добралась до города…

Убийца торопливо подошел к нему:

— Господин волшебник… Я понимаю, что все так… — он сглотнул, — …неудачно получилось. Но…

— Мальчишка. Щенок. Глупец, — без всякого выражения произнес волшебник. — Делай то, зачем пришел. Ну же! Все?.. Нет?.. Спекся?

Он принялся открывать ящики стола. Один, другой, третий… Наконец достал хрустальный шар. Небрежное движение — и хрусталь наполнился огнем и движением. Отблеск пожаров, грязные балахоны мортусов… Мелькнуло лицо девушки — бледное, в чумных язвах.

— Ее уже ничто не спасет. Ты можешь только убить чуму. Расправиться с Селью. Ну?!..

— Март, не надо!

Гинас выпрямился:

— Да, господин волшебник! Вы правы. Я… я вновь вызываю вас.

— Вперед! Оружие?

— На ваше усмотрение!

— Хорошо. Тогда — шпаги. Драться будем снаружи. В Бубонной Сели.

Майка зажала рот руками, чтобы не вскрикнуть.

— Прости, любимая, — обернулся к ней Март. — Я обещал тебе сказку. Но не знал, что она получится такой страшной. Заигрался я… Разлакомился. Эх, милая! За хорошую историю и жизнь отдать не жалко. Идем, Гинас. Я болтаю, а тебе каждая секунда дорога.

За дверью, украшенной витражами, начиналась Бубонная Сель. Мили и мили оскверненной земли, земли во власти порчи. Сизый мох, похожий на старушечьи волосы. Кровавые капли ягод. А еще над Селью стелился туман — опаляющий, как лихорадка.

Земля была беременна чумой. Она щедро дарила свои поцелуи живущим на ней людям. Поцелуи эти расцветали на лицах розовыми язвами. Мор ширился. Искаженные животные бродили по Сели, словно насмешка над замыслом Творца.

Майка сжалась в комок, сидя в разноцветной тени витражей. Многие двери открылись перед ней сегодня. Многие, но сил, чтобы открыть последнюю и выйти в Бубонную Сель, не оставалось.

«Господи, — взмолилась она. — Там Март. Он будет драться с этим мальчиком. Я видела его глаза. С такими глазами человек совершает подвиги. Разрушает города, убивает чудовищ… А ведь Март не чудовище, я знаю! Я боюсь за него, Господи! Сделай так, чтобы он вернулся ко мне. Пусть искалеченный, но живой. Молю Тебя!»

Молитва не приносила успокоения. Мысли Майки пошли на новый круг:

«Я ведь чуть-чуть понимаю в волшебстве… Чтобы создать Бубонную Сель, нужно чудовищное напряжение воли. А чтобы удерживать ее, надо о ней постоянно помнить. Пусть он только оглушит его. Ранит. Пусть беспамятство! Я выхожу. Только не убивай Марта! Гинас, молю тебя!»

В памяти Майки отворялись двери. Сама собой вспомнилась их первая встреча с Мартом. За ней последовали другие воспоминания…

…Март всегда был чуточку фанфароном. Гинас верно это подметил. А Майку это возмущало и влекло одновременно. Его насмешливая сила, его презрение к слабакам, особенно тем, которые прикрывают свою беспомощность красивыми словами. Вельможа, вздумавший распускать о Марте грязные слухи, подавился собственным языком. Придворный собиратель сплетен защемил нос в панели подземного хода, подглядывая за волшебником. Нашли беднягу через три месяца, когда смердеть в дворцовых покоях стало совсем нестерпимо. Живя в Лоноте, Март умудрился нажить множество врагов. Двоих он убил на дуэли — в том числе Принца, которого прочили Майке в женихи. Жениха этого она ненавидела всей душой, но, узнав о его смерти, пришла в ужас.

А чего стоили его истории! Они сильно отличались от тех сказок, что с детства читали Майке. Все в них происходило грязнее, грубее и… как-то правдоподобнее, что ли?.. Сердцем Майка чувствовала, что так и должно быть. Золушка, безропотно выполняющая изуверские и бессмысленные приказы мачехи, и Золушка, способная вскружить голову Принцу, — это две разные женщины. Им не ужиться в одном теле. Но чопорное дворцовое воспитание не позволяло Майке признать это.

Тогда-то все и началось. Майка перестала видеть то, чего видеть не следовало. Научилась избавляться от ненужных воспоминаний и мыслей. Скелеты в шкафах притворились парадными камзолами. Те, что не сумели, — покинули замок. В душе Принцессы поселились мир и покой.

Опасные кладовые оставались неисследованными. Мир за порогом замка просто перестал существовать для Майки. Бубонной Сели никогда не было. Но притвориться — не значит стать. Ведь магия — это прежде всего равновесие. Тьмы и безумия в каждом человеке хватит, чтобы затопить мир. В маге — тем более.

— Господи, — прошептала Майка. — Что же я наделала!.. Что я наделала!

Она вскочила. Дверь оказалась заперта. Недолго думая, Майка схватила табурет и врезала им по витражам. Брызнули в разные стороны цветные осколки.

— Ма-а-арт!

Отравленный воздух ударил Майке в лицо. Легкие заполнились свинцом и пеплом. Как Майка выбралась, как бежала по болоту, она не запомнила. Воспоминания вернулись в тот миг, когда из тумана возникли фигуры дуэлянтов. Мальчишка с отчаянными глазами бросался на волшебника, словно мопс на быка.

Выпад. Ремиз. Атака!

— Ма-а-а-а-арт!

Волшебник вздрогнул. Клинок Гинаса скользнул по запястью, наполняя рукав кровью.

— Стойте! — закричала Майка. — Стойте! — Она обхватила Марта, пытаясь защитить его от шпаги убийцы. — Март, прости меня… Это я создала Сель!

Гинас отступил, растерянно опустив шпагу.

— Я не могла принять тебя таким, какой есть. Все злое, неудобное, опасное… Март, я гнала это прочь! Она так и возникла — из отверженного!

Волшебник неловко обнял ее искалеченной рукой. Сила пульсировала в ране, не давая боли завладеть телом.

— Март, я люблю тебя, — торопливо шептала Майка. — Люблю. С Селью, что живет в твоей душе. Только не бросай меня, ладно?.. Мне так плохо без тебя… У тебя есть путешествия. А я одна… в замке… Где никаких тайн и запретных ключей…

Гинас воткнул шпагу в землю. Сорвав с себя рубаху, принялся ожесточенно драть ее на полосы. Какие дураки, прости господи! Кровь же хлещет из раны, а они!..

— Чего стоишь? — махнул ему волшебник. — Сель отступает. Беги. Там Дженни! Ты успеешь, только не медли!

Пряди мха на глазах оживали. Пульсирующий блеск ягод угасал. Бубонная Сель возвращалась туда, откуда пришла, и Мартиллон вновь становился перекрестком. Зло и добро в его душе пришли в равновесие.

Гинас бросил оружие и со всех ног помчался к городу.

ТАЯЩИЕСЯ У ПОРОГА

Сергей Легеза

С глазами синими, как лед…

В детстве служанки наших матерей… так запугивали нас привидениями, колдуньями, домовыми, эльфами, ведьмами, феями, сатирами, Паном, фавнами, силенами, блуждающими огнями, тритонами, кентаврами, карликами, великанами, чертенятами, подкидышами эльфов, злыми духами, Робинами Гудфеллоу и лесовиками, чертовыми телегами, огненными драконами, паком, мальчиком с пальчик, гобгоблинами, скелетами, перевертышами и всякими другими пугалами, что мы боимся собственной тени. Реджинальд Скотт
Лета я не люблю. Летом ночи короткие, а дни — длинные. И погода слишком жаркая. Правда, Томми всегда говорит, что летом зато луна и звезды, но это все равно. Мне больше нравится весна. Особенно когда приходит май, а Томми берет меня на холм. То есть — брал. Наверное, так правильней говорить. Папа, когда я все ему открыл, сказал, что Томми больше не придет. И доктор так говорил — перед тем, что мы с Томми… Ну, перед тем, что мы сделали.

Мне не очень верится, но ведь Томми и правда не приходит. Очень давно не приходит. С той самой ночи.

Вообще, папа с мамой, когда узнали о Томми, — очень расстроились. Даже непонятно почему. Он ведь ничего плохого не делает. Разве что шалит иногда. Но ведь и я порой поступаю так же. Но меня просто ругают, и все. А вот когда они узнали о Томми…

Обычно мы с ним играем на улице. Или у меня, в детской. Томми появляется и говорит: давай играть. И мы тогда играем. Он вообще появляется очень неожиданно. Даже испугаться можно, если не знаешь. А ему просто скучно. Так мне кажется. А когда кому-то скучно, то лучше всего сыграть в салочки. Или в прятки. Или просто в солдатики: мне папа на прошлое Рождество подарил большую коробку оловянных солдат Его Величества. Настоящая армия: офицеры, пехотинцы с ружьями, пластуны… Там даже знаменосец и трубач есть. Иногда мы с Томми ими играем. То в зулуса Чаку, то в Цезаря. В Цезаря — это Томми предложил. Хотя вообще он этих римлян как будто недолюбливает. Не за что, говорит. Приплыли на остров, привезли своего… Не помню, как он говорил. Что-то с епископами связано. Ну, с их шапками. Только тогда ж епископов еще, по-моему, не было, тогда же все еще язычниками оставались. Кажется, так.

Поэтому Томми всегда за армию Его Величества старается играть. Он мне однажды даже показал, как надо устраивать засаду на римлян. Я потом у господина Кроуширда, моего учителя, спрашивал. А тот говорит, что именно так в древности и поступали. Только давно очень, еще до того, как Боженька родился. А еще он спросил, откуда я все это знаю. А я ответил, что смотрел в книгах у папы, в библиотеке. Не знаю, поверил ли господин Кроуширд, но папе он рассказал. А папа мне ничего не сказал, но тома по истории начал ставить на самую высокую полку. Как будто я совсем маленький и не смогу взобраться по лесенке. Только мне это совсем не надо — мне и Томми много чего рассказывает. То есть — рассказывал.

А потом однажды — в начале лета — родители сидели внизу, в гостиной. А я прошел в папин кабинет. В общем-то, этого мне делать не разрешали. Так, чтобы самому. Там, в кабинете, у папы коллекция всякого оружия, и они с мамой боятся, что я могу пораниться. Но мне очень хотелось посмотреть на настоящие рыцарские доспехи: папе как раз доставили их из Франции. А с замком меня Томми научил управляться. Это легко сделать: надо лишь захотеть.

И только я вошел в кабинет, как появился Томми. Появился и замер. Даже рот раскрыл, как мне показалось. Наверное, никогда ничего похожего на папин кабинет не видел. То есть это я тогда так подумал. Потом-то ясно стало, что он просто оружия испугался — он, Томми, вообще сталь и железо недолюбливает. А у папы — две стены им завешаны.

И вот Томми появился и замер. Рот раскрыт, курточка зеленая измята, ноги босые. Постоял, огляделся исподлобья, потом примерился — и хвать за один из мечей. Папа потом говорил, что меч этот не из стали, а из бронзы; старые люди только такими и сражались. Я, конечно, сказал Томми, чтобы он оружие не трогал. Только он внимания как будто и не обратил. Стоит: глаза выкатил, волосы рыжие встопорщены, в руках меч. А потом что-то такое он сказал… Вроде как и на нашем языке, а непонятно. Я еще спросил: что, мол, говоришь? А Томми развернулся и, ни слова не ответив, прыгнул через всю комнату в угол. Там как раз те самые доспехи и стояли: будто человек у стены примостился. Томми к ним как подскочит — и мечом по шлему. Доспехи ка-ак звякнули! Шлем раскололся, панцирь с веревочек сорвало и об пол шмякнуло. А Томми — сразу пропал. Я меч подобрал, смотрю на доспехи, а тут двери открываются, и на пороге папа с мамой.

Я им, конечно, все честно рассказал: что это не я, а Томми сделал. Ударил мечом и опять исчез. Только мама с папой мне, кажется, не поверили. Папа и вообще сказал, что лгать грешно и что все лжецы в аду лижут раскаленные сковородки, но я понял, что он меня просто пугает. Потому что папа, думаю, в боженьку не верит. Мама верит, а папа — нет. Они с мамой иногда даже спорят об этом. Папа тогда обижается и запирается надолго у себя в кабинете. А мама сажает меня рядышком и рассказывает что-нибудь интересное и поучительное. Иногда о том, как они с папой путешествовали в молодости, — о Европе рассказывает, о Трансильвании. Это страна такая неподалеку от турков. Правда, о Трансильвании мама всего раз или два рассказывала, да и то — очень быстро замолкала. Сидит и молчит. Смотрит только вдаль, словно вспоминает что-то. Далекое и необычное. А папа вообще о Трансильвании ни разу не говорил. Я его однажды спросил даже — что это за страна такая, о которой мама говорила. А он ничего не ответил, только побледнел и сразу в кабинет ушел. Переживал, наверное, очень.

Вот и когда я им о Томми рассказал, а папа мне о сковородках в аду напомнил, они потом, вечером, долго разговаривали. Я даже подумал сначала, что ссорятся. Они у меня нечасто ссорятся. Думаю, они друг друга слишком любят, чтобы ругаться. Мама к тому же говорит, что воспитанные люди стараются не проявлять дурных чувств. Но не знаю: когда, например, Томми сердится — мне всегда видно. Хотя, может, Томми не воспитанный? У него, может, и родителей вовсе нету. Это трудно, наверное, жить без родителей. Я бы не смог, точно. Как только Томми не скучает по маме с папой? Я, например, очень бы скучал. Вот и когда они разговаривали, а я думал — ссорятся, мне стало не по себе. Словно бы я остался совсем-совсем один на целом свете.

Я тогда вышел из своей комнаты и сел на лестнице. Вечером там темно, и мама с папой меня не заметили. Они внизу сидели, у камина, и у мамы лицо было такое несчастное! А папа, казалось, расстроен еще сильнее. Сидит, смотрит перед собой. Но мне понятно было, что хочется ему маму обнять и прижать к себе. Только, наверное, не для того, чтобы утешить или успокоить, но чтобы успокоиться самому. Я знаю, я сам так делаю: обнимаю маму и успокаиваюсь.

А мама сидела очень ровно и была бледная и красивая. «Артур, — сказала она, а я слышал, потому что сидел на лестнице, — Артур, возможно, нам не следует так беспокоиться. В его возрасте дети часто выдумывают себе друзей. Возможно, нам просто надо чаще приглашать Клару с дочерьми или же господина Корни».

Еще чего, подумал я тогда. Дочки тети Клары — Софья и Милли — близняшки-задавашки, и уж с ними играть всяко неинтересно. Солдатиков они не любят, а в куклы мальчики не играют. А Рольф Корни слишком толстый, и однажды, когда приехал к нам со своим папашей, даже застрял между деревьями, когда мы играли в салочки. Я сначала хотел ему рассказать о Томми, но потом передумал. Особенно когда он испугался лягухи в пруду. Если уж он боится лягухи, то Томми Рольф напугался бы и вовсе до смерти.

Но папа, видно, думал по-другому, чем я.

«Возможно, — сказал он. — Возможно. Но не стоит ли обратиться к Абрахаму?»

Мама побледнела, да так сразу и так сильно, что мне и самому сделалось страшно. О профессоре, об Абрахаме, старинном друге папы и мамы, они говорили редко. А когда говорили, то в голосе у папы слышалась тоска, а у мамы — страх. Вот как сейчас.

Сам я профессора не видел ни разу, хотя знаю, что, пока я был маленьким, он навещал нас довольно часто. А сейчас — только обменивается с папой письмами. Я знаю, потому, что профессор живет в Голландии, а прочитать, откуда пришло письмо, я, конечно, сумею.

Почему-то он мне всегда представлялся толстячком-коротышкой. Как доктор Флэгри, только мрачным — не даром же его мама боится. Доктор Флэгри — тот веселый. Порой он заезжает к нам, и мама поит его чаем. А папа иногда — коньяком. Когда я болел — позапрошлой осенью, как раз перед тем, как пришел Томми, — доктор Флэгри даже жил у нас пять дней. И потом еще приезжал, раз в неделю. Выслушивал меня трубочкой специальной: не осталось ли внутри болезни.

Так вот, в тот вечер, когда я сидел наверху лестницы, папа предложил написать профессору Абрахаму. Что ответила мама, я не услышал, потому что появился наш дворецкий, Арчибальд Боэн, и спросил, что это я делаю в темноте и на лестнице. Уж не подслушиваю ли? А я ответил, что нет, что просто иду в свою комнату. И пошел. Потому я не услышал, что решили папа с мамой, но, наверное, папа так и не послал письмо профессору. Я так думаю потому, что иначе тот прибыл бы намного раньше.

Позже мама пришла ко мне в комнату и долго сидела у кровати. Я слышал, как она сидит и тихонько-тихонько вздыхает, но сделал вид, что сплю.

А утром папа велел, чтобы возле каждого окна повесили веточку вербены, но зачем — не объяснил. Томми потом спрашивал, для чего мы вербену по всему дому развесили, а я ему ответил, что так папа приказал. Томми ухмыльнулся и ничего не ответил. Только покрутил веточку в руках и положил ее обратно на окно.

Из письма Люси Г.:


«Дорогая Мина, вот уже месяц прошел со времени, как я написала тебе в последний раз, но ответной весточки еще нет. Говорят, расстояния в наши дни сокращаются, но, боюсь, на океанские просторы это не распространяется. После вашего с мужем отъезда в Новую Англию мы идем по жизни все так же размеренно, в ритме, который мог бы убаюкивать, если бы не воспоминания о событиях молодости, что и по сей день не дают покоя ни мне, ни Артуру. Полагаю, что и ты ощущаешь нечто сходное: события, которые мы вместе пережили в те страшные недели и месяцы, не позволяют расслабляться до дня сегодняшнего. Сказать по правде, нынешняя наша жизнь, со всей ее простотой, неторопливостью и сельской обстоятельностью, немало способствует именно успокоению, а не лени и праздности. Все лучше, чем скакать под проливным дождем либо погонять кибитку краем пропасти, следя, как солнце падает за близкие горы, и молясь, подобно Иисусу Навину, чтобы хоть на минуту оно оборотило свой бег!
…В остальном, впрочем, у нас все по-прежнему — в добром смысле этих слов. Разве что наш мальчик в последние месяцы внушает некоторые опасения, но, полагаю, это скорее оттого, что он растет и становится таким же непоседливым, как и Артур в пору своей молодости…»


Потом прошла неделя и вторая, и папа сказал, что скоро будет Иванов день и мы поедем на ярмарку в Гластенбери. Я обрадовался, потому что на ярмарке всегда интересно, только мы нечасто там бываем. Мама опасается шутов и уродов. Не пойму, почему они ее пугают? Мама не слишком любит всякие странности и чудеса. Даже на фокусников косится: однажды она забрала меня прямо с представления. А там так интересно было! Но индийский фокусник ей сильно-сильно не понравился. Мне, конечно, тоже было неприятно смотреть, как он протыкает себя шпагами, но ведь ему ничего от того не было. Даже капли крови не появилось.

И я надеялся, что в этот раз все будет по-другому. Тем более что папа пообещал мне выполнить мою просьбу и сходить со мной в балаган, если тот будет на ярмарке. Уж папа-то фокусников не боится! Он даже на львов охотился в Африке. Правда, давно, в молодости еще.

И вот на следующий день, как папа сказал о ярмарке, все и произошло.

Я играл в саду после завтрака. Сад у нас старый, там даже можно заблудиться, поэтому дальше голубятни я не ухожу. Ну, если один. Если с Томми, то — можно. Томми всегда выведет назад. А иногда и вынесет. Это у него здорово получается: просто берет за руку, и вот уже мы мчимся, словно на лошади. Никто бы не догнал. Ну, разве что паровоз. Но только станет ли Томми гонять наперегонки с паровозом?

Так вот, я играл в саду, а потом решил посмотреть, как чистят коней. На конюшне у нас обычно два конюха: Тим, у него еще шрам на лице, и Джон Маленький. Его так у нас называют, так как он похож на того Джона, что в песенках о Робине-из-Локсли. Большой, сильный и бородатый. А Тим у нас — совсем старый, старше Арчибальда, нашего дворецкого.

Я уже почти подошел к двери, как тут появился Томми. Посмотрел исподлобья. «А что там?» — спрашивает и показывает на конюшню. «Лошади», — говорю. «Пойдем посмотрим», — отвечает. И сразу к дверям пошел. А я за ним. А что оставалось делать? Томми — мой друг, как я его одного оставлю? К тому же Томми часто рассказывал о своих лошадях, и мне было интересно, похожи ли наши — на тех.

Но как оказалось — совсем не похожи. Не успели мы заглянуть в двери, как лошади в конюшне разволновались. Рвутся из загородок, головами мотают. Тим их успокаивает, да куда там! А потом он повернулся к воротам, а там Томми стоит. Ну, получилось так. Он не нарочно. Просто не успел спрятаться. Хотя… Может, и не захотел, не знаю.

Вот только Тим, как его увидел, так посерел и за сердце ухватился. Почему он Томми испугался? Ничего ведь страшного: человек и человек. Рыжий, правда, так что у нас, рыжих мало? А потом Тим присел и сразу же повалился на землю. Я подбежал, пытаюсь поднять его, а тут голос сзади: «Что здесь происходит?»

Оказывается, папа как раз тоже на конюшню собрался. Я ему честно сказал, что мы с Томми пришли на лошадей посмотреть и что Тим упал.

Да только Томми исчез уже.

Из телеграммы Артуру Г.:


«Дорогой друг! Едва получив Ваше сообщение, я тот час же собрался в дорогу. Ждите меня к пятнице. Мальчика пока что лучше держать в отдельной комнате, а окна обрызгивать святой водой.
Ваш Абрахам В.Х.
P.S.: И, заклинаю Вас, обязательно повесьте над дверью крест!»


Из дневника Артура Г.:


«Не могу поверить, однако, похоже, безжалостная судьба вновь нанесла удар, откуда не ждали. Я не чувствовал такого отчаяния с тех пор, как вместе с добрым другом Абрахамом спасал Люси, полагая, что всякие усилия окажутся тщетны — особенно после того, что рассказал профессор. Тогда, слава господу, все обошлось без топора и осинового кола, но страх тех дней не отпускает нас и поныне, хотя профессор и уверяет меня, что чудовище мертво. Джонатан, полагаю, потому и переехал в Новую Англию, чтобы найти успокоение, которое ни он, ни Мина не могли отыскать на Острове.
И вот теперь — новая напасть! Я не склонен паниковать, но поведение Питера совершенно необъяснимо. И ладно бы только необъяснимо: ведь и безо всяких темных сил человек бывает порой охвачен помутнением, что минует так же внезапно, как и приходит. Вот только картина, что предстала перед моим взором на конюшне, не может быть истолкована иначе, чем: беда пришла в наш дом снова…
Питер сейчас находится в своей комнате. Вот уже третий день мы стараемся не выпускать его на улицу и не оставлять без присмотра, но вот только вчера Люси обнаружила его в восточном крыле дома, в то время, как Арчи клянется, что не спускал глаз с двери детской. Мне действительно не по себе от всего, что происходит с сыном, и даже страшно подумать о причинах происходящего. Неужели прошлое никогда не отпустит нас?
На улице слышен шум: похоже, по аллее движется двуколка. Да, это приехал Абрахам, мне хорошо видно, как он спускается на землю и, придерживая чемоданчик, движется ко входу в дом. Похоже, что он успел как раз вовремя!»


Профессор мне не понравился. Так бывает часто: видишь человека, и сразу ясно, добрый он или нет. Так вот, профессор — нисколечко не добрый. И на доктора Флэгри он не похож. Худой, невысокого роста. И глаза… Смотрит на всех, Как на жаб. Он только вошел, а я уже понял, что ничего хорошего не будет.

Он внимательно осмотрел комнату, потом меня, велел задрать голову и долго вглядывался в мою шею. Потом велел снять одежду и заставлял вертеться вправо-влево, чуть дотрагиваясь до плеча и спины. Пальцы у него шершавые и сухие, как змеиная кожа. Мне показалось, что осмотром он остался недоволен.

Потом он начал расспрашивать о всяком-разном. Есть ли у меня друзья, хорошо ли я сплю, все такое. Потом спросил о Томми. Но тут я молчал, ни слова ему не сказал. Томми мне друг, а этому профессору я нисколько не верил. Ведь нельзя предавать друзей, правда?

Профессор попросил меня выпить какой-то жидкости из фляги, которую он привез с собой. Это оказалась простая вода, и я спросил, зачем мне было ее пить. Но он не ответил и только нахмурился.

Наконец он вышел, и тотчас же появился Томми. Я ему сказал, что профессор мне не нравится, а Томми согласился. Я сказал, что хорошо было бы узнать, что профессор говорит маме и папе — он ведь наверняка сейчас отправился к ним!

Томми взял меня за руку, и я услышал приглушенный разговор. Голоса были знакомыми, и я понял, что это говорят мои мама и папа. Был еще и третий голос: наверное, профессора. Звучал он так, будто камешки о камешки терлись. Профессор говорил, что «никаких признаков известных проявлений» он не заметил и что «отклонений в телесной и сверхфизической природе не отмечено». Мне стало смешно от таких слов, и я захихикал. Томми сразу отпустил мою руку, и голоса стихли. Он посмотрел на меня исподлобья, серьезный как всегда, и сказал негромко, что ничего смешного здесь нету. Что он, Томми, чувствует опасность, но что он поможет мне, чего бы это ему ни стоило. Не знаю, что он имел в виду. То есть тогда не знал.

Потом мы немножко поиграли в солдатиков. Томми рассказал мне о битве с саксами, которая произошла давным-давно, после того, как римляне ушли. Я знаю о саксах, потому что мама мне как-то читала о короле Артуре и Мерлине. Я так и сказал Томми, а он усмехнулся и сказал, что ему даже немного жаль, что никакого Круглого Стола не было на самом деле. Что, дескать, быть может, тогда и все остальное пошло бы по-другому. Я так до сих пор и не понял, что он имел в виду.

А потом он сказал, что скоро вернется, и пропал. А ко мне пришли папа с мамой. Мама обняла меня, а папа стоял и смотрел. И вид у него был очень печальный и растерянный. Я спросил, где профессор, и мама ответила, что он ушел расспросить слуг: не видели ли те чего-то необычного.

Потом мама пожелала мне спокойной ночи, дождалась, пока я улягусь в кровать, и вышла вместе с папой.

А я долгое время лежал в темноте и не мог заснуть. Ставни были заперты, но сквозь дырочку в них пробивался свет луны и ложился на стену овальным пятнышком. Словно чье-то лицо. Мне даже показалось, что оно, это лицо, подмигивает мне и строит рожицы. Я рассмеялся и проснулся. Оказывается, я заснул и мне все это приснилось. И тут за дверью я услышал тихие шаги. Они приблизились от лестницы, помедлили перед дверью, словно кто-то не мог решиться, входить ему или нет. Я испугался отчего-то, но шаги раздались снова — на этот раз стихая. Потом заскрипела лестница, и установилась тишина.

Как я заснул в ту ночь — я не помню.

Из записок профессора Абрахама В.Х.:


«..но не все так просто. Боюсь, что, несмотря на перенесенные ранее страдания, пора волнений для Люси и Артура еще не закончилась. Хотя, видит бог, не мне хотелось бы стать тем человеком, кто им такое сообщит, — все же они вдоволь натерпелись в ту пору, вспоминать о которой так тяжело каждому из нас и поныне. Даже Джонатан, смелый Джонатан, что готов был, казалось, прыгнуть в пасть к самому дьяволу, не выдержал в конце концов и уехал в Новую Англию — как понимаю, подальше от треволнений и воспоминаний. И лишь я, похоже, стою нынче на пути у всей потусторонней мерзости, что еще таится в темных уголках нашего мира.
С мальчиком определенно не все в порядке, хотя обычные тесты дают отрицательный результат — и слава Всевышнему! Отбирать его у родителей было бы верхом жестокости, однако, боюсь, что если обстоятельства повернутся так, как, мне кажется, они могут повернуться, это станет единственным выходом. Особенно меня беспокоят рассказы слуг о таинственном спутнике мальчишки, которого некоторые из них видели на территории поместья.
Неужели история повторяется, пусть даже и в столь странной вариации? Но если чудовище живо, кем бы оно ни было, его необходимо уничтожить!»


Канун Иванова дня был солнечным. За завтраком я спросил папу, едем ли мы на ярмарку. Он посмотрел растерянно на профессора и сказал, что, вероятно, стоило бы отложить поездку, пока не прояснятся некоторые обстоятельства. Он так и сказал: «обстоятельства». А я подумал, что, наверное, это связано с профессором, а значит, и с Томми.

Сам профессор весь завтрак просидел очень тихо. Только порой поглядывал на меня исподлобья. Мне даже захотелось показать ему язык, но мама, конечно, рассердилась бы. Потому я вежливо поблагодарил за завтрак и пошел в детскую. Обед мне принесли в комнату, а перед ужином они пришли за мной — папа и профессор. Сказали, что им нужно показать мне кое-что, и повели в через парк к озеру. Там на холме стоит невысокая башенка. Она нежилая после пожара, что случился давным-давно, до моего рождения еще.

Почему-то мне стало тревожно, и я даже попытался сделать то, что Томми называет «отвести глаза». У него здорово получается, и он немного обучил и меня. Раньше я пробовал делать такое только на слугах, однако на профессора, похоже, не подействовало. Даже хуже: он словно почувствовал, что я пытаюсь сделать, и крепко взял меня за руку. Я пожалел, что я — не Томми. Уж тот бы сумел выкрутиться с легкостью.

Оказалось, что в башенке есть одна жилая комнатка. Или, может, и не совсем жилая, но с застеленной тахтой. А на окнах там решетки. Я спросил папу, что мы здесь будем делать, но папа отвел глаза. Тогда я спросил, где мама, но папа мне снова не ответил.

Мне сделалось страшно, я даже чуть не заплакал. Но потом решил, что плакать не стану — что бы ни случилось. А профессор сказал папе, что теперь он хотел бы остаться со мной наедине. А я все-таки заплакал, потому что оставаться с профессором мне совсем не хотелось.

Папа посмотрел на меня и быстро вышел. Я снова спросил профессора, где мама, и тот немного рассеянно ответил, что ее пришлось запереть, чтобы не мешала. И вот тогда мне стало страшно по-настоящему.

Нет, все же по-настоящему мне стало страшно, когда профессор раскрыл свой чемоданчик и стал выкладывать из него разные штучки. Ножи, иглы, какие-то тиски, как у кузнеца Якоба, только совсем маленькие. Несколько длинных свечей, старую книжку и серебряное распятие. Я спросил, что он собирается делать, а он ответил, что хочет освободить мою душу и тело от демонических наваждений. Сказал, что спасет мою душу, даже если ему придется пожертвовать ради того моим телом. Что однажды он уже готов был сделать такое для моей мамы и что только чудо и божье провидение пришли тогда ему на помощь. Что он уповает на мудрость господа, но не даст демонам уловить в сеть невинного ребенка. Он говорил еще много чего, но я понял главное — раз Томми приходит ко мне играть, профессор не отступится, пока не столкнется с Томми нос к носу.

Я залез на тахту, а профессор расставил возле порога и перед окнами высокие зеленые свечки и зажег их. Пахло от них очень сильно, и у меня сразу же закружилась голова. Но я не подал виду и сидел тихо-тихо. Я знал, что все то, что приготовил профессор, нисколько не помешает Томми, если тот решит прийти. Но я не знал, захочет ли Томми приходить. Даже чтобы спасти меня.

Но Томми все-таки пришел.

Место вне времени. Огромная луна висит над близким лесом, и в свете ее вода озера кажется зеркалом, а трава — серебром. На берегу сидят двое: оба невысокого роста, один с белыми волосами, второй — рыжий. Это заметно даже при свете луны.

Они беседуют.

— Почему ты пришел? — спрашивает мальчик.

— Потому что я не мог не прийти.

— Значит, ты настоящий друг.

— Я не знаю, что такое «друг». Но я всегда держу слово и выполняю договор.

— Договор?

— Две осени назад мы играли в херлей с Неблагим Двором. Так уж повелось, что для игры нам нужен смертный, что станет играть за каждую из сторон. Я похитил тебя и уговорил сыграть за Благий Двор. Мы победили, и благодарностью назначили три твоих желания.

— И что я пожелал?

— Ты назвал тогда лишь два: чтобы я стал твоим другом и чтобы порой бывать Под Холмом.

— Поэтому ты приходил ко мне и поэтому брал с собой под холм?

— Да. И поэтому я пришел к тебе снова: если ты погибнешь, ты не сможешь загадать третьего желания, а значит, Благий Дом постигнут несчастья из-за неразрешенного договора, а меня — ждет развоплощение и смерть.

— Но это же неправильно! Как можно погибнуть из-за того, что кто-то умер, не успев загадать желания?

— Такова наша жизнь.

— Но если я загадаю третье желание…

— Я верну тебя домой.

— Но тогда погибну я…

Рыжий ничего не отвечает, задумывается и светловолосый.