– И гляди-ка, свежий еще, – заметил другой «трезубец». – Когда же его грохнули?
Красные залегли на расстоянии в три или четыре сотни шагов. Изредка они палили в бронепоезд, но больше для острастки. Как видно, решили дождаться артиллерийской поддержки.
– Похоже, поутру сегодня, – озадаченно произнес Цыган. – Из пистоля бацнули, прямо в сердце. Эти, наверное, мажоры его умочили.
— Дмитрий Дмитриевич, перейдите на картечь и задерживайте «товарищей» столько, сколько сможете, — командует Лабович. — Господа! Мы снимаем стяг «Офицера», панорамы, прицелы, затворы с орудий. Пулеметы — сколько сможем унести. Забираем раненых.
Кошмарик слышал все это, поглядывал на живодеров, стоявших тут же, и по их лицам догадывался о страхе, заполнившем их жестокие, но трусливые сердца. Ленька понимал, что и его самого принимают за мажора, но сейчас ему было очень приятно оттого, что живодерам придется несладко. Однако вышедший из кубрика Цыган сразу обратился именно к нему, к Кошмарику, а не к Богдану и его компаньонам.
– Парень, объясни нам, пожалуйста, – очень вкрадчиво, тихо заговорил бородач, кладя свою тяжелую руку на плечо Кошмарика, – почему ты сказал, что вы имеете отношение к Гнилому? Ты это так, сдуру брякнул?
Р-рах! — откликнулось головное орудие.
Ленька, моргая белыми ресницами и пошмыргивая своим остреньким носиком, спешно думал, как ему ответить. Если бы он отказался от своих слов, то освободил бы Богдана с приятелями от подозрения, что они конкуренты «трезубца». Тогда «трезубцы» могли отпустить Богдана на волю и Кошмарику бы не поздоровилось – живодеры истерзали бы его еще и за то, что он втягивал их в историю с враждой «трезубца» и какого-то Гнилого. А признаваться в знакомстве с Гнилым тоже было небезопасно. Однако Ленька решил отстаивать прежнюю версию:
Нам следовало торопиться.
– А чё, Цыган, я разве похож на мажора? Говорю тебе, что от Гнилого мы и меня сегодня на платформу привезли для того, чтобы я на транспорт нырял, ведь водолаз-то наш, Дятел этот, под водой на гвоздь какой-то напоролся – и каюк ему. Никто его не мочил! Сам он нарвался!
– Тогда почему трубка кислородная перерезана? – строго спросил Цыган.
Я опускаюсь на колени у тела Соколова. Капитан еще жив, но осталось ему немного: левая глазница страшно изуродована осколком, глаз вытек, а в груди рана, из которой фонтанирует кровь. Странно, мне казалось, что он старше. А ему не больше двадцати пяти лет.
– Да сам он ее под водой перерезал! – безбожно сочинял Кошмарик. Подняли его, а он гвоздем проколот да еще и задохся – за железину какую-то зацепилась трубка! А эти парни – Гнилого ребята! Они меня на кран этот силой привезли и нырять заставляли!
Нет, живодер Богдан не мог вынести этой откровенной лжи, которая пролагала путь всей его честной компании к братской могиле здесь, на платформе, или на дне залива. Тряся жирным подбородком, Богдан отчаянно завопил:
Капитан едва слышно шепчет:
– Ты, сученок!! Хорош на добрых людей наговаривать! Когда мы на этот кран прибыли, ты уже в воде бултыхался и из воды ящики какие-то тягал! – А потом, с глазами, полными отчаяния, он обратился к Цыгану: – Не слушайте этого сученка! Мы его нырять не заставляли и Гнилого, поверьте, тоже никакого не знаем! Мы катались по заливу, подъехали к платформе…
– Да ладно, заглохни ты, мажор! – грубо прервал Богдана Цыган. Слыхал я уже про твое катание! Какие ящики вытаскивал из воды этот пацан?
Я конквистадор в панцире железном;
Я весело преследую звезду,
Я прохожу по пропастям и безднам…
– Там, там, на той стороне лежат! – затарахтел Богдан. – Или, вернее, лежит, один ящик точно лежит, длинненький такой ящик, железный! Он на веревке его из-под воды своему дружку передать хотел, но смылся куда-то друг его, вот я тот ящик и вытащил! Идите посмотрите, а меня в свои подводные дела вмешивать не надо! Мне и над водой неплохо живется!
Если попытаться вынести Соколова, скорее всего, он просто умрет немного раньше. Или все-таки попытаться? Я поднимаюсь с колен, ищу глазами, кто бы мог мне помочь.
Цыган, сделав совершенно зверское лицо, пихнул Кошмарика по направлению к другому концу платформы так сильно, что Ленька чуть не полетел за борт, чему, впрочем, он был бы рад – явился бы шанс уплыть, хоть под воду, от этих бандитов.
– Ша! – гаркнул Цыган. – Идем, показывай свой ящик, водолаз!
И в ту же секунду звучит выстрел. Один патрон оставался в стволе соколовского револьвера… На миг все останавливаются, глядят в нашу сторону, потом деловитая суета возобновляется; к подобной смерти здесь привыкли. Господи, ну почему все так нелепо! Не вини его, Господи!
Кошмарик, три живодера и четыре воинственных «трезубца» двинулись туда, откуда Кошмарик нырял под воду. Вот они уже стояли на прежнем месте, где не высохли еще лужицы воды, принесенной Кошмариком из залива, но Ленька сразу заметил, что ящика на прежнем месте нет.
Иванов молча сует мне в руки орудийный прицел. Все, кто остался в живых, покидают бронепоезд. Снаружи стоит страшный мороз. Кто-то из солдат-артиллеристов зябко поеживается: у него нет шинели.
– Ну, показывай, где твой ящик! – потребовал Цыган, поворачивая голову то влево, то вправо. – Посмотрим, чем ты тут промышлял! Увидим, на Гнилого ты работаешь или сам по себе!
— Живее, господа! Живее!
А Ленька, не увидев нигде того самого ящика, за которым он плавал на транспорт, изобразил на своей птичьей физиономии недоумение, пожал плечами и равнодушным голосом сказал:
— Надо бы еще вынести…
– Ящик? Какой такой ящик? Да не знаю я никаких ящиков! Навинтил вам этот хрен про ящик, пусть он вам и показывает его! Я лично ничего из воды не доставал, да и вообще не понимаю, для чего меня сюда привезли!
— Отставить разговоры!
Тут к Цыгану, собиравшемуся уже не на шутку рассердиться, подошел один из «трезубцев» и сказал ему негромко на ухо:
Со стороны красных сыплется горох винтовочных выстрелов. Мы уходим в непроглядную темень, я плетусь последним, в хвосте. Оглядываюсь на покалеченный бронепоезд, все-таки он был мне домом без малого две недели. Из пробитого тендера выходит пар, орудия молчат, броня прострочена темными стежками амбразур. Прощай.
– Цыганок, не понимаю, в чем тут дело, но ящик на самом деле был, видал я его, и акваланг тоже видал, а теперь ничего здесь нет, точно волна слизала…
Наш дредноут умер. Его утопила война.
– Да что за хренятина такая! – со смачным плевком выкрикнул Цыган. Куда же все девалось? Когда успели прибрать? Что, пока мы в кубрик бегали? Так ведь туда все уходили, никто вроде бы не мог и акваланг, и ящик унести! Может, есть на платформе кто-то еще?! Быстро обыскать!
Должен ли я еще что-нибудь? Отдал я все или осталась какая-то малость?
Два «трезубца» бросились исполнять приказ Цыгана, и спустя минуты три они вернулись с огорченными и ошарашенными лицами, ясно давая этим понять, что никого не нашли.
А!
– А в машинном отделении посмотрели?! – кричал Цыган.
– Заглядывали, шеф, – был ответ.
Прямо передо мной спина артиллериста, истерзанного морозом. — Эй!
– Может, в воде кто сидит, под бортом? – спросил Цыган, недоумевая.
– Вряд ли… – махнул рукой напарник Цыгана.
Он оборачивается. Я протягиваю шинель.
Главарь резко повернулся к Леньке:
– Слушай, ус моржовый, если ты мне не скажешь, на кого работаешь, то привяжу я тебе на шею железку килограмм на двадцать да и отправлю за борт рыб кормить! Где ящик, говори!
— Возьми!
Кошмарика так и передернуло – сразу понял, что Цыган шутить не будет и здесь, на платформе, у него защитников не найдется, а Богдан будет только рад мучениям того, кто угробил его яхту.
– Ме… не… ка… – залепетал Кошмарик что-то несуразное, в то время как внутри у него все обмякло, похолодело, готовясь, наверное, к смертному часу. – Не… не знаю, где я… ящик…
Он вертит головой: нет, мол.
– Был, был ящик, – подлил Богдан керосину в костер негодования Цыгана. – Когда мы на платформу выбрались, пацан этот ящик из воды доставал.
— Возьми, согрейся. Потом отдашь…
Цыган гневно зыркнул глазами на Богдана, который тоже едва не трясся от страха.
– А не ты ли пацану помогал из воды ящик доставать, а? Значит, вы заодно с ним?! – возвысил голос до крика вконец рассвирепевший Цыган.
Артиллерист моментально выхватывает шинель из моих рук и облачается с феноменальной быстротой. Улыбается: только зубы видно.
– Ой, да что ты говоришь! – взвизгнул Богдан. – Не помогал я ему!
Тут немного пришедший в себя Кошмарик с насмешкой в голосе сказал:
— Так-то лучше, — говорю я.
– Еще как помогал! А когда нас к кубрику повели недавно, ты и ящик и акваланг незаметно в воду столкнул, я видел! Что, потом надеешься золотишко из воды достать?
Что тут случилось! «Трезубцы», которым явно надоело слушать противоречивые объяснения тех, кого они считали конкурентами, заорали на Богдана, Кошмарика, двум живодерам перепало по ребрам, так что те заохали, а Цыган схватил Богдана за глотку и заорал:
Вот теперь действительно все. И сил моих больше нет.
– Все, хорош мне лапшу на уши вешать! Попрыгаете вы у меня сейчас в холодной ванне! Помочим вас маленько, мажоры!
Нет, Цыган не стал больше орать. Он мигом принял спокойный, даже равнодушный вид, махнул рукой одному из «трезубцев» и, когда тот подошел к нему, шепнул ему на ухо. Напарник Цыгана кивнул с готовностью и радостью, бросился к надстройке платформы, и скоро раздалось скрежетание, завыла лебедка, запахло бензином, и над водой застелился голубоватый дым работающего двигателя. Кошмарик поднял голову и увидел, что стрела подъемного крана, похожая на понурую голову клювастого журавля, двинулась вправо и, поскрежетав, остановилась прямо напротив того места, где стоял он.
Иду все медленнее и медленнее, спины моих товарищей все дальше и дальше от меня. Появляется соблазн догнать их, тогда я сажусь прямо на заснеженную землю и закрываю глаза. Бои, лица друзей, погибших и выживших в Великой войне, пыльные дороги и страшная зима девятьсот девятнадцатого — все собрано под моими веками, я ничего не забуду, я никогда ничего не забуду, ни взгляда, ни слова, ни поворота головы, ничего, я ухожу отсюда, Господи, дай мне силы забыть все, все до конца, остаться в живых и не вспоминать эту войну, иначе однажды она придет ко мне ночью и заберет обратно, в свое лоно, выжженное таврическим солнцем, белым, морозным, жгучим, ах, как надо мне все забыть, Господи, прости.
– Заяц, чего стоишь, не видишь, что я аттракцион готовлю! – с дьявольским смехом то ли прокричал, то ли пропричитал, издеваясь, Цыган.
* * *
– А чего нужно-то? – с таким же шутовским весельем откликнулся тот, кого называли Зайчиком, собираясь, видно, позабавиться.
– Как что? Мажоры сюда приехали отдыхать, оттянуться как говорят, вот и устроим им бесплатную оттяжку! Веревку неси!
…Лицо Никифорова, и звучат его слова: «Думал ты о таком?». Нет, не забуду.
– Сей минут! – по-дурацки отдал честь Зайчик и побежал, закинув автомат за спину, отыскивать веревку.
Скоро он на самом деле приволок ее. Это была та самая веревка, на которой сушились линялые штаны. Они волочились за исполнительным Зайчиком по железному настилу платформы. Меж тем Цыган дал знак рукой, и кран снова заскрежетал, все ниже стали опускаться стропы с крюками. И когда эти ржавые стропы из стального троса опустились совсем низко, Цыган скомандовал:
– Зайчик, давай-ка покажем этим двум мажорам, что с нами шутить не надо. Мы хоть и понимаем шутки, но в другое время и в другом месте. Привяжи-ка, Зайчик, этого старого мажора спиной к спине мажора молодого, а меж них пусти железный тросик. Ну, привяжи, а после я скажу, что дальше делать.
15 июля 2005 года, Москва
Зайчик с охотой бросился исполнять приказ. Богдан, замучивший немало невинных людей, верещал, как боров, приготовленный к закланию, то грозил, то плакал, то умолял освободить его. Кошмарик же внешне был спокоен, потому что все в нем притихло, точно умерло или уснуло под воздействием сильного страха. Скоро, однако, Кошмарик и Богдан были привязаны друг к другу спина к спине, и Цыган снова дал сигнал рукой. Снова взвыли лебедки, заскрежетал кран, вознесший связанных «конкурентов» метра на два над настилом.
Сижу на лавочке в сквере около памятника героям Плевны и жду мою Женю. Она задерживается, но обязательно придет: не такой она человек, чтобы не прийти, если обещала.
– В воду их! Пусть освежатся! На полторы минуты! Если скажут, на кого работают и куда подевали ящик, то купание продлится только полминуты! Ну, майна-вира там, на кране!
Мне надо будет объяснить ей, как получилось, что за несколько суток я превратился из сливочного торта в иссохшую щепку, откуда взялся почерневший, отмороженный палец на левой ноге, шрамы на груди и на лице, почему я хожу с тростью, кто придал моей розовой физиономия цвет серозема пополам с мочой. И все это — полдела. Потому что показывать ногу выше ступни мне просто пока не стоит. В штанине она смотрится отлично, как новенькая. Но если ее лишить защитного чехла… нет… нет… Женя очень хороший человек, славный, любящий, не надо ей видеть такое. Потом.
Двое людей, похожие на тряпичных паяцев, с болтающимися ногами, с глазами, смотревшими на мир безо всякой любви, были медленно отнесены стрелой крана туда, где кипела белыми барашками вода залива, потом так же медленно стропы пошли вниз, и через несколько секунд орущие благим матом Богдан и Кошмарик, подняв фонтан брызг, опустились под воду.
Всего-то в трое суток — 13-е, 14-е и 15-е июля — уместились Орел, Тула, Новороссийск, Северная Таврия, Каховка, Таганаш. Год с лишком. Из наших, считая меня, вернулось одиннадцать человек. Ровно столько же ушло из жизни, причем погибли они так, что об этом твердо известно: кто-нибудь видел мертвое тело или знает, где находится могила. Участь трех человек остается загадкой. Судьба еще двоих засекречена. Фамилия Трефолев вынырнула в списках белой эмиграции, там, где еще 12 июля 2005 года ее не было, да и быть не могло. Он скитался, женился, развелся, опять женился, опять развелся и умер в глухом одиночестве 21 августа 1931 года. На одном из белградских кладбищ стоит крест с его именем.
Кошмарик умел хорошо нырять, а поэтому, не страшась к тому же и холодной воды – ведь на нем был гидрокостюм, – лишь постарался набрать в легкие побольше воздуху. Полторы минуты он продержался под водой прекрасно, но, когда их подняли наверх, для виду заорал так же громко, как орал обезумевший от страха Богдан.
…Великая война отобрала у меня полжизни. Что теперь? Пригревает солнышко, воробьи купаются в пыли у самых ног, барышни ходят в таких нарядах, что глазам больно, над головой шумят листья. Посреди такой прелести я чувствую себя полураздавленным жуком! На фронте, всего сутки назад, я был солдатом, и у меня хватало сил драться, худо-бедно справляться с голодом, морозом и страхом, а тут все силы разом улетучились… Старик. В двадцать восемь лет — старик.
– А-а-а! О-о-о! – неслось со стороны тех, которым пришлось болтаться на стропах. С Кошмарика и Богдана стекали потоки воды, и вид их был таким жалким, что рассмеялись не только «трезубцы», стоявшие на платформе, но даже и живодеры.
Может быть, рассказать Жене правду?
– Я требую только одного! – громко произнес Цыган. – Назовите имя того, кто вас сюда послал, и скажите, куда вы подевали ящик!
Впрочем, отчего же быть мне стариком? Устал — да, очень устал. Покусал меня фронт — да, цапнул пару раз. Но ничего, завод еще не кончился. Надо только отдохнуть как следует. Еще осталось кое-что и для будущей жены, и для страны моей, в которой многое стоит изменить к лучшему.
Богдан начал было лепетать что-то жалкое в свое оправдание, но внимание всех, кто стоял под стрелой плавучего крана, внезапно было приковано к воде. Метрах в пятнадцати от платформы поднялись буруны, пена, вода забурлила, и скоро поверхность залива точно распалась, дав место металлическому предмету, похожему на бак или бочку. Это была рубка «Стального кита».
Наверное, мне не следовало убегать из своего времени, искать иной судьбы, иных декораций для собственной жизни. Был бы цел. Имел бы основания считать себя умным человеком.
– Глядите, мина! – в страхе воскликнул один из «трезубцев».
– Непохоже, – сквозь зубы проговорил Цыган. – Видел я плавучие мины…
Скоро со стороны «мины» раздался звук, похожий на скрип отворачиваемых болтов, крышка «мины» поднялась и застыла в вертикальном положении, и из-за нее показалась голова подростка. Он оперся на крышку обеими руками, внимательно поглядел на стоявших на платформе опешивших мужиков и спокойно так сказал:
– Ну, чего вам от моего приятеля надо? Что, хотите на этой посудине навек остаться?
Цыган, не терпевший, видно, чтобы ему перечили или вообще говорили грубо, невесело хмыкнул:
– С чего это «навек»? Ты откуда взялся?
– Откуда надо, оттуда и взялся, – презрительно сказал Володя. – А тебе, что с серьгами, глотку заткнуть пора. Отпусти-ка на платформу моего приятеля, а то через две минуты твоя галоша на дно пойдет, к транспорту в гости да еще к катеру этих вот мужиков.