Да нет, все уж кончено, и он снова в реальном мире. Такого здесь не бывает. Случаются вещи похуже.

— В общем, я понял, — промолвил Кай. — Рано или поздно ты меня достанешь. Эдакий одинокий мститель на черном мустанге, с пистолетом наготове, так и ищущий, кого бы прикончить во имя справедливости.

— Плевать мне на справедливость! — послышалось в ответ, уже более спокойным голосом. — Еще никому не удавалось меня долго водить за нос…

— Все сказал?

— Да.

— А теперь твоя очередь слушать. Готов?

Сказано это было ровным, спокойным голосом. Слишком много радости будет некоторым, если он станет нервничать.

— Ну, квакни пару раз, — буркнул рефери.

— Для начала я напомню, что никто так до сих пор и не сумел точно определить, чем является прана. За нее платят большие деньги, ее забирают, а потом перепродают раз в десять дороже, так до конца и не понимая ее сущности. Есть старый термин, употребляемый в новом значении, и есть технология, позволяющая за деньги пользоваться чужой праной.

— Куда ты клонишь? — спросил рефери.

— Напоминаю, что у праны нет точного определения. Чем она является? Радостью жизни? Да, но еще и чем-то другим. Настойчивостью, упрямством, упорством? Прана дает их, но и многое другое. Жизненной силой? Очень близко, но опять определение неполное. Уверенность в себе, в собственной правоте? Она приносит и это, но снова мы имеем дело лишь с частью. А полностью… Прана. Нечто неопределимое, но чрезвычайно нужное. Особенно страдающему от ее недостатка, живущему вполнакала, тому, у кого чувствовать себя господином собственной жизни не хватает сил. Ни наркотик, не витамины, а сама жажда жить, делать дело, желание идти вперед, чего-то добиваться. То самое, чего лишены многие и многие дорвавшиеся до богатства люди, потерянное по дороге к нему. А еще, как я уже говорил, есть их отпрыски. С ними вообще — беда. Они ничего не хотят. Зачем? У них уже все есть. Знания и умения? Это в наше время запросто. Несколько загруженных в память программ и дело в шляпе. Однако знания и умения без желания их применять — ничто, не действуют, пропадают зря. А любой человек хочет быть кем-то, делать дело, состояться. И тут не обойтись без праны. Правда?

— Так, — подтвердил рефери. — Что ты хочешь сказать?

— Вы должны четко определить, чем является сам объект вашей работы, — объяснил Кай. — И если вы этого не в силах сделать, то где уж вам кого бы то ни было ловить?

— Я лично как-нибудь обойдусь и без терминов.

— Неужели? Ну, удачи тогда, удачи.

Рефери перегнулся через стол так резко, словно его кто-то ударил в солнечное сплетение.

— Почему все прочие не умеют восстанавливать прану, а ты, единственный, можешь? — выпалил он. — Почему после первого раза все они сдуваются, словно шарики, а ты появляешься вновь и вновь?

— И это все, что тебя мучает?

— Кто с тобой работает? Чем тебя накачивают? Каким методом ты восстанавливаешь прану?

Кай пожал плечами.

— Издеваешься? — тихо спросил рефери.

— Нет.

— Тогда почему не хочешь рассказать?

— Даже попытайся я это сделать, ты моих объяснений не поймешь.

Они немного помолчали, потом рефери сообщил:

— Это и убеждает меня, что дело нечисто. Послушай, а может, ты из секты этих… забыл название… ну, старомодных таких? И если я прав, значит, ты должен помочь другим, сдавшим прану и очутившимся на помойке. Получив плату, они почти тотчас разорились. Ты прекрасно знаешь, как это происходит. Для того чтобы удержать при себе большие деньги, тоже требуется характер. А откуда его взять, если он ушел вместе с праной, если человек превратился в тряпку? Ты, единственный, научившийся восстанавливать прану, не желаешь им помочь?

Кай развел руками:

— Им тоже что-нибудь объяснять бесполезно.

— Значит, я прав и дело нечисто, — промолвил рефери. — Я, видишь ли, провел собственное расследование. И знаешь, какие оно дало результаты?

«А вот это уже интересно».

Кай вопросительно взглянул на собеседника.

— Я знаю, что большая часть заработанных тобой от продажи праны денег куда-то исчезает, — заявил тот. — Немного, для более-менее приличной жизни, ты оставляешь себе, но большая часть — испаряется бесследно. Этих денег нет на твоих счетах, и ты не вкладывал их ни в ценные бумаги, не в недвижимость. Куда она исчезает, а? Делишься с сообщниками?

— Это допрос? — спросил Кай.

— Амид, познакомься, это Саймон Хан Грим. — Хэл отступил в сторону, чтобы пропустить вперед Саймона. — Он — пилот корабля, любезно предоставленного в мое распоряжение Дорсаем.

— Боже упаси, — ответил рефери. — Моему начальству до твоих махинаций нет дела. Главное — получение качественной праны. Я уже сказал, что провел собственное расследование. Мне самому интересно получить ответы на эти вопросы.

— Рад познакомиться с вами, Саймон Хан Грим, — кивнул Амид.

— Ты хочешь знать, куда я трачу свои деньги? — уточнил Кай.

— Взаимно, — ответил Саймон. Амид по экзотскому обыкновению не стал протягивать для пожатия руку, но Саймон, похоже, и не ждал этого. Хэл совсем забыл, какого маленького роста этот старый экзот, и, увидев его сейчас рядом с Саймоном, он испытал нечто вроде эмоционального шока, пораженный тем, насколько контрастно они выглядят вместе. Казалось, что с момента их последней встречи Амид еще больше постарел и сжался. Они стояли на бетонной площадке словно под незримым куполом, внутри которого был сухой теплый воздух, а на дома, лес и реку мягкими хлопьями продолжал тихо падать снег.

— Именно. Куда?

Это выглядело немного странно. Хэл как-то уже успел привыкнуть к тому, что в обоих экзотских мирах царит вечное лето — небо всегда голубое, а поля зеленые.

— Большая часть вот этих, — Кай вытащил из кармана карточку, помахал ей в воздухе и вновь спрятал, — пойдет на то, чтобы спасти от смерти одну маленькую девочку. Она из семьи переселенцев. Ну, знаешь, как это бывает? Латанный-перелатанный корабль, на котором спасательный комплект состоит всего лишь из допотопных защитных костюмов с красными гермошлемами. Аварийное приземление и трехдневный переход через джунгли, во время которого произошла встреча с волчьей плесенью. В общем, теперь девочке нужна новая, качественная кожа. И я оплачу эту операцию. Еще до того как войти в кабинет праны, переведу деньги с карточки на счет лучшего специалиста.

Вместе с Саймоном они проследовали за Амидом в дом — если это удивительное хитросплетение различных строений можно было назвать домом, а затем, оставив Саймона в отведенных ему апартаментах, Амид вместе с Хэлом отправился на поиски Рух.

— Врешь!

Вскоре они обнаружили ее возле прихотливо изогнутого бассейна, окруженного высокими зелеными растениями. Они раскинули длинные перистые листья над шезлонгом, в котором Рух лежала, закутавшись в нечто, походившее на старинное пестрое стеганое одеяло.

— Имеешь полное право мне не верить.

Как только Рух увидела их, она откинула одеяло и села; шезлонг тут же послушно принял форму, удобную для сидения. Длинный бело-бордовый экзотский хитон скрывал ее неестественную худобу, а смуглая кожа имела несколько желтоватый оттенок. И все же ее осунувшееся лицо казалось еще более привлекательным, чем прежде. Они подошли, и Хэл наклонился, чтобы поцеловать ее. Он почувствовал в своих объятиях ее молодое тело, но оно было таким худым, таким худым...

Рефери вздохнул, побарабанил пальцами по крышке стола и наконец промолвил:

— Получается, каждый раз…

Он отпустил ее лишь после того, как Амид придвинул к шезлонгу два кресла. Они сели.

— Да, — сказал Кай.

— Спасибо, Хэл, — поблагодарила она.

— А что, если…

— За что? — удивился он.

— Нет. Этот мир несовершенен, и в нем всегда найдется тот, кому нужна немедленная помощь, кто без нее умрет.

— За то, что ты стал орудием моего освобождения в руках Господа.

— Первый раз… Как это получилось у тебя в первый раз? Кому ты тогда помог?

— У меня были для этого свои причины. — Его голос в тишине бассейна прозвучал несколько резко, но за резкостью ему удалось спрятать холодную ярость, которая охватила в тот миг, когда он увидел, в каком она состоянии. — У меня есть к тебе дело. Ты мне нужна.

— Герде, — ответил Кай. — В первый раз я всего лишь отдал долг. А потом… В общем, Герде тоже требовалась операция.

— Не только тебе. — Рух пристально разглядывала его. — А ты сейчас выглядишь гораздо взрослее.

— Долг? Деньги?

— Да. — Трезвый рассудок наконец взял верх над проснувшимися было эмоциями. — Мне кажется, я должен объяснить тебе, почему тогда в окрестностях Арумы, когда нас по пятам преследовала милиция, я поступил не так, как сказал тебе.

Кай окинул рефери оценивающим взглядом.

— Тебе не надо ничего объяснять. — Она улыбнулась. — Ты выбрал единственно возможный путь, который выводил всех нас из-под удара и позволял, избежав милицейских пикетов, благополучно доставить взрывчатку в Аруму. Как только я поняла это, мы сразу же рассредоточились и стали вообще недосягаемы для милиции. Мы собрались снова, только когда пришло время уничтожить Кор Тэп. Но ты же оказался в лапах милиции.

С чего он обязан перед кем-то исповедоваться? Впрочем, почему бы и нет? А то, вон человек мучается, частные расследования проводит.

Рух положила на его руку свою узкую ладонь.

— Она меня спасла, — пояснил он, — и я чувствовал себя перед ней в долгу. С этого все и началось.

— Но по сравнению с тем, что они сделали с тобой, — с горечью заметил Хэл, — они доставили меня в тюрьму на серебряном блюде.

— Звучит как сказка, — сообщил рефери. — В наш безжалостный, меркантильный, эгоистичный век. С другой стороны, я теперь знаю, почему она тебя забирает каждый раз после того, как ты сдашь прану. Теперь вновь наступила ее очередь отдавать долг. Она бережет тебя от помойки, она ухаживает за тобой и хранит твое имущество, пока ты не придешь в себя.

— Я была под защитой Господа, — мягко, но с укором произнесла она. — Не то что ты. Что бы они со мной ни делали, я была для них недосягаема точно так же, как много позже там, во дворе Центра для тебя оказался недосягаемым Эмит Барбедж.

— Верно, — подтвердил Кай. — Ну, ты узнал, что хотел? С тебя довольно?

При этих словах, вызвавших в памяти сцену, о которой она говорила, он, сам не зная отчего, почувствовал неловкость. Но Рух снова улыбнулась, мягко и терпеливо, как мать, втолковывающая что-то своему непонятливому ребенку, и чувство неловкости прошло.

— Не совсем.

— Ты сказал, у тебя были свои причины для того, чтобы сделать то, что ты сделал? — Ее карие глаза внимательно смотрели на него. — И что же это за причины?

— Что еще?

— Мои причины остаются теми же самыми и сейчас, — ответил он. — Рух, есть место, где ты нужна больше, чем на Гармонии.

— Если у тебя так много праны, если она постоянно восстанавливается, то зачем тебе все эти игры? Почему ты сам не станешь богатым? Думаю, ума и целеустремленности, упрямства, в конце концов, у тебя должно хватить.

Хэл сделал паузу, ожидая ее протестов, но она продолжала молча терпеливо смотреть на него.

Кай улыбнулся:

— Продолжай, — кивнула она.

— Дело не только в пране. Знаешь анекдот о полковнике и его сыне? «Папа, я стану полковником?». «Конечно, ты же мой сын». «А генералом?». «Нет, генералом ты не станешь, у генерала свой сын». Так же и тут. К пране надо добавить еще связи и большие деньги. Вот тогда она сработает, а без них…

— Я говорю о Земле, — сказал он. — До сих пор Иные воздерживались от широкомасштабных попыток подчинить себе ее население, поскольку чувствовали там сильное сопротивление своим харизматическим талантам. Тебе это известно. Поэтому прежде чем предпринять что-либо, Блейз и другие до сих пор пока выжидали в надежде со временем решить эту проблему. Но сейчас время начинает их поджимать, как, впрочем, и нас. В любой момент они могут начать свои действия.

— Ты пессимист.

— На Гармонии нам говорили, что на Земле существует некая тайная группа влиятельных людей, которые очень опасаются Иных и ведут пропаганду с целью настроить большинство населения Земли против Иных. — Рух пристально посмотрела на Хэла. — Или это все лишь блейзовская уловка из разряда «разделяй и властвуй»?

— Нет, реалист. Другие, приходящие сдавать прану, это тоже понимают.

Хэл кивнул.

— И все-таки…

— Но тогда, если им все равно не удастся переманить на свою сторону сколько-либо значительную часть населения, зачем вообще носиться с этой идеей? Даже если они, как ты выражаешься, «начнут свои действия», это вряд ли им что-нибудь даст.

— Да, есть шансы, небольшие, но есть. Прорваться, проломиться по головам. Знаешь, сколько таких девочек, как Гвендолен, по дороге придется растоптать? Тысячи! А если больше? Я не имею в виду — физически растоптать, физически покалечить. Но какая разница, покалечишь ты ребенка или просто оставишь его отца без работы? И в том, и в другом случае он лишится будущего. Нет, эти игры уже не для меня.

— Я скажу тебе зачем. — Хэл откинулся на спинку кресла. — Когда я сидел в милицейской камере, у меня случился жесточайший приступ лихорадки и какое-то время я балансировал между жизнью и смертью. Это состояние вызвало у меня своего рода психическую перегрузку, и она помогла мне понять многое из того, чего раньше я не понимал.

— Тогда в них сыграет кто-то другой, используя полученную от тебя прану.

Рух сочувственно положила свою ладонь на его руку.

— Не надо меня жалеть, — покачал головой Хэл.

— Похоже, сражение, которое ты ведешь, гораздо тяжелее любого из наших сражений, — едва слышно произнесла она. — Но я это понимаю.

— Возможно. А может, она пойдет и на доброе дело. Бывает, донорскую кровь используют для того чтобы спасти от смерти какого-нибудь маньяка, но ни один донор на этом основании не перестанет ее сдавать.

— Я думаю, некоторые из нас тоже это понимают, — пробормотал Амид. Хэл сжал ее ладонь.

— Ты, сам, не пытался ли сыграть? — хитро прищурившись, спросил рефери.

— Тогда я понял, — продолжал он, — что харизматический талант — отнюдь не какой-то особый дар или генетическая случайность, свойственные исключительно Иным, только более развитая форма некоей способности, характерной для представителей обоих ваших миров, Гармонии и Ассоциации. Умение обращать людей в свою веру была ими лишь чуть усовершенствована, поднята на более высокий уровень. Но среди Иных этим даром в полной мере наделены лишь Блейз Аренс и еще несколько человек, генетически хотя бы отчасти связанных с Квакерскими мирами.

— Занимался, — признался Кай. — И очень даже хорошо у меня получалось ходить по головам, пинать лежачих, проламывать чужими лбами мешающие мне стены.

— Квакерскими мирами? Но в источниках указано, что он родился от брака представителей экзотов и дорсайцев, — вклинился Амид.

— Что случилось?

— Герда. Она сумела мне показать мир с другой стороны, спасла первой, не ожидая ничего взамен.

— У меня нет достоверных сведений, опровергающих этот факт, — ответил Хэл. — Но я встречался с ним лично и думаю, что в некотором смысле знаю его лучше, чем кто-либо другой. В нем течет кровь всех трех Осколочных Культур...

— Вот как, — сказал рефери.

— Ну, теперь ты все выяснил?

— Да.

Не договорив фразу до конца, он вдруг замолчал. Он чуть было не сказал «как и во мне», но вовремя остановился. Как-то так получилось, что после ночного разговора с Амандой он не только сделался более открытым миру, но и стал менее осмотрительным в отношении самого себя. Но ни Рух, ни Амид, казалось, не придали значения его внезапному молчанию.

— В таком случае…

Кай встал.

— Подожди, — сказал рефери. — В общем, верится мне в твой рассказ с трудом, но если допустить, что ты не врешь…

— Дело в том, — вновь продолжил он, — что ваша культура так же, как и культуры экзотов и дорсайцев, уходит корнями в культуры Земли; в истории и прежде бывали периоды, когда хранителям веры удавалось полностью подавить все проявления культурной жизни вокруг себя. Возьмите расцвет ислама на Ближнем Востоке в седьмом веке или Крестовый поход детей[10] в тринадцатом. Иным нет особой нужды в том, чтобы напрямую управлять экзотами, равно как и дорсайцами, раз им и так уже подчинены все остальные обитаемые миры. Но Земля представляет совершенно отдельную проблему: это не Экзотские миры и не Дорсай. Иные относятся к ней скорее как к Квакерским мирам — они готовы даже мириться с наличием там инакомыслящих, лишь бы не было организованной оппозиции. Но на Земле, в отличие от Гармонии и Ассоциации, они не могут позволить себе развязать гражданскую войну. Миролюбивая Земля по-прежнему нужна им как экономический стержень, вокруг которого вращается вся межпланетная торговля, а торговлю предполагается сохранить и впредь. И если им удастся предотвратить превращение Земли в своего потенциального врага, то, урезав существенно ее экономическое значение, Иные получат неограниченный контроль над межпланетной торговлей и соответственно над всеобщей межпланетной кредитной системой.

— И тогда?

Рефери встал из-за стола, прошел по кабинету несколько шагов, словно уходя от Кая, а потом вдруг резко к нему повернулся и сказал:

Он перевел взгляд на Амида.

— В общем, я тебя обманул. Им, тем, кто наверху, не все равно. Они решили поставить в этой истории точку.

— Ведь экзоты всегда знали об этом, не так ли, Амид?

Помрачнев, Кай спросил:

Морщины на лице старика сложились в улыбку.

— Каким образом? Меня убьют?

— Мы знали об этом еще триста лет назад, — ответил он. — Вот почему с самого начала мы, чтобы защитить себя, направляли все свои усилия на то, чтобы играть ведущую роль в межпланетной торговле.

— Для начала они приказали усовершенствовать систему высасывания праны, — сообщил рефери. — В этот раз тебя выдоят досуха.

Его лицо сделалось серьезным.

— Не получится, — слегка улыбнулся Кай.

— Вот почему, Хэл Мэйн, — продолжил он, — в этой ситуации с Иными мы кажемся тебе более твердолобыми, нежели кто-либо другой. Мы прекрасно понимаем, что произойдет, если Иные придут к власти; нам это было ясно уже тогда, когда они еще только начали объединяться в группу.

— Ее уже опробовали. Эффект бешеный. Именно поэтому тебе в виде компенсации сегодня заплатили больше денег.

Хэл кивнул и снова повернулся к Рух.

— И ты ставишь сейчас об этом в известность, желая застраховаться от заявления стражам порядка, будто меня обманули, взяли праны сверх положенного?

— Итак, единственный мир, который во что бы то ни стало должны нейтрализовать Иные, — это Земля. И причина для этого более чем очевидна: несмотря на то что Земля была разграблена и опустошена еще в самом начале технологической эры, она по-прежнему остается самой населенной и самой богатой ресурсами планетой. Кроме того, она, в самом буквальном смысле, является основным генофондом, главным источником всего спектра человеческих типов, из которых все мы произошли.

— Конечно, — не моргнув глазом, подтвердил рефери. — Меня обязали тебе об этом сообщить. А вот о следующем я мог бы и не говорить, но скажу. После того как ты сдашь прану, к тебе не пустят Герду. Ни ее, ни кого иного, пожелавшего тебе хоть как-то помочь. Понимаешь, к чему это приведет?

Нетрудно было сообразить.

Он замолчал, давая Рух возможность высказаться, если она того захочет, но та продолжала тихо и спокойно сидеть, терпеливо ожидая его дальнейших слов.

Это означало, что Кай в самое короткое время окажется на помойке. Где и проведет весь остаток жизни. Или до тех пор, пока не вернется в норму. А если этого все-таки не случится?

— Если говорить об эффективной оппозиции Иным с чьей-либо стороны в будущем, — продолжил он, — то она, скорее всего, будет со стороны населения Земли. Оно прекрасно вооружено знанием своей истории и не позволит Иным одурачить себя. Кроме того, как свидетельствует их история, земляне непокорны, обладают богатым воображением и способны, не задумываясь, отдать свою жизнь, если решат, что это продиктовано необходимостью, целесообразностью или чем-нибудь еще в том же духе. Земля является для Иных безальтернативной проблемой: она — единственная цитадель, которую необходимо покорить, дабы в корне подавить любую возможность появления оппозиции. В качестве крайней меры, но только в качестве крайней меры, они пойдут даже на то, чтобы ее уничтожить, лишь бы не иметь ее своим врагом.

— Откажись, — посоветовал рефери. — В этот раз тебя крепко взяли за жабры. Не вывернешься.

Он сделал паузу. Рух и Амид молча смотрели на него.

— Дорсай, в конце концов, можно уморить голодом. Экзотские миры — лишить всякой внешней помощи. На квакерских планетах можно поддерживать состояние междуусобной войны. Но для того чтобы окончательно сбросить со счетов Землю, ее необходимо либо полностью нейтрализовать, либо вообще уничтожить.

Он был прав. Крепко. Может, и в самом деле отказаться? Это было бы разумно. На помойке — не сладко. Но девочка, с кожей, пожираемой волчьей плесенью, девочка, спасение которой уже лежит у него в кармане…

Он замолчал, прислушиваясь в образовавшейся тишине к эху своих слов; он спрашивал себя, не слишком ли риторичным он показался и не заставит ли это Рух инстинктивно отшатнуться от него и от того, что он собирался ей предложить. Когда его голос затих, она какое-то время сидела неподвижно, ее взгляд был устремлен мимо него на зеленую растительность за дальним изгибом бассейна; потом она медленно повернула голову, и их глаза встретились.

— Ситуация складывается так, что у них есть только один путь, позволяющий добиться своей цели, — продолжал он, обращаясь непосредственно к Рух. — Лишь заметный разброс мнений позволит поддерживать население Земли в целом в состоянии неопределенности. И именно этим с самого начала занимаются их агенты, ранее засланные на Землю, — пропагандой их идей. Но учитывая то, что на других мирах развитие событий близится к завершающему этапу...

— Я пойду, — сказал Кай. — Меня наверное заждались. Где в этом, вашем новом офисе кабинет праны?

Он недоговорил и пожал плечами.

Где-то в глубине сада раздался тихий звон и вслед за этим тишину нарушил какой-то звук, вырвавшийся из горла Амида. Хэл повернулся к старику.

— Простите, но я все ждал случая, чтобы кое-что сообщить вам, — произнес Амид. — Помнишь, ты хотел, чтобы я организовал для тебя переговоры с экзотами. И вот сейчас представители Мары и Культиса уже здесь и готовы выслушать тебя, как только ты освободишься; с помощью однократного фазового сдвига и закодированного цветового сигнала мы хотим донести эту встречу до каждого обитателя обоих наших миров, если, конечно, это сработает.

— Понимаю, — кивнул Хэл.

— Но главное, о чем я должен поставить тебя в известность, на Маре сейчас находится Блейз Аренс. — Голос Амида даже не дрогнул. — Похоже, он обладает редкостным чутьем и точно угадал, что ты прилетишь сюда для переговоров именно сейчас. В данных обстоятельствах, Хэл, нам лучше закончить нашу беседу здесь и отпустить тебя на переговоры. Все ждут тебя, включая Блейза. Он тоже просил дать ему возможность выступить перед нами. И мы согласились.

— Выйдешь в коридор и вторая дверь налево, — объяснил рефери. — Не пытайся скрыться с чеком, охрана тебя не выпустит. Впрочем, о чем это я? Ты не сбежишь. А жаль. Может быть, сейчас для тебя настало самое время достать из рукава козырь и попытаться натянуть всем нос?

— Иного я бы от вас и не ожидал, — сказал Хэл. — А то, что он угадал время моего прибытия на переговоры к вам... Я думаю, Блейз воспользовался интуитивной логикой, которой владел Донал.

— Такие вещи удаются только в виртуальном пространстве, — сказал Кай, — но не здесь. Хорошо это или плохо — покажет будущее. И давай-ка я, для того чтобы распроститься со всеми сомнениями, прямо сейчас переведу деньги с карточки.

Глаза Амида сузились, взгляд заострился:



— Ты считаешь, Иные теперь тоже владеют ею?

Помойка

— Нет... Иные в целом — нет, — ответил Хэл. — Скорее всего, только Блейз, и, кроме него, видимо, больше никто. Либо ему, как говорится, просто повезло. И меня совершенно не волнует то, что он хочет выступить. Кстати, он выступает до или после меня?

У каждой помойки свой запах. У этой он не просто противный, а — тошнотворный. Кривопальцему, который каждый день приходит его пинать, этот запах жутко не нравится.

— А как бы тебе хотелось? — Голос Амида по-прежнему звучал бесстрастно.

Что ж, он имеет право отказаться от работы. Ах, не хочет? Ну, пусть тогда терпит.

— Пусть он выступит первым.

Кай криво усмехнулся.

Амид кивнул; Хэл повернулся к Рух:

Похоже, это единственный вид сопротивления, доступный ему сейчас. Думать о своем мучителе с некоторой долей иронии.

— Как я уже говорил, у Иных в этом случае нет другого выбора. Они должны послать на Землю дополнительно кого-нибудь из своих и как можно больше учеников, способных хоть как-то овладеть их харизматическим талантом. Используя их, они могут попытаться завербовать себе среди населения Земли как можно больше сторонников, которые будут в состоянии нейтрализовать любое действие со стороны тех землян, которые понимают, что может означать власть Иных для цивилизованных миров.

Рефери не обманул. Усовершенствования действительно сделали, и праны в нем сейчас было меньше, чем когда бы то ни было. Благодаря этому он очутился на помойке через день. Девочка спасена, но легче ли ему сейчас от этого? Вот любопытный вопрос.

Она кивнула.

— Ты, спущенный баллон, я тебе уже сегодня напоминал о том, что тебя высосали досуха, твоя прана тю-тю? Ну да, напоминал. И все-таки еще раз повторю. Тю-тю! Нету. Тю-тю.

— Таким образом, — продолжал он, — Блейз знает, что у него есть люди, обладающие необходимым талантом, а также считает, что у нас нет никого, кто мог бы остановить их. Но он ошибается — у нас есть ты, Рух, и другие, подобные тебе. Когда я совершил побег из застенков милиции, мне удалось это только благодаря тому, что санитарная машина, которая перевозила меня в госпиталь, застряла в толпе, собравшейся на главной площади Арумы, чтобы послушать тебя. Я слышал тебя, Рух, и хочу сказать — ты ни в чем не уступаешь Блейзу и его людям в умении управлять сознанием аудитории. Кроме того, ты знаешь других истинных хранителей веры, которые могли бы противодействовать пропагандистам, которых он собирается заслать на Землю. На Гармонии и Ассоциации есть люди подобные тебе, но они даже не станут меня слушать, если я попытаюсь убедить их отправиться на Землю. Но ты можешь сделать это, добравшись туда первой или передав им от своего имени несколько слов.

Злобный голос, пустое лицо, мертвые глаза.

Он сделал паузу и затем спросил:

Кривопальцый.

— Ты согласна?

Кай повернулся на бок и, прикрыв голову руками, лег в позу эмбриона.

Несколько мгновений Рух сидела, глядя на него и в то же время сквозь него. Когда же она наконец заговорила, ее голос звучал так тихо, что Хэлу, чтобы хоть что-нибудь разобрать, пришлось изо всех сил напрячь свой слух.

Рано или поздно кривопальцый потеряет терпение и начнет его пинать. Он знает, куда ударить, для того чтобы, не покалечив, сделать больно, очень больно. К этому лучше приготовиться заранее.

— В милицейской камере я обратилась к Господу и возблагодарила Его за дарованную мне возможность доказать свою верность Ему. Я снова отдалась Его воле и попросила указать мне, что я еще могу сделать для него в оставшееся мне короткое время.

— Молчишь, помойная тварь? Молчи, молчи. А знаешь, я вот сейчас подумал, что молчать невежливо, особенно когда я с тобой разговариваю. Ну-ка скажи что-нибудь. Скажи «тю-тю». Попрощайся еще раз со своей праной. Говори, а то!..

Рух коротко вздохнула:

— Тю-тю, — покорно пробормотал Кай.

— И Он ответил мне, что я напрасно потревожила Его своим вопросом — ответ мне известен и самой. Что, будучи истинно верующей, я давно должна была бы знать, что, когда придет мое время отправляться в дорогу, путь мой будет гладок и чист. И, как только я осознала это, на меня снизошло счастье, подобного которому я не ощущала с тех пор, как Иаков Сын Божий покинул отряд, чтобы умереть в одиночестве ради спасения своих товарищей. Ты должен помнить это, Хэл, ведь ты был последним, кто разговаривал с ним. И тогда я поняла: все, что от меня требуется, это терпеливо ждать, когда откроется мой путь, поскольку теперь я знала, что это непременно произойдет. С этого момента я спокойно ждала, пребывая в мире и счастье...

По щекам у него текли слезы.

Она взяла Хэла за руку:

— Плачешь? Вот то-то же. Лежи и думай, готовься к рассказу о том, как восстанавливал прану. Единственный способ избавиться от меня, это выложить все начистоту. И не надейся на помощь своих дружков. В этот раз ты ее не дождешься!

— И я особенно рада, Хэл, что именно ты укажешь мне этот путь.

Тут кривопальцый не лукавит.

Он продолжал держать ее за руку; ее тонкие хрупкие пальцы почти потерялись в его широкой могучей ладони, но он явственно чувствовал поток энергии, текущий между ними, не от него к ней, а наоборот. Он наклонился и снова поцеловал ее, затем поднялся.

Герду к Каю не пускают. Несколько десятков человек в черных костюмах, сменяясь, круглосуточно дежурят вокруг свалки, на которой он лежит. Один. Это его персональная свалка и его личные телохранители. Все по закону. У них даже есть подписанная им бумага. Так ли трудно было ее получить у лишившегося почти всей праны? Пару раз плюнуть. Согласно этой бумаге, они его охраняют от нежелательных визитеров. К ним относятся Герда, а также все остальные друзья. Все-все. Ни забыт никто. Отдельной строкой прописан кривопальцый. Он имеет право приходить и общаться, для того чтобы Каю не было скучно.

— Мы еще поговорим, как только я закончу то, ради чего прилетел сюда, — сказал он. — Отдыхай и набирайся сил.

— Стараюсь как могу, — улыбнулась она. Улыбка не сходила с ее лица, пока она провожала их взглядом.

Общение…

У торговцев праной, тоже, оказывается, есть чувство юмора.

На первый взгляд зал, куда Амид привел Хэла, показался ему совсем небольшим, вмещающим всего тридцать-сорок человек, разместившихся на его полукруглых ярусах. Но тут боковым зрением он заметил, что по периферии изображение как бы расплывается, и понял, что, в какую бы сторону он ни посмотрел, ясно и четко были видны лишь лица людей, сидящих прямо перед ним; но сбоку от точки, в которой был сфокусирован его взгляд, ряды лиц выглядели слегка размытыми. Хэлу казалось, что далеко впереди он тоже различает лица, больше похожие на точки. Он понял, насколько обманчиво оказалось впечатление от зала и собравшейся в нем аудитории; вследствие своеобразного телескопического эффекта объекты, на которые он обращал свой взгляд, приближались и увеличивались в размерах, создавая впечатление ограниченности пространства, которое на самом деле вмешало бессчетное количество людей, каждый из которых, вне всякого сомнения, имел возможность видеть самого Хэла с близкого расстояния.

Нет-нет, это не заключение! Он свободен. Стоит захотеть, и Кай может встать, уйти с помойки прочь… Но не уйдет. Для этого нужно желание хоть что-то сделать, и прана, которой у него нет.

Еще его историю разнюхали журналисты и теперь они дежурят неподалеку. Ждут, когда он расколется и расскажет, каким образом умудрялся всех водить за нос. Вдруг торговцам праной надоест за ним следить, и они надумают его убить? Журналисты согласны и на такой корм. Главное — ухватить сенсацию.

На невысоком помосте у подножия амфитеатра стоял Падма, экзот, с которым Хэл уже встречался раньше, казавшийся совсем карликом рядом с возвышавшейся над ним высокой, прямой, широкоплечей фигурой Блейза, облаченного в светло-серую куртку свободного покроя и темные узкие брюки. Глядя на них, Хэл невольно вспомнил так часто слышанное им в последнее время высказывание о том, что Блейз стоит над людьми; но по мере того как он к ним приближался, фигура Блейза принимала нормальные размеры. И когда они наконец встали прямо друг против друга, то смогли, как и при последней их встрече, смотреть друг другу в глаза.

— Вот видишь, ты уже обучаешься, — сыто проурчал кривопальцый. — И это неплохой результат. Глядишь, мы постепенно к чему-то и придем. Придем?..

Хэл сразу отметил, что со времени той последней встречи Блейз несколько изменился. Черты его лица остались прежними; прошедшие годы не оставили на нем видимых отметин. Но в то же время оно казалось чуть более усталым, скулы заострились. Он глядел на Хэла спокойно, как-то отстранение и даже немного грустно.

Кай молчал. Он знал, что его сейчас будут пинать, и отвечать не стоит. Наказание неизбежно. Потом, когда кривопальцый уйдет, ему надо будет отлежаться и раздобыть что-нибудь поесть.

— Хэл Мэйн, — сказал Амид из-под локтя Хэла, когда они приблизились к Падме и Блейзу, — предлагает, чтобы Блейз Аренс выступил первым.

К счастью, пока торговцы заботится о том, чтобы он не умер с голода, и после визита рабочих, выкидывающих мусор, каждый раз, совсем рядом с ним оказывается пакет со свежими объедками. При отсутствии брезгливости, их можно даже назвать шикарными. А уж на что у него сейчас не хватает праны, так это на брезгливость.

— Разумеется, — пробормотал Блейз. Хэлу показалось, что в его глазах промелькнуло что-то очень похожее на мольбу. Но лидер Иных тут же отвел взгляд, повернувшись к аудитории.

Может, и к лучшему.

— В таком случае я вас покидаю.

— Отвечай!

Хэл повернулся, спустился с возвышения и в сопровождении двух экзотов подошел к нескольким находившимся поблизости креслам. Они сели, придвинув кресла спинками к стене зала. Отсюда им была видна вся аудитория и немного сбоку со спины Блейз.

Первый пинок. Очень болезненный.

Огромный, гораздо выше любого нормального человека, он стоял у подножия амфитеатра, возвышаясь подобно башне над всей аудиторией.

Кай сжался в комок.

Блейз внезапно широко развел в стороны руки.

— Ну, отвечай немедленно! Скажи: «Вы правы, великий господин». Скажи!

— Хотите ли вы выслушать меня? — обратился он к сидящим перед ним экзотам. — Согласны ли вы уделить мне несколько минут своего внимания, без предубеждения, отбросив заранее сложившееся мнение, как если бы я был смиренным просителем у вашего порога, которого вы впервые видите?

Ему не хотелось это делать, но губы сами выговорили:

Зал ответил ему полной тишиной. Он медленно опустил руки вдоль тела.

— Вы правы, великий господин…

— То-то же! — в голосе кривопальцего слышалось удовлетворение. — Вот таким образом.

— Я знаю, это больно, — продолжил он, медленно и четко выговаривая слова, — всегда больно наблюдать, как меняется мир вокруг вас; когда приходится пересматривать все, к чему вы уже успели привыкнуть. Вы вынуждены расставаться с наиболее дорогими вам убеждениями, которые, как вам казалось, должны были бы пережить века, и подвергать их самому безжалостному анализу, как будто это какая-нибудь новейшая и невероятнейшая теория или гипотеза.

И новый пинок, слабее предыдущих. Поощрительный.

Он замолчал и медленно обвел глазами аудиторию.

«Может, сегодня пронесет?..»

— Да, это больно, — продолжал он, — но мы знаем, что это неизбежно. Все вы должны рано или поздно пройти через эту процедуру переоценки своих ценностей. И я ожидал, что из всех народов лучше других через это испытание пройдут граждане Мары и Культиса.

— Говорят раньше, до того как попал сюда, ты был крутым, — продолжил кривопальцый. — Никто тебе был не указ. Сейчас я научу тебя сладости подчинения. Поверь, в нем есть своя притягательность. Оно словно хороший кайф. Возможность не принимать решения, а лишь подчиняться. Уж я-то знаю!

Он снова сделал паузу, затем возвысил голос:

Пинок. Резкий, злобный, болезненный.

— Разве не вы посвятили свои жизни, жизни всех своих поколений, с тех пор как перестали называть себя «Гильдией» и начали осваивать эти планеты, единственной цели — поиску будущего человечества? И разве вы не готовы следовать к этой цели не только теми путями, которые находите приятными и приемлемыми, но и иными доступными способами независимо от того; нравятся они вам или нет?

«Нет, не пронесет…»

Он снова оглядел аудиторию, как бы ища поддержки или возражения, затем продолжил:

— Наверное, я мог бы, при желании, выбить из тебя признание за несколько дней, — сообщил кривопальцый. — Однако стоит ли торопиться? Мне нравится сам процесс, и я постараюсь растянуть удовольствие подольше. А в конце ты все-таки скажешь мне, каким образом восстанавливал прану. Скажешь, никуда не денешься!

— Ваши оба мира развились настолько, что стали задавать тон в экономике всех обитаемых миров, и поэтому вам не надо тратить много усилий на то, чтобы обеспечивать свое существование. Вы можете купить и продать любую армию, и поэтому вам нет нужды воевать самим и подвергать себя всем связанным с этим стрессам; в результате у вас есть оптимальные условия для вашей работы и научных исследований. И теперь после всех этих долгих лет, когда главным делом для вас были ваши изыскания, вы, похоже, готовы отодвинуть их на второй план, отдав предпочтение сегодняшней мимолетной дискуссии. Я честно скажу вам, поскольку по рождению я, как вам должно быть известно, тоже один из вас, что даже если бы я оказался в том лагере, к которому вы хотите присоединиться, перечеркнув все эти десятилетия борьбы за будущее человечества, я все равно стоял бы перед вами, как стою здесь сейчас, и просил бы вас еще раз подумать о том, что вы потеряете, поступив подобным образом.

Кай знал, что этого не стоит делать, что это обойдется ему в лишних полчаса нежелания жить, после того как кривопальцый уйдет, но ничего с собой поделать не мог. Это опять произошло само по себе.

Блейз замолчал. Несколько мгновений в зале стояла полная тишина. Потом он сделал шаг назад и замер в неподвижности:

Он улыбнулся.

— Это все, что я собирался сказать, приехав сюда. К этому нечего больше добавить. Все прочее, ваше решение, остается за вами.

Прана, нечто неопределимое, дающееся каждому от рождения. Она, словно стартовый капитал, которого одни получают много, а другие — не очень. Так устроено.

Он замолчал, глядя в зал. Затем повернулся, сошел с возвышения и направился к сидящим в стороне Хэлу, Амиду и Падме, которые поднялись при его приближении.

Как правило, обычному человеку его праны хватает на всю жизнь. Однако случается, что ее тратят слишком интенсивно, и она кончается раньше, чем нужно. Человек еще живет, а праны у него осталось чуть-чуть, едва хватает на поддержание существования. Чаще всего это случается с людьми, живущими очень насыщенно, постоянно подвергающимися стрессам, политиками и крупными дельцами, деятелями искусства. Они для успеха своего дела расходуют ее огромными порциями, выдаивают себя досуха.

За его спиной в зале по-прежнему царила тишина.

Если они не умеют восстанавливать прану, то их хватает ненадолго. Про писателя начинают говорить «исписался», политик быстро теряет популярность, певец сходит со сцены, дело бизнесмена гибнет под натиском конкурентов. Но есть те, кто открыл для себя рецепт ее восстановления. Он не очень сложен. Сложно поверить в его действенность, но если это удалось…

— Я хотел бы обратиться к этой аудитории без посторонних, — предупредил Хэл.

Очередной пинок.

Блейз улыбнулся мягкой усталой улыбкой, затем кивнул.

— Что, улыбаешься? Видишь, тебе уже доставляет удовольствие подчиняться. Не так ли? Тебе это нравится? Ну-ка, скажи…

— Я позабочусь об этом, — сказал Амид еще до того, как Блейз кивнул. Он повернулся к Иному:

— Да, нравится.

— Не могли бы вы пройти со мной?

Он проводил великана до двери, через которую всего лишь несколько минут назад они вошли в зал. Хэл поднялся на возвышение и оглядел зал.

— Ну вот, еще один шаг в правильном направлении.

— Конечно, он и не надеялся убедить вас, — начал Хэл. — Он рассчитывал лишь на то, что ему удастся сбить вас с толку и тем самым выиграть время для себя и своих единомышленников. Я знаю, и мне нет особой необходимости напоминать вам об этом, но людям, привыкшим не спеша обдумывать свои шаги, трудно принимать решения, когда времени на это мало или вообще нет.

Рецепт восстановления праны…

Хэл порылся в памяти, пытаясь найти нужные слова, вроде тех, что помогли ему пробиться к сердцам Серых Капитанов тогда в Форали.

Кай подумал, что кривопальцему он его никогда не скажет. Для того чтобы объяснить все как надо, сейчас просто не хватит сил. В данный момент он способен только на то, чтобы лежать, принимать удары, если это понадобится плакать и поддакивать своему мучителю. Ждать определенного знака. Потом у него праны хватит на что угодно, он вновь станет самим собой. А пока он должен получать удары и ждать.

— Мы обращаем внимание на движение реки времени вокруг нас, — сказал он, — только когда впереди обнаруживается водопад или мы вдруг замечаем, что течение стало слишком сильным и нам не выгрести к берегу. Именно в таком положении мы сейчас и оказались. Нас цепко держат струи истории, составляющие этот поток времени. У нас уже нет никакой возможности остановиться и осмотреться каждому по своему разумению. Все, что я могу сделать, это сказать вам то, ради чего я и прилетел сюда. Я прибыл сюда прямо с Дорсая, — продолжал он. — Там уже начали свои приготовления к последней схватке. И дорсайцы, естественно, будут сражаться, как всегда сражались, за то, во что они верят, за всю расу и за вас в том числе. И я прибыл сюда, чтобы спросить вас, готовы ли вы внести равнозначный вклад в то, во что вы всегда верили.

Рано или поздно на краю свалки появится Герда. Может, это будет не она а Блог, бывший карлик, которому он некогда дал деньги на герминскую панацею, чудесным образом увеличивающую рост. В общем, это будет кто-то из его друзей, сумевших обмануть людей в черном. Как они это сделают, он не знает, да и не желает знать. Главное, они появятся. Прорвутся. Обманут стражей. Подадут ему знак, сигнал, что кто-то нуждается в помощи. Отчаянно нуждается!

Ему внезапно вспомнилась первая строфа стихотворения Хаусмана, вырезанная над входом в здание Центральной администрации Дорсая в Омалу. Он прогнал воспоминание и продолжил:

Этого будет достаточно, поскольку основным компонентом рецепта восстановления праны является готовность прийти на помощь человеку, оказавшемуся в бедственном положении.

Без колебаний. Просто встать, пойти и помочь.

— Они согласились отдать все, что у них есть, включая собственные жизни, ради спасения всей расы. И я здесь для того, чтобы просить у вас не меньшего — готовы ли вы отдать все до последнего, все, что накопили за последние три столетия, совершенно незнакомым людям, с которыми вы никогда даже не говорили, в надежде на то, что это поможет спасти не ваши, а их жизни. Поскольку в конце концов вам, вероятнее всего, придется отдать и свои жизни тоже, но не в бою, как дорсайцы, а, возможно, просто так. В обмен я могу предложить вам лишь надежду на то, что выживут те другие, те, кому вы отдадите все, что у вас есть, выживут они и их дети, и дети их детей, которые, возможно, продолжат вашу работу и поддержат вашу надежду.

Он снова сделал паузу. Вроде бы ничего не изменилось, но он больше не чувствовал себя отстраненным от аудитории.

Стигматики

— Вы отдали триста лет работе и надежде на то, что человеческая раса в будущем поднимется на более высокую ступень эволюции. Пока вам этого не удалось доказать, но надежда всегда остается. Лично я тоже разделяю эту надежду, не просто надеюсь, я верю, что это произойдет. Но привести к этому сейчас может лишь единственный путь — путь, который обеспечит выживание расы.

Оксана Романова

Чувство общности с аудиторией еще больше усилилось. Он объяснял это себе тем, что сам поддался эмоциональному настрою своих слов, но это чувство не проходило. Слова, всплывавшие в его мозгу, теперь больше походили на слова, способные тронуть сердца слушателей в силу свой неоспоримой истинности.

После похода в зоопарк, игрищ на детской площадке, бултыхания в луже и погони за червяком маленький Антоша был отправлен прямиком в ванну. Когда мама сунула ему в руки пластмассовую утку, а сама принялась тереть мочалкой плечи ребенка, то заметила нечто странное. На левом предплечье малыша красовалась свеженькая кривая татуировка: «Люблю маму». Зинаида сначала не поверила глазам и попыталась смыть краску. Не вышло. Тогда женщина принялась допрашивать шестилетнего сына, кто и когда успел набить ему такую идиотскую татуху. Попутно она вскрикивала, взрыдывала и с подвизгом рассказывала, как это глупо, ужасно, опасно и гадко — выкалывать себе на коже всякую ерунду. Антоша бледнел, краснел, а потом разревелся в полный голос. Татуировка побледнела, местами пропала вовсе, местами поменяла пятна. Теперь она гласила: «Мама бяка». Зинаида потеряла сознание.

— Когда-то в каменном веке, — продолжал он, — человек, одержимый жаждой разрушения, мог успеть проломить головы трем-четырем своим соплеменникам прежде, чем остальные соорганизуются и положат конец его разрушительной деятельности. Позже, в двадцатом веке, когда была открыта и впервые испытана сила ядерного взрыва, создалась ситуация, при которой один человек, располагающий необходимым оборудованием и ресурсами, был в состоянии разрушить целый город, уничтожив при этом несколько миллионов своих собратьев по разуму. Вы все знаете об этом. Кривая, характеризующая разрушительную способность человека, постоянно шла вверх с тех пор, как первобытный человек поднял камень либо палку, чтобы использовать их в качестве оружия, вплоть до настоящего момента, когда один человек — Блейз — угрожает существованию целой расы.

К счастью, порочащая честь и достоинство мамы надпись истаяла еще до наступления жары, иначе Антон так и ходил бы все лето в рубашках с длинным рукавом.

Хэл сделал секундную паузу — перевести дыхание.

Однако через год все повторилось, только на сей раз татуировки проступили на обеих руках и почем зря бранили училку. Зинаида почитала сына и выпорола его за то, что он повторяет такие ужасные слова. Впрочем, это привело лишь к тому, что означенные выражения распухли и подчеркнулись.

— Если он одержит верх, — продолжал он, — это не будет означать мгновенной и драматической смерти, как при ядерном взрыве. Пройдут поколения, но в конечном итоге человечество все равно будет ждать гибель. Потому что для Блейза и тех, кто с ним, нет будущего — есть выбор только между настоящим, каким они его видят, и вообще ничем. Он и ему подобные ничего не теряют, жертвуя будущим, которое для них ничего не значит, во имя настоящего, которое может дать им все, что они хотят. Но истинная цена их устремлений — это конец всех наших надежд, включая и ту, которую вы вынашивали на протяжении трехсот лет. Вы со всем вашим богатством и влиянием не можете помешать им получить то, на что они нацелились; дорсайцы тоже не в состоянии остановить их, во всяком случае в одиночку, точно так же, как и любая другая группа людей, не говоря уже об отдельных личностях, которые видят, что отказ от того, что составляло смысл их жизни, означает неминуемую смерть. Но все вместе мы способны сделать это ради тех, кто придет после нас.

К летним каникулам татуировки опять пропали.

Он обвел взглядом то, что представлялось ему обычным амфитеатром:

Так продолжалось несколько лет, в надписях менялись лишь имена учителей. К пятому классу, впрочем, Антон категорически потребовал, чтобы мама не заходила в ванную, пока он моется. Поэтому Зинаида два года не знала, что пониже спины сына теперь проступает «Веселкин — задница!» и «Сипун — козел!» На эти татуировки ей указал врач, делавший всему классу профилактические уколы от гепатита. Доктор обругал Зинаиду, пригрозил ей санкциями, заявлением в органы опеки и страсбургским судом. В ответ мать только и смогла, что показать на Антона. Его левый бицепс стремительно перекалывал «стерву Зою Леонидовну» на «гадского Айболита».

— Поэтому я прошу, чтобы вы отдали мне все, чем владеете; взамен же я не могу обещать вам ничего, кроме надежды на сохранение если не вас самих, то хотя бы того, во что вы всегда верили. Мне нужны ваши межзвездные кредиты, все, что у вас есть. Мне нужны ваши космические корабли, все, что у вас есть. Мне нужно все, что вы создали или построили и что может быть использовано теми, кто будет непосредственно сражаться с Иными; вы останетесь голыми и нищими и будете покорно ждать воздаяния за то, что сделали, каким бы оно ни было. Вы должны все отдать, а я должен принять это у вас, поскольку грядущая схватка может быть выиграна только теми, кто верит в будущее и вступает в борьбу как единый народ.

Врач был нормальным человеком, за нобелевкой не гонялся и потому предпочел просто забыть о случившемся. На всякий случай, правда, посоветовал мамаше дать ребенку витаминов и антидепрессантов. Потому что стигматы, как рассказывали когда-то на лекциях, явление исключительно истерическое. Зинаида витамины купила, Антоху привычно отругала, но заморское слово «стигматы» так глубоко запало в ее душу, что на сей раз сын остался непоротым.

— Вот и все, — коротко заключил он свое выступление.

Она полезла в словари, чтобы понять, о чем говорил доктор. Прочитанное смутило ее глубоко прокомсомоленную натуру — стигматы, говорили словари, проявляются на почве религиозного фанатизма. Но ничего религиозного в бранных татуировках Зинаида не находила. Да и Антон был еще маловат для фанатика. Единственное, что могло утешить мать — словари также хором утверждали, будто стигматы повсеместно считаются чудом.