— Да я, оказывается, тебя недооценивал! И как ты это представляешь?

— Сбросить с Тела!

— Всех начальников сразу?

— Всех!

— Не жалко?

— А они нас жалеют?!

— Н-ну, допустим… Сбросили. А дальше?

— А дальше чертоматка новых нарожает.

— Хм… — Арабей усомнился. — Ты уверен, что новорожденное начальство будет лучше?

— Будет! — уверенно выпалил Крима. — Они ж наивные придут, с прозрачными рожками… копытцами… А мы их воспитаем, объясним…

— А кто воспитывать будет?

Крима задумался, заморгал. Вспомнились ему склоки между Эйло и Сормой, антагонизм Левой и Правой Рук… Каждый ведь на себя одеяльце потянет. Любой ценой. Такой шанс: наивное новорожденное начальство — дури его как хочешь…

— Знаешь, — подытожил Арабей. — По-моему, ты остановился на полпути… Самое правильное решение: сбросить нас всех до единого, а чертоматка новых нарожает.

Крима был сражен этой его фразой. Тоскливо оглядел небеса, сквозь которые по-прежнему необоримо проступал Тот Свет, и снова опустил рожки.

— Понимаю теперь… — нахохлившись, пробурчал он.

— Что понимаешь?

— Предшественника своего понимаю… От такой истины сам в Бездну прыгнешь…

— А кто тебе сказал, будто он прыгнул в Бездну именно от этой истины? Кто тебе сказал, будто то, что ты сейчас наплел, и есть истина?

— А что же?

— Так… Твои собственные домыслы, не более того…

— А как же… приказы?..

— Насчет приказов… Ну, насчет приказов ты прав, — вынужден был согласиться Арабей. — Насчет остального — нет. Что же касается истины… — Морпион осклабился, похлопал по взъерошенному плечику. — Истина, поверь мне, куда страшнее!

Смысл услышанного проник в сознаньице не сразу. Как? Еще страшнее?.. Куда же еще страшнее?!

— Ты с кем-нибудь об этом говорил уже? — спросил Арабей.

— Нет.

— Вот и хорошо. И не говори, ладно? Обещаешь?

* * *

Обещание свое Крима нарушил вечером того же дня. На Левой Руке сразу приметили, что Маникюр не в себе. Любопытный Балбел подкатился с расспросами — и Крима не устоял, раскололся.

— И ты молчал?! — ахнул темношерстый толстячок. — Знал — и молчал?!

— Ну так я сам только сегодня все выяснил…

— Погоди! — перебил Балбел. — Дай за народом сбегаю…

И побежал за народом. Привел дружка своего Арбао с Лэекафаром, не поленился сгонять на Локоть за Мниархоном. Видимо, по дороге он уже успел кое-что шепнуть, ибо все трое были заранее заинтригованы.

— Им тоже расскажи! — потребовал Балбел.

Рассказал. Выложил как на духу. Ни крупинки не утаил. Криму слушали, ошеломленно облизываясь. В широко раскрытых глазенках — не поймешь: то ли гнев, то ли восторг.

— Вон оно, значит, как… — скребя темечко, удрученно бормотал Мниархон. — А мы-то, дураки, думали…

Дождавшись конца истории, чертики переглянулись, выждали пару секунд, потом дружно вскинулись, загомонили:

— Да что ж это такое?..

— Вот они, начальнички-то, что творят!..

— Правильно ты сказал, Маникюр, правильно! Посбрасывать всех к чертовой матери!..

Крима попятился. Не ждал он, что речь его произведет на старослужащих столь сильное впечатление.

— Вы что?.. Вы что?.. — искусно притворяясь испуганным, вскрикивал Арбао. — Вы соображаете, что плетете? Это же — начальство!

— И что теперь? — запальчиво наступал на него Лэекафар. — Всем пропадать, раз начальство?.. Для тебя что дороже: начальство или Тело?

— Да, но… сбрасывать…

— А что делать?

— Н-ну… не знаю… Не сразу же! Послать кого-нибудь сперва, объяснить: так, мол, и так… народ недоволен… Пригрозить, в крайнем случае! Сбросим, мол… если не прекратите…

— Ага! Так они тебя и послушали! Сколько нас здесь? Раз, два, три… Четыре чертенка! Вот нас-то и сбросят…

— Да почему же четыре?! Правую Руку поднять!..

— Ее, пожалуй, поднимешь…

— Ноги поднять! Потроха! Весь персонал на борьбу поднять!

— Погоди! А кого посылать-то будем?..

Замялись для виду, задумались, потом вдруг вскинули рожки и, как бы осененные одной и той же мыслью, посмотрели на Криму.

* * *

Уламывали юного чертика долго. Низко льстили, откровенно брали на слабо. Особенно усердствовал Балбел:

— Да? Да? Нас подначил, а сам на попятную? Так, знаешь, не поступают!..

— Боязно, видать, в глазенки-то начальству правду резать… — ехидничал Арбао.

— Да не подведет Маникюр! — урезонивал их Мниархон. — Копытце даю на холодец, не подведет!..

Что такое холодец, Крима не знал, но клятва прозвучала убедительно.

— Я… подумаю… — выдавил он наконец.

— Думай давай! — сказали ему. — Только быстрее!

И убежали поднимать весь персонал на борьбу. Крима остался один.

На словах бунтовать легко, а вот на деле… И посоветоваться не с кем — не с Морпионом же! И Крима в растрепанных чувствах кинулся со всех копытцев под Левую Мышку, где его ждала, как вскоре оказалось, жуткая весть. Вместо престарелого труженика он увидел там его начальника Арарима, обычно предпочитавшего болтаться на Смотровой, переложив рутинные обязанности на сутулые плечики безответного подчиненного.

— А… где?..

Арарим поднял недовольное личико, тут же скривившееся в траурной гримаске.

— Нету… — глухо, почти враждебно ответил он. — Тю-тю… Отлетел твой Одеор, отшелушился. Ну так лет-то ему сколько было!..

Крима остолбенел.

Гибель в результате неосторожности — происшествие, конечно, трагическое, но, как говорится, дело житейское. Звучит цинично, однако ничего не попишешь — производство есть производство. Куда реже случается так, что чертик, благополучно дожив до преклонного возраста, теряет силы — и связь его с Телом ослабевает. Внезапно став невесомым, бедолага отрывается от поверхности и какое-то время беспомощно парит в нижних слоях ауры. И достаточно одного Шага, одного Маневра, чтобы нежилец, по немощи своей расторгший связь с отеческим Телом, оказался во внешнем пространстве, где царит вечная стужа и нечем дышать.

Отшелушился…

— Что же… теперь?.. — просипел перехваченным горлышком Крима.

— Другого Одеора пришлют, — нехотя отозвался Арарим. — Заявку подали уже… — Не выдержал, крякнул с досады: — Возись теперь с ним, обучай…

Выбравшись из-под Мышки, Крима с немым упреком поднял глазенки к зениту, где громоздились полупрозрачные очертания внешнего мира. Не видел их старина Одеор, даже мысли не допускал, что они существуют. Теперь наверняка убедился… напоследок… на излете…

«А ты за Тело свое держись… — внезапно вспомнилось Криме. — Тут — Родина…»

Глава 8. Смутьян

И истину царям с улыбкой говорить… Гаврила Державин
— Вон отсюда!..

Командующий Головным Мозгом, клокоча от негодования, наблюдал, как торопливо покидают Плешь командиры Сочленений, кому он сию минуту, как водится, выписал чертей по первое число. Затем взгляд его упал на переминающегося в отдалении юного Криму и несколько потеплел. Даже кончик хвостика подергиваться перестал.

— Я гляжу, зачастил ты что-то на Темя… — сварливо заметил Менингит. — Что у тебя на этот раз?..

Пригляделся — и озадаченно нахмурился. Личико у Кримы было отрешенное. Чертик приблизился. А вот оглянуться не сообразил. Предплешье за его хрупкой пушистой спинкой опустело: сопровождавшие и подбадривавшие успели попрятаться и сидели теперь кто где, предвкушающе перемигиваясь и потирая ладошки.

— Я все знаю, — перехваченным голоском объявил делегат.

— Всего даже я не знаю, — утешил Менингит. — Говори…

И Крима заговорил. Взволнованно, искренне. О Ногтях, о Легких, о Печени. О том, что каждый второй приказ наносит Телу вред. Словом, примерно о том же, о чем поведал недавно Арабею, а затем и обслуге Левой Руки — разве что за вычетом глупой угрозы сбросить всех начальников в Бездну и заказать чертоматке новых.

Остолбенелая тишина стояла на Смотровой. Вскинь Крима глазенки, он увидел бы, что даже те, кому положено было здесь присутствовать по долгу службы, схоронились от греха подальше. Но Крима не мог этого видеть, потому что, не решаясь встретиться взглядом с Менингитом, неотрывно смотрел на его копытца — идеальные копытца верховного командующего, отполированные бесчисленными ласковыми ладошками, может быть, даже вылизанные бесчисленными замшевыми язычками.

Умолк. Поднял личико. И поразился, узрев в глубоко запавших глазенках высшего начальства сострадание и скорбь.

— Иногда мне кажется, Крима, — задумчиво молвил Менингит, — что в чертоматке тоже иногда случаются сбои… Не Ногтями тебе заведовать, а в мою бы команду тебя, на Смотровую… Ну что делать! Против штатного расписания не попрешь…

Крима обмяк. Всего ждал: крика, угроз, самой страшной кары вплоть до объявления Врагом Тела. Но такого…

— Скажи, Крима… Вот ты работаешь на кончиках Ногтей. То есть рискуешь не только своим здоровьем, но и самой жизнью. Разве не так?

«Так», — хотел ответить Крима, но в горлышке запершило, и он лишь утвердительно потряс рожками.

— Но это же безобразие! — Менингит прикинулся возмущенным. — Сам подумай! Ты отдаешь себе приказы, исполняя которые подвергаешься смертельной опасности… Ты вредишь себе!

— Но… как же иначе?..

— Да! Вот именно! Как же иначе? Правильно мыслишь, мальчуган. Как иначе… Вот и с Телом, представь, все обстоит точно таким же образом. У него тоже есть Нервы (ими, ты знаешь, заведует Роерор), и Нервы эти далеко не всегда в порядке… И чтобы снять Нервное Напряжение, мы вынуждены (понимаешь ли, вы-ну-жде-ны!) грызть Ногти… Ты говоришь, Легким наносится вред. Да! Легким, Печени, Головному Мозгу… Наносится! Еще как наносится… А ведь это не Ногти — это Мозг!.. Да, я могу волевым решением отменить и курево, и прочее… Но что после этого станет с Нервной Системой? А Нервная Система, Крима, — это важнейшая структура Организма. Повреди ее — и Тело превратится в бесполезную груду Костей, Мышц, Внутренностей… Кстати, и Ногтей тоже… Ты знаешь, что Нервные Клетки не восстанавливаются? Ну вот то-то же…

Командир Головного Мозга сделал паузу, недовольно пожевал губенками.

— Собственно, что есть Тело? — спросил он и сам же ответил: — Это, образно выражаясь, сумма наших взаимоотношений, конфликтов, даже, если хочешь, склок… И эту вот… громаду… Да, громаду!.. Ее надо держать в равновесии…

С каждым словом Минингит все возвышал и возвышал голосок — так, чтобы все на Смотровой вняли и запомнили.

— Мы — одна команда, Крима. Если каждый потянет одеяльце на себя, знаешь, что будет? Будет Смута. Один раз она уже была. А известно ли тебе, что такое Смута? Это утрата контроля над Телом! Самое страшное из того, что может вообще произойти…

Крима слушал и зачарованно кивал, с запоздалым раскаянием осознавая всю глубину своей неправоты. Усомниться в собственном начальстве! Заподозрить его невесть в чем! А ведь приостановись он вовремя, поразмысли малость, мог бы и сам сообразить, что наверняка не злонамеренность, но печальная необходимость была причиной этих нелепых приказов… Да и Морпион предупреждал…

Единственное, что оставалось непонятным: а на Таньке-то почему Ногтей не грызут? Что ж у них там, на Телах женского рода, Нервов нет? Или есть, но другого качества?

— А ну-ка честно, Крима! — потребовал вдруг Менингит, и его холеный хвостик хлестнул по копытцам. — Кто тебя на это подговорил?

Юный бунтарь вскинул испуганные глазенки.

— На что?

— Ну… на все на это…

— Никто… Сам…

Начальственный хвостик успокоился, прилег кисточкой на левое копытце.

— Вот как? Ну ладно. Сам так сам…

Отпущенный с миром Крима шел обратно, боязливо склонив рожки, шел навстречу презрению товарищей, которые так на него рассчитывали и которых он так подвел! Действительно, увиденные им рожицы выглядели сильно разочарованными.

— Надо же! Опять уберегся… — обиженно хмыкнул Балбел.

— А вы там!.. — грянул вослед голосок Менингита. — Да-да, вы!.. За Левым Ухом… Еще раз новичка на такое подобьете — всем хвосты надеру!..

* * *

Крима лежал навзничь и смотрел в мерцающее небо. Не слишком удобно — Тыльная Сторона Ладони была жестковата, местами из нее выпирали Кости, но Крима этого не замечал. Уголок Вселенной, где пребывало остановленное на ночь Тело, имел форму куба, как и Санузел, а в зените призрачно маячило нечто шарообразное.

Аура была мутновата, в вышине, заслоняя небесные объекты, проползали зеленовато-бурые пятна, головенка побаливала.

Крима смотрел и думал… Нет, не о том, как подло подшутили над ним старослужащие, отправив парламентером на Смотровую, — он думал об отлетевшем навсегда Одеоре. Что с ним теперь? Вернее, даже не с ним, а с его хрупким пушистым тельцем… Растворится оно в Бездне или же, напротив, мумифицируется и будет вечно блуждать в провалах неживых пространств? Зачем мы вообще живем? Зачем приводим в движение Суставы, раздуваем Легкие, полируем копытца начальству, затеваем бунты, требуем справедливости… Зачем?

Неужели только ради того, чтобы в один прекрасный миг почувствовать, как силы оставляют тебя и ты, став невесомым, отделяешься от поверхности Родного Тела?

Зачем враждуют Крис и Белуай, Эйло и Сормо? Ведь они же прекрасно сознают, чем кончится рано или поздно их вражда!

Да и само Тело, получается, смертно. А может быть, и Мироздание тоже…

— А ведь предупреждали тебя… — негромко прозвучал в тишине знакомый голосок. — Главное, нашел с кем откровенничать! С Балбелом! Это ты еще легко, считай, отделался. По краешку ходил…

Разумеется, Арабей. Подошел, прилег рядом и тоже стал глядеть в зенит.

— Менингит хоть и взрывной, а вменяемый, — сообщил он. — Вот если бы ты с этим к Роерору подкатился — пиши пропало. Редкостный псих! Недаром Нервами заведует…

Крима не ответил. Некоторое время лежали молча.

— Ты там не Одеора высматриваешь?

— Одеора… — признался Крима.

— Бесполезно. Слишком он маленький, Одеор, отсюда не различишь… Да и унесло его теперь невесть куда…

В вышине разливалось зыбкое сияние Того Света. Зеленовато-бурая муть разошлась, разомкнулась — и невероятно далекий круглый объект вновь стал виден.

— Что это? — спросил Крима, тыча коготком в зенит. Арабей взглянул.

— Лампочка, — ответил он. — Высокая Синяя Лампочка.

— Почему Синяя?

— Не знаю. Так Тело сказало.

— Кому?

— Мне.

Крима неприязненно покосился на лежащего рядом.

— Я тебя серьезно спрашиваю…

— А я тебе серьезно отвечаю, — печально отозвался тот. Помолчал и добавил: — Никто не верит, Маникюр… Понимаешь? Никто… Говорят: померещилось тебе, Арабей… Дескать, в Смуту еще и не такое мерещится…

— Ты застал Смуту? — встрепенулся Крима.

— А что?

— Нет, ничего… Просто Менингит сегодня тоже Смуту поминал. На Плеши…

— Менингит? — казалось, Арабей удивлен. — Странно… Что это его на откровенность пробило, Менингита?.. Кстати, сильно ругал?

— Совсем не ругал…

— Странно, — повторил Арабей. — Ну, доложу я тебе, навел ты шороху… До Левой Ступни уже слухи добежали!..

Похоже, сознательно уводил разговор подальше.

— Так что это — Смута?

— Ну вот! — развеселился Морпион. — Сам смутьян, а что такое Смута — не знаешь! Смута, дружок, это как раз то, что ты собирался затеять. Безначалие. Потеря управления… Неужто никто тебе не разболтал, что тут у нас было? Якобы учинили чертики склоку — ну и пошло все вразнос…

— Якобы? А на самом деле?

— Не скажу.

— Потому что истина?

— Потому что.

— Все равно ведь докопаюсь!

Морпион лежал и смотрел в зенит.

— Ну хорошо, — проговорил Крима. — Подскажи хотя бы, где искать. В какой стороне?

— В любой, — сказал Морпион. — В том-то, брат, и хитрость, что истина всегда перед глазами. А вот увидеть ее — одни ленятся, другие боятся… Если различат нечаянно, тут же стараются забыть. Я и сам бы рад, — неожиданно признался он, — да не получится уже…

Без видимой причины Тыльная Сторона Ладони, на которой они лежали, взмыла — и довольно высоко. Чертиков подбросило, оба упали на четверенечки, вцепились в Эпителий. Вскоре на Левой Руке поднялась беготня, суматоха.

— Ночная тревога! — спохватившись, скомандовал Белуай. — Все по местам!

— Ну? — сказал Арабей. — Хотел истину — получи истину.

— Где? — всполошился Крима. — В чем?

Морпион ухмыльнулся.

— О том-то я и толковал! Истина, Маникюр, перед самым твоим носиком. Просто не видишь ты ее… Ладно, — с брезгливой гримаской прервал он сам себя. — Пойду я, пожалуй. А то у вас тут сейчас толкотня начнется, суета, трудовые подвиги…

* * *

Ночные тревоги всегда вызывали у чертиков особое недовольство. Судите сами: только-только начнешь регламентные работы или соберешься сходить к дружку на Правое Колено — здрасьте-пожалста, все по местам! Проверка готовности? Ну так проверили бы — и хорош! Нет, обязательно надо им все мощности развернуть!

Криме, например, в подобных случаях надлежало присутствовать на кончиках Ногтей, хотя толку от его присутствия было, честно сказать, маловато: Пальцы в движении, работать невозможно, покрикивают на тебя — и правильно, в общем, покрикивают, поскольку мешаешь… Ну да что делать! Положено — значит положено.

На этот раз Тело зачем-то перевели в вертикальное положение, задействовали Ноги, потом и обе Руки. Как всегда случается ночью после неблагоприятного дня, Тело слушалось плохо. Пальцы, в том числе и Мизинец, за который держался Крима, потряхивало. В данный момент Левая держала огромный предмет из Неживой Материи, похожий на перевернутое копытце, а Правая — другой предмет, еще огромнее и совсем уже ни на что не похожий. Передняя его оконечность, массивная, трубообразная, тяжко ударяла о верхний край первого предмета, проливая едкую субстанцию — в основном на Криму.

В неимоверной вышине грохнуло, оглушительно заворчало. Надо понимать, Смотровая решила заодно проверить и Речевой Аппарат.

— Работать разучились?.. — надрывался вконец озверевший Белуай. — В чем дело? Арбао! Балбел!..

— А что Балбел, если Локоть вихляет?.. За Локоть, между прочим, Мниархон в ответе!..

— Вот только вырони мне Стопку! Вырони!..

Наконец опустевшая Правая Рука после нескольких попыток забрала копытцеобразный предмет, именуемый Стопкой, и на Левой наступило относительное затишье. Грязноватая муть всколыхнулась, словно собираясь рассеяться, но через некоторое время сгустилась вновь.

Крима ослабил хватку и огляделся. И где она, истина? В чем? Обычный производственный бардак…

Глава 9. Подноготная

Я существую — вот моя единственная неприятность. Жан-Поль Сартр
Череда неблагоприятных дней, похоже, прерываться не собиралась. Чертики маялись, жаловались на головные боли, шерстка у многих приобрела нездоровый зеленоватый оттенок. Падала и дисциплина. Дошло до того, что Тренеу, порядком поутративший обычную свою молодцеватость, попросил однажды Криму последить за Пальцами, пока сам он кое-куда смотается. Раньше такого не случалось никогда.

— Только, слышь… — сипло предупредил Тренеу. — Ничего не трогай. Просто присмотри. Если что, кликни Абитриона — поможет. Я его предупрежу…

Крима согласился. Что ни говори, а интересно было, хотя и боязно, взять на себя управление одним из самых ответственных участков. Оставшись в одиночестве (Крис — на Смотровой, прочие тоже куда-то разбрелись), юный чертик, вопреки запретам, решил попрактиковаться: согнуть и разогнуть Указательный. Ничего не вышло. Наверное, Тренеу, предвидя излишнее любопытство Маникюра, на всякий случай перед уходом застопорил Суставы (они же Мослы). Крима внимательно осмотрел каждый из них. По идее, должны работать. В чем же причина? Перебрал Мышцы — вроде бы в порядке. Попробовал повторить попытку — опять неудача.

Обескураженный, отступил на Ладонь, почесал темечко. Видимо, имелся какой-то секрет, известный одному Тренеу. Настоящие умельцы часто отлаживают систему таким образом, чтобы никто из посторонних не мог привести ее в действие. За это им, бывает, достается на Плеши, но все без толку: блоки ставили, ставят и будут ставить.

Потом ни с того ни с сего Пальцы дрогнули. В первую секунду Криме почудилось, будто они с запозданием отозвались на его усилия. Но нет, шевельнулся не только Указательный, в движение пришла вся Кисть. Мало того — вся Рука.

Первым побуждением юного чертика было броситься на Правое Предплечье и позвать на помощь. Впрочем, он тут же сообразил, что Абитриону сейчас, скорее всего, не до чужого участка — со своим бы управиться!

Пальцы тем временем ухватили — сами собой! — нечто плоское, гибкое, с двумя рядами бугров по всей длине. С фланга надвинулась Левая Рука и помогла надорвать край того, что было в Правой. Бугор лопнул, из него вылупился предмет, напоминающий Пуговицу белого цвета, только потолще и без дырок.

— Чего стоишь? — заорал на Криму Балбел. — Работай давай! Шевели Пальцы, шевели!..

В следующее мгновение темношерстый крикун унесся в Бездну вместе с Левой Кистью, а Крима, как присел, вцепившись в Ладонь передними лапками, так и окоченел в этой позе, завороженно глядя на Щепоть, зажавшую странную Пуговицу без дырок и теперь несущую ее к Губам.

И лишь когда загадочный белый предмет исчез во Рту и заходила вверх-вниз чудовищная Нижняя Челюсть, подоспела подмога. Не тратя слов, всклокоченный Тренеу кинулся к Пальцам, взял управление на себя.

Собственно, он мог бы этого и не делать — операция была уже завершена. Крякнул специалист, отряхнул ладошки и, не поднимая глазенок, подошел к стоящему столбиком Криме.

— Ты… это… — в затруднении начал он и умолк.

— Но ты же сам велел ничего не трогать… — пролепетал в оправдание тот. — Только присмотреть… А Абитрион занят был…

— Ну, правильно… — нахмурившись, согласился Тренеу. — Все ты сделал, как надо… Одна просьба: никому ни словечка, договорились?

— Про что?

— Ну… про то что Пальцы рыскали… бесконтрольно… Узнают — и мне хвостик надерут, и тебе. За то, что присмотреть согласился…

Рыскали? Бесконтрольно? Ну уж нет, Крима еще умишком не тронулся! Бесконтрольно… В том-то и дело, что не рыскали они, а совершали вполне осмысленные действия. Без участия Кримы.

* * *

Ликующее мурло Балбела, раздвинутое злодейской ухмылкой, было даже шире обычного.

— Как насчет того, чтобы копытца почистить? — вкрадчиво осведомился он.

— Кому?

— Мне.

— С какой это радости?

— А с такой радости, что я тебя и заложить могу. Кто Пальцы на Правой Руке распустил?

— Иди ты… в чертоматку! — ругнулся Крима. — Я только за Ногти отвечаю!

— Ну вот и отвечал бы за Ногти! А раз, кроме тебя, на Правой никого не было — значит, что? А?! Значит, велели за Пальцами последить… А когда я тебя о том же просил, куда ты меня послал?..

— А знаешь, — неожиданно для самого себя сказал Крима. — Я почищу тебе копытца, Балбел. Почищу, отполирую… Если ты честно ответишь мне на один вопрос. Честно.

Ухмылка стала несколько застывшей.

— Ну?.. — осторожно молвил заведующий Пальцами Левой Руки.

— Мы действительно управляем Телом?

Ухмылки как не бывало. Выпуклые глазенки метнулись в панике. Толстячок не знал, куда бежать.

— Или только притворяемся, что управляем?.. — процедил Крима, не сводя с него пронзительного взгляда.

— Да что ж ты за придурок! — простонал Балбел. — Ты о двух головенках, что ли? Откуда ты вообще взялся такой? Не рожает таких чертоматка!..

Крима уронил плечики.

— Ясно… — мертвым голоском произнес он. — Спасибо…

И опустился на коленочки с явной целью почистить копытца Балбелу. Тот отскочил.

— Ты меня ни о чем не спрашивал! — отчаянно взвизгнул он. — А я тебе ничего не отвечал! Понял? Ты понял меня, Маникюр?..

Крима стоял на коленочках и машинально водил лапками, будто и впрямь оглаживая чьи-то копытца.

* * *

Он перебирал в памяти случай за случаем — и все совпадало. Взять хотя бы недавнюю ночную тревогу: сначала взметнулась Рука — и лишь потом прозвучала запоздалая команда Белуая. Всплыл в пушистой головенке и первый день службы, когда Пальцы на Левой сработали сами собой, без приказа…

Единственное исключение — та давняя шалость старичков, из озорства подстроивших взмах Руки, стряхнувший Криму во Внетелесье… Однако исключение ли это? Вдруг не было никакой шалости — и Рука махнула сама?

Да запросто!

Истина с самого начала была у него перед глазенками. Угрюмая, нагая истина, от которой впору самому прыгнуть в Бездну!

Уж лучше бы оказался правдой самоубийственный заговор начальства против Тела — нелепый, преступный, но все-таки заговор! Его можно разгадать, с ним можно бороться. А вот представить, что ты — никто… и Менингит — никто, и сам Этерафаопе Аброн… Паразиты, обитающие на Теле и возомнившие себя его хозяевами… Или даже не возомнившие, а всего лишь старательно прикидывающиеся друг перед другом…

Зачем ты здесь, Крима? Ради чего появился на свет? Раньше у тебя сомнений по этому поводу не возникало — ради того, чтобы служить Телу! Не щадя силенок, а если потребуется, то и самой жизни, содержать Ногти в исправности… Да, любой чертик смертен, но он полезен, он необходим… Без него Тело остановится!

Что остается? Махнуть на все лапкой, подобно Арабею, бросить свой участок на произвол судьбы (старайся, не старайся — один черт!) и побрести от нечего делать вдоль Спинного Хребта, зубоскаля, ерничая и ни на мгновение не забывая, какие они тут все дураки. Или лжецы — ежели чуть поумнее…

Смута… Подумаешь, Смута…

Да, кстати! А что тогда такое Смута? Можно, конечно, перессориться всем, передраться, но как потерять контроль над Телом, если контроля не было?

* * *

— Ты в порядке? — спросил Арабей, тревожно заглядывая в глазенки скорчившегося на корточках Кримы.

— Ничего, — выдавил тот. — В Бездну не сигану, не бойся…

— Ну и на том спасибо… — мрачно изрек Арабей, присаживаясь напротив.

— Зачем? — спросил Крима.

— Что зачем?

— Зачем мы притворяемся? Зачем делаем вид, что управляем? Жили бы и жили…

— У-у… — понимающе протянул Морпион. — Стало быть, и впрямь докопался… Выпытал всю Подноготную?..

— Зачем? — повторил Крима.

— А затем, друг ты мой сердечный, — назидательно молвил Арабей, — что иначе система вразнос пойдет… Старших уважать перестанут, начальство… Чертоматка не будет знать, кого рожать…

— А Смута?

— Не понял…

— Я хочу знать, что такое Смута, — не разжимая зубенок, упрямо проговорил Крима. — Что она такое на самом деле…

Морпион качнул обломанным рожком.

— Удивляюсь я тебе, Маникюр… Неужели мало было?

— Мало, — сказал Крима.

— Белая Горячка, — сухо сообщил Арабей. Взглянул исподлобья на озадаченного собеседника и счел нужным пояснить: — Она же Белочка. Это и есть то, что мы в гордыне своей называем Смутой.

«Почему Белая?» — чуть было не переспросил Крима, но тут же сообразил, что наверняка по тому же самому, почему Лампочка — Синяя.

— Кстати, вот-вот по-новой стрясется, — добавил Арабей. — Шкурки-то… глянь!

И каждый покосился на свою заметно позеленевшую шерстку.

— А штука-то вся в том, Маникюр, — задумчиво продолжал Арабей, — что Тело в Белой Горячке начинает нас видеть. Разговаривать с нами начинает.

— И ты… с ним…

— Да, — помолчав, глуховато подтвердил Арабей. — Говорил. Я в ту пору тоже, вроде тебя, только что из чертоматки вылез. Ну и попал… Ничего не понять, округа в глазенках двоится, кривляется… Хотел начальство найти — заблудился. Кого ни встретишь — одурелые все какие-то, на копытцах не держатся, с Тела валятся. И занесло меня, Маникюр, на Правую Руку. А с нее уже на Стол…

— На что?

— Как бы это тебе объяснить?.. Твердь. Понимаешь? Твердь… Огромная. Плоская. И вот стою я на ней рядом со Стопкой.

— Рядом с чем?

Арабей укоризненно взглянул на Криму.

— Со Стопкой, — повторил он. — Стопку не знаешь?

Ах, вон он о чем! Тот предмет в форме перевернутого копытца. В последнее время Правая Рука то и дело подавала его ко Рту, и каждый раз, когда такое случалось, со Смотровой поступало предупреждение о неблагоприятном дне.

— И вот стою я рядом со Стопкой, а сверху на меня… — Арабей зябко передернул плечиками. — А сверху на меня движется…

— Что?.. — шепотом переспросил Крима. — Что движется?..

— Лицо, — сказал Арабей. — Ближе, ближе… И вдруг вижу: смотрит. В глазенки мне смотрит! Сначала думал, почудилось… Нет. Смотрит. А потом говорит… Оглушительно так… «Чего, — говорит, — пялишься? Ты мне — до Высокой Синей Лампочки, понял?»

— Страшно было?..

— Знаешь, нет, — подумав, признался Арабей. — Я ведь тоже тогда был не в себе. «До чего?» — говорю. А оно… в смысле, Тело… подняло Указательный… «Вот до нее», — говорит…

Оба чертика вскинули мордочки, однако круглого объекта в зените не наблюдалось. Было пасмурно, зеленовато-бурая мгла заволакивала округу.

— Как жить? — вырвалось у Кримы. — Как жить, Арабей?

Морпион помычал, подвигал мохнатыми бровками.

— Прикидывай лучше, как выжить, — уныло посоветовал он. — Если опять Белочка накроет… как-то надо будет выживать…

— А если не накроет?

— Если не накроет, тогда проще… Хотя нет. Это мне проще, а тебе… Плохо, что прикидываться ты не умеешь. — Внезапно Арабей оживился, оскалился, повеселел. — Ну вот искал ты смысл жизни… — сказал он. — Убедился, что никакого смысла нет. Но жизнь-то не кончилась! Попробуй выяснить, почему его нет. Поверь, это тоже захватывает…

* * *

Они едва успели отскочить. На Запястье, где случился их разговор, рухнула, чуть не придавив обоих, Чужая Рука. Рухнула, вцепилась. Воссияли розоватые идеальной формы Ногти. В вышине загромыхало, заревело.

— Ох, и нарвется Танька! — восхищенно выкрикнул Арабей, оттаскивая Криму на пару-тройку шажков к Предплечью. — Ох, нарвется!..

— Что это?!

— Танька нагрянула… Ты знаешь что? Ты давай к себе беги! Сейчас к бою скомандуют…

— Не побегу… — угрюмо сказал Крима.

Еще пару секунд он стоял колеблясь, затем решился и, выдернув лапку из коготков Арабея, перешагнул на сияющий розовый Ноготь.

— Куда прешься?! — завизжали на Чужом Запястье. — Пошел вон!..

Крима обернулся. Морпион понимающе смотрел ему вослед.

— Удачи тебе там, Крима, — с грустью молвил он. — Соскучишься — возвращайся… Если сможешь, конечно…

Глава 10. Танька

Внимал в немом благоговенье… Михаил Лермонтов
Жизнь отдельно взятого паразита не имеет оправдания. Другое дело, если паразиты сплотились в социум и ты — неотъемлемая его часть. Тут, хочешь не хочешь, возникают такие высокие понятия, как преданность, верность. Жизнь обретает видимость смысла, и даже вред, наносимый тому, на чем вы всем скопом паразитируете, оборачивается священной обязанностью, ибо творится во имя общего блага.

— В чем смысл жизни?

— Чтобы Родина жила!

— А в чем смысл жизни Родины?

Вот с этого-то вопроса, как правило, и начинается распад всего святого. Поэтому нормальный чертик, стоит ему расторгнуть связь с народом и разувериться в общем мнении, долго не протянет: либо сиганет в Бездну, либо перепрыгнет на Чужое Тело, а то и вовсе такое учинит, чему и слова-то не подберешь.

Жизнь не имела смысла. Можно было, конечно, внять совету Морпиона и попытаться от большого отчаяния постичь, почему она его не имеет. Но опять-таки смысл, смысл!..

Соломинка, за которую из последних силенок цеплялся Крима, звалась иначе. Красота. Нежно-розовое сияние безупречного Ногтя — вот ради чего еще стоило жить на этом жестоком и нелепом свете. Именно поэтому Крима и перешагнул с Димки на Таньку, внутренне готовый к неприятию, унижению, ругани — и, будьте уверены, огреб все полной мерой.

Ох и натерпелся поначалу! Грозили оборвать хвостик, сломить рожки, повернуть копытца расколом назад, сбросить в Бездну… Выручила, представьте, искренность. Местный Крима, ранее требовавший применительно к беглецу самых жестоких мер, был настолько тронут его признанием в любви к Танькиным Ногтям, что отмяк, оттаял. Кроме того, изгой просил так немного: позволить полюбоваться хоть издали.