— Государыня Марфа Ивановна, — приступил он к госпоже своей, — не во гнев тебе будь сказано… а не время ли теперь подумать, как быть, в случае, ежели бы…
Всю ночь с 10-го на 11-е октября Марфа Ивановна провела без сна. С вечера она почти до полуночи провозилась над уборкою всего, что было поценнее из домашней рухляди, из серебряной казны и из тех предметов церковной утвари, которые находились в ее моленной. Иконы в серебряных, басменых[25] и кованых окладах и другие, шитые жемчугом по ткани; кресты, складни, кадильницы и лампады чеканного серебра, жемчуг, запястья, оплечья, низанные жемчугом и усаженные каменьями, — все это было уложено в два кованых ларца, а серебряная посуда — кубки, чаши, солонки, крошни[26], блюда и тарелки — в большой сундук. Затем Сенька, вырывший где-то в глухом месте сада две ямы, не без труда стащил туда тяжелый сундук и оба ларца, зарыл их там, затоптал и заровнял оба места над зарытым кладом, а сверху забросал мелким валежником и листвой. Было далеко за полночь, когда Сенька вернулся с этой трудной работы и доложил государыне своей, что и ларцы, и сундук на всякий случай ухоронены так, что «вражьи дети их нескоро отыщут».
— Спасибо тебе, Сеня, — сказала ему в ответ на это Марфа Ивановна. — Авось Бог нас от их рук избавит.
Сенька, однако же, стоял на месте переминаясь и не уходил.
— Что тебе еще нужно, Сеня? Ты как будто мне еще что-то сказать хочешь.
— Да не то чтобы сказать, я так, в упрежденье больше… Ведь не ровен час, матушка, времена-то лихие такие! Так я вот насчет чего: в случае, если завируха какая здесь завтра ли, когда ли заварится, так надо тебе, государыня, одно помнить, от меня с детками не отставай…
— То есть как это? Я в толк не возьму?
— А так, государыня, ты только о себе да о детях заботься… и от меня ни на шаг…
— А Филарет Никитич? — испуганно спросила Марфа Ивановна.
— Государь митрополит сам за себя постоять изволит: да он же из воли Господней не выйдет, хоть что кругом ни творись… Сама изволишь видеть: что сказал, то и свято. А деткам малым — мы покров и защита. И для тебя с детками твоими у меня кое-что припасено…
— Да что припасено-то?-тревожно перебила Марфа Ивановна.
— А и сказать тебе не смею! Одно слово — шапка-невидимка и ковер-самолет. Коли сами не сплошаем, никто нас не найдет.
— Ну ладно, Сеня! Ступай теперь спать… Вторые петухи давно пропели… Утро вечера мудренее, — сказала со вздохом Марфа Ивановна.
Сеня поклонился и ушел, поскрипывая на ходу сапогами. А Марфа Ивановна, прежде чем удалиться в свою опочивальню, заглянула в детскую, тускло освещенную лампадою, теплившеюся у икон.
Тишина и сон, безмятежный сон беззаботного детства царили в этой уютной небольшой комнате. Эту тишину нарушало только ровное, спокойное дыхание Танюши и Мишеньки да легкое похрапыванье Танюшиной мамы[27], которая, подложив руку под голову, прикорнула на сундук. Марфа Ивановна подошла к кроватке, в которой спал Миша, наклонив немного голову набок и спокойно сложив руки на груди. Мать полюбовалась на румяные щечки мальчика, на полуоткрытые губки его, наклонилась, поцеловала его в лоб и осенила крестом.
Точно так же благословила она и Танюшу и неслышными стопами направилась к двери.
— О Боже! Сохрани их и помилуй, не дай злу погубить их — нарушить чистый покой их душ!…
Затем она удалилась к себе в опочивальню, смежную с детской, и не раздеваясь прилегла на кровать, закрыла глаза и попыталась уснуть…
Но сон не сходил к ней и не вносил успокоения в ее душу. Мысли черные, мрачные не покидали ее; образы странные, кровавые, угрожающие тревожили ее напуганное воображение и пугали близкими, надвигающимися бедами… К тому же среди ночи вдруг где-то вдали поднялся собачий вой; подхваченный десятками собачьих голосов, он перенесся на другую сторону города, то приближаясь, то удаляясь, и наконец стал близиться к самому саду, к самому дому бояр Романовых… Одна собака завывала подлаивая, другие подхватывали, третьи тянули, все повышая и повышая ноты своей нескончаемой, плачевной песни, — и общий вой сливался во что-то раздирающее, гнетущее, удручающее душу… Казалось, что десятки матерей и жен, убиваясь над бездыханными телами своих погибших мужей и сыновей, изливают свою лютую скорбь в нескончаемых воплях, стенаниях и причитаниях.
Марфа Ивановна долго прислушивалась к этому стону и вою, долго старалась совладать с собою и преодолеть ту робость и суеверный страх, который вселял ей в душу этот невыносимый вой, — дурная примета, по народным понятиям! — но наконец не могла совладать с собою… Она вскочила с постели, стала ходить взад и вперед по опочивальне, потом опустилась на колени перед образом и думала молиться, — но разрыдалась и не могла припомнить ни слова из своих обычных молитв. И долго, долго плакала эта бедная мать, удрученная заботами о жизни, спасении и безопасности своих детей, и долго неудержимо текли ее слезы, хотя она сама не могла себе отдать отчета, отчего она плачет и кого оплакивает. Однако же слезы облегчили тяжкий гнет, лежавший на ее душе, — она вдруг почувствовала, что может молиться, что слова молитвы сами просятся к ней на уста; и долго молилась, так же долго, как перед тем проливала слезы… На дворе уже начинало рассветать, когда Марфа Ивановна поднялась с молитвы и почувствовала, что ее клонит сон — неудержимый, благодатный сон, — и она почти в изнеможении опустилась на изголовье.
Но и двух часов не удалось ей проспать, как она уже сквозь утреннюю дрему почувствовала, что кто-то теребит ее за рукав и говорит ей что-то на ухо… Открыв глаза, она изумилась, увидев перед собой Сеньку, который наклонился к самому ее изголовью и повторил:
— Вставай, вставай, государыня!
— Что такое? Как ты сюда попал? — спросила Марфа Ивановна. И тут только увидела Мишу и Танюшу, совсем уже одетых; прижавшись друг к дружке, они сидели на лавке в углу под образами и тихо плакали. Марфа Ивановна вскочила разом на ноги и бросилась к детям.
— Государыня! Не теряй времени! Государь митрополит прислал приказ, чтобы ты шла сейчас с детьми в собор…
Бедной матери, еще не успевшей вполне очнуться от сна, все это казалось каким-то странным продолжением ее сна.
— В собор? — спросила она. — А где же люди? Где мама?
— Тсс! Ради Бога, не буди никого… Пойдем сейчас… да так, чтобы никто не видел. Мы должны дойти, пока в колокол не ударили… Вести получены… побиты наши… Те сюда идут…
— А! Вот что! — И только тут постигнув весь ужас своего положения, она в то же время почувствовала в себе и твердость и силу чрезвычайную и, обращаясь к плачущим детям, сказала просто:
— Пойдемте, детки!
Сенька вывел их через сад во двор, совершенно пустой, потом со двора в переулок и по улицам, еще пустынным и тихим, еще слабо освещенным, так как утро было туманное и сумрачное, повел их в Кремль к собору.
Первое, что бросилось в глаза Марфе Ивановне при входе в Кремль, была гнедая нерасседланная лошадь, лежавшая на площади, у самых ворот. Ноги и шея ее уже вытянулись, язык висел сбоку на губах, покрытых густою кровавою пеной; глаза, широко открытые, застоялись на выкате; ввалившиеся потные бока уже не поднимались от дыхания.
— Мама, это наш Гнедко! — шепнула матери Танюша, глазами указывая ей на лошадь. — На нем Степанка на войну поехал.
— Сослужил конь службу! — с грустною улыбкой сказал Сенька. — На нем Степанка и прискакал с вестями.
С этим и подошли они к собору. Двери его уже были открыты, и служка митрополичий стоял у дверей с толстою связкой ключей.
— Только тебя и ожидали, государыня! — сказал он, кланяясь инокине Марфе. — Теперь и звонить будем.
И он внутри соборной паперти дернул за веревку, подавая знак на колокольню. Колокол загудел, за ним другой, третий, и все колокола слились в один общий рев и гул, возвещая народу сполох.
Марфа Ивановна с детьми и Сенькой едва успела подойти к амвону, собираясь занять свое обычное место, как из северных дверей алтаря вышел сам митрополит Филарет. Дети бросились к нему навстречу, подошли под благословение и стали целовать его руки; за ними пошла также и Марфа Ивановна.
— Марфа! — сказал Филарет глухим, прерывающимся голосом. — Ты не должна думать обо мне в тот страшный час, который наступает ныне. Думай о себе и детях. Верный раб наш и за тебя, и за меня о вас подумал, озаботился спасением вашим. Ему, — указал он на Сеньку, — вручаю тебя и детей! Все, что он скажет тебе, исполняй беспрекословно. Иди, куда укажет. Если Богу будет угодно сохранить меня, свидимся в Москве. Вот вам мое благословение.
Жена и дети пали перед ним на колени, а позади них опустился и Сенька. Филарет всех благословил и перецеловал и, видя, что народ начинает собираться в собор, поспешил удалиться в алтарь.
Сенька наклонился к тихо всхлипывавшей Марфе Ивановне и шепнул ей:
— Государыня, не сходи с амвона, да стань здесь на клирос, за иконой, и, что бы ни было, отсюда не сходи.
А сам направился через северные двери вслед за митрополитом.
Между тем, под гул и завыванье сполоха, толпы народа, встревоженные и трепетные, спешили и бежали отовсюду к Кремлю, на соборную площадь. Здесь из уст в уста уже переходила весть о поражении ростовцев тушинцами и переяславцами, о том, что ростовцы отступают, почти бегут к родному городу, преследуемые по пятам казаками и литвой. Робкий вой и плач поднялся над толпой: женщины вопили и ломали руки, мужчины кричали и волновались…
— Воевать тож надумали!-кричал с досадою один. — Лучше бы с печи не слезали, олухи ростовские!
— А кто надоумил? Кто? Воевода да митрополит!.
— Вот теперь пусть и платятся своими боками. Шутка ли, коль уж до шкуры дошло!
— Ну да, да! Митрополита к ответу!
— Давай его сюда! — заревело несколько десятков голосов.
— Давай его сюда, пусть выйдет к нам из собора! Куда он прячется?-подхватили яростно сотни других голосов.
— Стойте, стойте, молчите!… Вот он, митрополит-то, вышел!
Митрополит действительно, в полном облачении, окруженный клиром, стоял на паперти перед разбушевавшейся толпой; молча, спокойно и твердо он благословил ее крестом на все стороны, как бы желая умиротворить ее символом любви и мира.
Когда толпа в передних рядах стихла настолько, что стало возможно говорить, Филарет сказал:
— Чего волнуетесь, дети мои? Час воли Божией наступает для нас — час грозный и тяжкий… Но не бранью и проклятиями, не взаимными укорами должны мы его встретить, а смирением и молитвою. Ваш воевода Третьяк Сеитов исполнил долг свой: он мужественно сразился со вратам и уступил только числу и ярости нападающих. Он отступает к городу, защищая нас грудью, и прислал сказать мне, что будет и здесь биться до последней капли крови… Ваши сограждане не положили на себя хулы: дрались и дерутся храбро, верные присяге. Не уступлю и я моего места у святыни ростовской: не укроюсь от вас как хищник, а останусь здесь как пастырь, верный своему стаду. У кого есть руки и мужество в сердце, тот поспеши на помощь братьям-ростовцам и с ними бейся против врага! У кого нет ни сил, ни мужества, тот становись под мое знамя, знамя креста Господня, и под кров Пречистой Богородицы — и от нее жди надежды и спасения! Двери храма открыты: входите и вместе будем ждать врага здесь!…
Толпа слушала молча, пораженная твердостью и спокойствием митрополита. Женщины и дети разом двинулись мимо митрополита в храм, наполняя его воплями и плачем. Мужчины сбились в кучи и стояли в недоумении, лишь изредка перебрасываясь отдельными словами и фразами.
В это время издалека стали долетать звуки выстрелов и доносились все ближе и ближе… Толпа заколыхалась, послышались робкие голоса в разных концах ее:
— Батюшки! Отцы родные! Слышите? Палят? Пропали наши головы!
— Идут! Идут! Черным-черно по дороге, туча тучею! — крикнул кто-то с колокольни. Тут толпа уж не выдержала: в ней произошло невероятное смятение. Одни кричали:
— Ребята! По домам, по дворам: там отсиживаться будем!
— Хватай что попало, выходи к воротам биться, своим на подмогу, — кричали другие.
И теснились без толку: одни к собору, другие к воротам в Кремле. А выстрелы все близились, гремели все громче и явственнее, и в промежутках между ними издалека уже начинали долетать какие-то неясные крики и гул. Враг, очевидно, был уже близок к воротам города Ростова.
VIII РАЗГРОМ
Пономарь, заметивший с колокольни собора движение неприятеля к городу, имел полное право сказать, что вражья сила подходит к городу туча тучею. Он должен был видеть в туманной дали, как поспешно отступала к городу ростовская рать, то отбиваясь, то отстреливаясь от наседавшего на нее неприятеля, который в пять раз превосходил ростовцев численностью и пытался охватить их со всех сторон. Действительно, неприятель шел туча тучею, и это сравнение тем более представлялось правильным, что из этой темной, живой тучи то и дело, перебегая из конца в конец ее, сверкали молнии отдельных выстрелов.
Когда наконец наполовину уменьшившийся отряд ростовцев, страшно расстроенный неудачною битвой и изнуренный тягостным отступлением, достиг окраины города, ему пришлось волей-неволей приостановиться, потому что отступлению мешали плетни, заборы и та давка, которая произошла в передних рядах при вступлении отряда в узкие улицы города.
— Стойте! Стойте! Строй держи! Не мечитесь как бараны! Чинно входи! Так долго ль до греха! — кричал Сеитов, бегая взад и вперед по задним рядам ростовцев.
Но он не сообразил того, что ему легче было поддержать строгий порядок, отбиваясь от врагов в открытом поле, нежели здесь, где во всей массе ростовцев каждым овладело неудержимо-сильное чувство самосохранения, побуждавшее его ускользнуть от опасности либо укрывшись в дом, либо свернув незаметно за угол, откуда можно было дать тягу. Главным образом вследствие этих побуждений, в то время когда ростовская рать входила в улицы Ростова, в среде ее произошла давка и сумятица невероятная. Передние без толку совались из стороны в сторону, а задние их теснили и путали; ратники бросали доспехи и оружие, лезли через плетни и заборы, вбегали как угорелые в дома, в бани, в гумна или же рассыпались беспорядочными и беспомощными группами по улицам города.
Наступающие, заметив издалека остановку ростовской рати на окраине города, сначала тоже приостановились, очевидно ожидая, что ростовцы здесь хотят им дать последний отпор, может быть даже при помощи горожан, еще не принимавших участия в битве.
Воевода Сеитов в своих хлопотах о сохранении порядка среди ростовской рати ясно видел, как перед строем наступавших тушинцев съехались на совет их начальные люди, как они потом разъехались и стали что-то громко кричать своим ратникам. И вдруг все вражье войско, в котором было тысяч до восьми, разделилось надвое: меньшая часть двинулась направо, пошла огородами, в обход города, а большая пошла прямо напролом.
— Батюшки! Обходят! Беги, ребята, спасайся! Беги! — Раздались голоса в рядах ростовцев.
— Стыдитесь, трусы!-бешено заревел Сеитов. — Куда бежать? Переяславцам на потеху, что ли? Умрем здесь: двум смертям не бывать, одной не миновать!
Его слова еще раз внесли бодрость в сердце оробевших воинов, тем более что он, действуя не словом только, но и делом, сам выдвинулся в передний ряд, с бердышом в руке, готовый грозно встретить наступающего врага.
— Стрельцы! — крикнул он громко. — Ставь фузеи[28] на рогатки! Цель вернее, не теряй попусту зарядов! Дай подойти поближе и валяй наверняка!
И все смолкли, все замерли в ожидании медленно и осторожно наступавшего неприятеля. Вот темные ряды его подошли на выстрел, вот двинулись дальше и приблизились шагов на шестьдесят. Можно было уже различить подробности одежд и вооружения, даже разобрать лица наступающих. Явственно слышался их говор и топот коней конницы на правом фланге.
А ростовцы все стояли неподвижно, сосредоточенно и сумрачно устремив взоры на врага; все так же неподвижно, словно окаменелые, стояли в рядах стрельцы, оперев тяжелые оружия на рогули и готовые поджечь фитилем порох на затравке.
Олдисс Брайан
Извне
Брайан Олдис
Извне
Они никогда не выходили из дома.
Человек по имени Харли обычно поднимался первым. Иногда он прохаживался по дому в пижаме - здесь всегда было одинаково тепло. Он будил Кальвина, симпатичного широкоплечего парня, с многообещающей внешностью, которого, правда никто не видел в деле. Кальвин иногда сопровождал Харли.
Дэппл, брюнетка с восхитительными серыми глазами, спала чутко и от шума мужских голосов просыпалась. Она поднималась и будила Мэй - вместе они шли вниз и готовили завтрак. Тем временем, обычно просыпались оставшиеся домочадцы - Джэггер и Пайф.
Вот так начинался каждый их \"день\" - без малейшего намека на рассвет, а тогда, когда все шестеро высыпались достаточно, чтобы проснуться. В течение дня они никогда не перетруждались, но, тем не менее, забравшись в постели спали довольно крепко.
Единственным событием дня было утреннее посещение склада. Складом называли небольшое помещение между кухней и голубой комнатой. Их жизнь зависела от широкой полки на стене напротив входа. Сюда \"прибывало\" их снабжение. Поздно вечером они запирали абсолютно пустой склад, а утром на полке оказывалось все необходимое - пища, белье, новая стиральная машина. Они привыкли к этой особенности своей жизни и никогда не обсуждали ее.
Этим утром Дэпл и Мэй приготовили завтрак раньше, чем спустились мужчины. Дэпл даже пришлось подойти к лестнице и звать их до тех пор, пока не появился Пайф - из-за этого открытие склада пришлось отложить, потому что эта процедура превратилась в ритуал и женщины опасались заходить туда без мужчин. Это была одна из тех странностей...
- Надеюсь получить немного табака,- сказал Харли открывая дверь. - Мой уже на исходе.
Они вошли и посмотрели на полку. На ней почти ничего не было.
- Ничего съестного,- отметила Мэй сложив руки на переднике. - Сегодня мы на диете.
Так уже случалось. Однажды - как давно это было? - полка оставалась пустой три дня. Они спокойно приняли это неудобство.
- Мы съедим вас, Мэй, когда проголодаемся, - сказал Пайф и все улыбнулись, чтобы показать, что оценили шутку, хотя прошлый раз он тоже так сострил. Пайф был маленьким скромным парнем, из тех, кого не заметишь в толпе. Его незатейливые шутки были главным его достоинством.
Сеитов глянул перед собою и, высоко подняв бердыш, крикнул во все горло:
На полке лежало только два свертка. В одном был табак для Харли, в другом - колода карт. Довольно хмыкнув, Харли положил табак в карман и развернув карты веером.
- Кто-нибудь умеет играть? - спросил он.
— Пали!
- Покер, - сказал Джэггер.
Грянул залп из двухсот пищалей, и в рядах вражьей рати произошло некоторое замешательство, даже приостановка. Один из неприятельских вождей, высокий рыжий литвин на статном белом коне, ткнулся в луку седла, и испуганный конь, шарахнувшись в сторону, помчал его прямо на ростовцев…
- Канаста*.
- Кункен*.
Но тотчас же вслед за залпом в рядах тушинцев и переяславцев раздался громкий, всеми разом подхваченный крик, и вся их масса бегом бросилась на ростовцев… Еще мгновение — и эта масса обрушилась на небольшой отряд Сеитова, охватила его со всех сторон и с дикими, неистовыми воплями схватилась с ростовцами в последнем отчаянном натиске.
- Сыграем попозже, - сказал Кальвин. - Быстрее пройдет вечер. Карты были вызовом - придется сидеть вокруг стола и смотреть друг на друга.
Крики, вопли, ругань и стоны слились в один ужасающий рев и гул…
— Коли, руби, бей их, анафем! Попались, гужееды!
Явно, ничто не разделяло их, как впрочем, ничто, кроме краткого ритуала открытия склада, не сближало. Джэггер пропылесосил холл, миновал запертую входную дверь и поднялся по лестнице чтобы убрать наверху - нельзя сказать, что было грязно, но уборка была подходящим утренним занятием. Женщины вместе с Пайфом безуспешно пытались составить меню на день, но потеряв взаимопонимание разошлись по своим делам. Тем временем, Кальвин и Харли прохаживались по разным коридорам.
— За мной, ребята, вперед!…
Это был странный дом. Небьющиеся окна не открывались и не пропускали свет. Везде было темно - любая комната освещалась когда в нее входили, но стоило ее покинуть и темнота снова сгущалась. Все комнаты были обставлены мебелью, но отдельные предметы обстановки часто не соответствовали друг другу. Оборудованный таким образом дом внушал мысль о бессмысленности существования.
— Вали в обход! Бей их, так, так! Любо, любо! — вот что в каком-то диком хаосе носилось над остервенелою толпою бойцов.
Невозможно было понять планировку обоих этажей и пустых мансард. Похожие на лабиринт коридоры и комнаты можно было различить лишь после долгого изучения. Правда времени для этого было вполне достаточно.
Как храбро ни бились ростовцы, как ни метался разъяренным вепрем по рядам их Третьяк Сеитов, они были буквально раздавлены огромной численностью врага. На одного ростовца приходилось чуть ли не по пяти тушинцев и переяславцев. Мужественный воевода пал одним из первых, изрубленный саблями и поднятый на рогатины. Вскоре после того бой превратился в простое избиение… Обойденные отовсюду, лишенные возможности защищаться, несчастные ростовцы наконец бросились врассыпную, преследуемые по пятам разъяренными и торжествующими врагами.
Харли долго прогуливался по дому. В одной из комнат он увидел Дэпл грациозно склонившись над этюдником она старательно копировала висевшую на стене картину - картину, на которой была изображена эта комната. Они перекинулись несколькими словами и Харли пошел дальше.
Стук оружия, вопли и крики, топот коней и стоны раненых и умирающих огласили тихие улицы старого, мирного городка, всюду кругом разнося ужас и оцепенение.
Вскоре защищаться уже было некому, и вражья сила широкою, бурливою волной залила весь город до Кремля, всюду врываясь в дома, все разоряя, разрушая и грабя на пути… Хвост тушинского отряда еще тянулся по дороге к городу, когда его передние ряды уже врывались шумною, дикою и беспорядочною толпой в ростовский Кремль, никем не защищаемый, и охватывали собор и соборную площадь, ломясь в храмы, вышибая двери у погребов и складов товарных, всюду разыскивая добычи для своей ненасытной корысти.
Что-то затаилось в его сознании, как паук в углу паутины. Он шагнул в комнату, которую они прозвали музыкальной и понял причину своей тревоги. Пока рассеивалась темнота он украдкой огляделся, затем посмотрел на рояль. Иногда они находили на полке странные предметы и потом расставляли их по комнатам; один из таких предметов стоял перед ним на рояле.
Эта толпа, неистовая в буйстве и дерзости, обрызганная кровью храбрых защитников Ростова, кинулась было на паперть соборную с криками:
Это была модель - тяжеловесная, около двух футов в высоту, приземистая, почти круглая, с острым носом и четырьмя крыловидными опорами. Харли знал что это такое. Это был грузовой катер предназначенный для доставки грузов с Земли на неуклюжие звездолеты и обратно.
— Вышибай двери! Бревно сюда тащи! Ломай! Там есть чем поживиться! Теперь все наше!
Появление модели катера вызвало больше недоумений, чем появление самого рояля. Не отводя глаз от модели, Харли сел на вращающийся табурет. Сел, напряженно стараясь извлечь из тайников своей памяти что-то такое... тень чего-то связанного с космическими кораблями.
И вдруг неистовая толпа остановилась, осела, даже потерялась, встретив нежданное…
Что бы ни стояло за этой тенью, ему было неприятно; она укрывалась глубоко в сознании и всегда ускальзывала когда Харли пытался разобраться в своих мыслях. Если бы обсудить свои сомнения с кем-нибудь, тогда можно бы выманить ее из укромного убежища. Неприятно - что-то будто угрожало ему, правда пока лишь предупреждая об опасности.
Тяжелые железные двери собора отворились как бы сами собою, и на пороге их явился митрополит Филарет, в полном облачении своего сана, в блистающей митре, с животворящим крестом в руках, окруженный клиром. В его прекрасном, выразительном лице не заметно было ни тени страха или тревоги, а вся его высокая, осанистая и величавая фигура, ярко выступавшая на темном фоне внутренности храма, с его огнями лампад и свечей, с его облаками фимиама, должна была поразить каждого и не только внушить к святителю уважение, но даже пролить робость и некоторый суеверный страх в сердца дерзновеннейших… Вот почему осели и попятились перед ним передние ряды тушинцев и казаков, которым он предстал как видение, окруженное блестящим, неотразимым ореолом святости.
Только бы добраться до источника этого беспокойства, встретиться с ним лицом к лицу... и предпринять что-нибудь определенное. Правда хотя Харли и желал так сильно этой встречи, он не представлял что бы он сделал.
— Чего пришли вы искать сюда, обрызганные кровью наших братий! — сказал Филарет, спокойно озирая стоявшее перед ним темное сонмище. — Или не довольно вам того, что вы их побили, осиротя их семьи, повергнув в бездну скорби и стенаний их матерей, жен и сестер!… Или не довольно того, что вы теперь властною рукой хозяйствуете здесь, в городе, расхищая животы и имение, накопленное многолетним трудом, заботами и усердием граждан! Неужели вы, обагряя руки кровью ни в чем не повинных людей, хотите еще усугубить грех свой, дерзко вторгаясь во храм, налагая святотатственную руку на его древние святыни, оскверняя его насилием и позорными деяниями! Заклинаю вас именем Божьим, заклинаю всеми ростовскими чудотворцами и подвижниками…
Шум шагов за спиной. Не оборачиваясь, Харли быстро поднял крышку рояля и провел пальцем по клавишам. Только после этого он небрежно оглянулся. Позади него, засунув руки в карманы стоял невозмутимый Кальвин.
— Да что вы этой лисы заслушались! — крикнул кто-то сзади. — Вали прямо в собор!
- Увидел свет, - сказал он спокойно. - Решил заглянуть, когда буду проходить мимо.
— Не смейте! Не дерзайте! — громогласно воскликнул Филарет, заступая дорогу и высоко поднимая над головою крест. — И пусть этот крест будет вам преградой!
- Вот, хотел поиграть на рояле, - улыбнувшись сказал Харли. Он не мог обсудить свои ощущения даже с таким близким приятелем, из-за того... из-за того, что сам не понимал их... из-за того, что нельзя было показывать свою тревогу. Эта мысль успокоила его - вести себя как обыкновенный нормальный человек.
— Берите крест из рук его, — в нем пять фунтов золота! — закричал, пробиваясь сквозь толпу, переяславец.
И несколько рук разом ухватились за крест, вырывая его из рук святителя.
Успокоившись, он извлек из рояля мягкие музыкальные звуки. Харли играл хорошо. Они все хорошо играли: Дэпл, Мэй, Пайф... с тех пор, как в доме появился рояль они все стали хорошо играть. Было ли это - нормально? Харли взглянул на Кальвина. Коренастый мужчина безмятежно оперся на рояль, повернувшись спиной к тревожащей его модели. Ласковое, добродушное, умиротворенное лицо. Они все были дружелюбными и никогда не ссорились.
— В собор, в собор! — заревела толпа. — Там и серебра, и золота на всех нас хватит!
Все шестеро собрались на скудный обед; их разговор был как всегда банален и доброжелателен, послеобеденное время прошло как и сегодняшнее утро, как и все предыдущие дни - спокойно, безопасно и беззаботно.
И, притиснув Филарета к стенке, толпа хлынула мимо него внутрь собора, а около Филарета, как из земли, вырос высокий и дюжий казак со свирепым лицом, в богатом кафтане с золотыми петлицами.
Мэй подсказала Харли разгадку. Когда она подкладывала себе студень, Джэггер шутливо обвинил ее в том, что она берет больше положенного. Дэпл, которая всегда защищала Мэй, сказала: \"Она взяла меньше, чем ты, Джэггер.\"
— Бери его! Срывай с него долой всю эту парчовую шелуху! — крикнул он окружающим, которые мигом ободрали с митрополита богатые ризы, сорвали с его головы митру и оставили его только в одном темном подряснике.
- Нет, - поправила ее Мэй. - Мне кажется я должна брать больше всех. Я беру столько по внутренним побуждениям.
— Вот так! Теперь одень-ка его в казацкий кобеняк, да крутите ему руки за спину. Эй, есаулы! Я его вам поручаю, головою за него ответите, коли уйдет. Мы его царю в подарок свезем, в Тушино. Ну тащите его в обоз, чтобы он тут не путался!
Эту остроту время от времени повторял каждый из них. Но на этот раз Харли задумался над ее словами. Он ходил взад и вперед по одной из молчаливых комнат. Внутренние, скрытые побуждения... Почувствовал ли кто-либо еще кроме него тревогу при этих словах? Есть ли у них причины скрывать свое беспокойство? И еще один вопрос:
Кто— то со стороны нахлобучил на голову Филарета рваную татарскую шапку. Несколько дюжих рук ухватили его за плечи и за локти и повлекли через толпу к воротам Кремля.
Где это, \"здесь\"? Он сразу отказался от поиска ответа на этот вопрос.
Покончив с Филаретом, свирепый казацкий атаман, окруженный своими есаулами, вступил в собор, в котором уже распоряжались тушинцы, судя по крикам и плачу, которые слышались в разных углах храма. Не спеша, так же вошел он под древние своды и гаркнул во весь голос:
Занимайся одновременно только одной проблемой. Осторожно, наощупь пробирайся к пропасти. Систематизируй свое знание.
— Ребята! Баб, девок и детей забирайте с собою и всех гоните в обоз!… Старух всех в озеро, а остальных приканчивайте здесь, чтобы никто не вышел живой!
Раз: Земля находилась в состоянии холодной войны с Найтити.
Грозный оклик его прозвучал как крик зловещей птицы и пронесся под сводами… В ответ ему раздался взрыв шумных, неистовых восторгов со стороны тушинцев, казаков и переяславцев, которые свирепствовали хуже всех. Пошла ужасная расправа…
Два: Найтитиане обладали опасным свойством - они умели принимать облик своих врагов.
Три: Благодаря этому они могли проникнуть в человеческое общество.
Стоны, мольбы, проклятия, вопли наполнили весь храм и обратили его в какую-то страшную геенну, с нескончаемым плачем и скрежетом зубовным… Новые и новые ватаги разбойников и грабителей врывались в храм одна за другой и, мешаясь с тесною толпой укрывшихся в храме женщин, стариков и детей, убивали беспощадно мужчин, а женщин насильно тащили вон из храма, срывая с них по пути одежды и украшения, а многим не оставляя даже и необходимого покрова для их стыдливости. Детей вязали десятками и гнали перед собою бичами, как стадо баранов, на глазах исступленных полупомешавшихся матерей.
Четыре: Земляне не могли наблюдать за Найтитианской цивилизацией изнутри.
— На выкуп пригодятся! — смеялись злодеи, презрительно отворачиваясь от плачущих матерей.
Изнутри... волна клаустрофобии захлестнула Харли когда он понял, что все эти известные ему факты никак не связаны с их маленьким внутренним мирком. Он не знал как, но эта информация поступила извне, из беспредельной, никем из них не виданной неизвестности. Он вообразил звездную бездну, людей и чудовищ плавающиих в невесомости и сражающихся друг с другом и быстро прогнал это видение. Эти мысли не гармонировали со спокойствием его компаньонов - но если они никогда даже не заговаривали о внешнем мире, то думали ли они о нем?
И в то самое время как одни вязали и гнали перед собою молодых девиц и женщин, запасаясь полоном, другие рассыпались всюду, проникая в алтарь, в ризницу, в приделы. Одни тащили оттуда грудами богатые облачения, шитые золотом и низанные жемчугом; другие охапками несли кадила, дарохранительницы, ковчеги с мощами, ободранные оклады священных книг; третьи сдирали ризы с икон или топорами рубили на куски окованные серебром раки угодников… Тут драка за добычу, там наглое насилие над несчастною женщиной, здесь — дикая, бессмысленная бойня над беззащитными и хилыми жертвами разнузданной, разнородной и разноплеменной шайки отважных разбойников, всюду опрокинутые аналои, разбитые лампады, сорванные с цепей паникадила, лохмотья одежды, разбросанные среди скользких луж крови, трепетные тела несчастных, подергиваемые последними содроганиями, и страх, и ужас, и позор невообразимой оргии безумия, насилия и святотатства!…
Харли беспокойно ходил по комнате - паркет поскрипывал в такт его неуверенным шагам. Он зашел в биллиардную. Мучаясь от противоречивых устремлений он пальцем толкал шары по зеленому полю. Белые сферы сталкивались и разлетались в разные стороны. Точно так же работали две части его мозга. Противоречия: он должен остаться здесь и подчиниться; он должен не оставаться здесь (Харли не помнил себя вне дома, поэтому не смог лучше сформулировать вторую мысль). Другая причина беспокойства состояла в том, что \"здесь\" и \"не здесь\" виделись ему не частями единого целого, но наоборот, двумя противоречиями.
Шары лениво падали в лузы. Харли решился. Сегодня ночью он не будет спать.
IX ОТ МРАКА К СВЕТУ
* * *
В то время, когда неистовые крики ворвавшихся в Кремль тушинцев уже долетали до беззащитной толпы несчастных, укрывшихся под кровлей храма как в последнем убежище, в то время, когда митрополит Филарет, стараясь всем преподать утешение и вкоренить твердость духа, смело пошел, окруженный клиром, навстречу смерти и позору, — Марфа Ивановна почувствовала, как кто-то крепко сжал ей руку и шепнул поспешно:
Они приходили из разных частей дома чтобы выпить перед сном. Не договариваясь, отложили карты на потом - в конце концов, этого \"потом\" у них было предостаточно.
— Пойдем, государыня!
Они разговаривали о заполнявших день мелочах, о макете одной из комнат который строил Кальвин и меблировала Мэй, о неисправности в верхнем коридоре, где освещение включалось слишком медленно. Они были марионетками. Снова пришло время спать и кто знает, какие сны придут сегодня. Но они будут спать. Харли знал - и спрашивал себя знают ли об этом остальные - что вместе с темнотой, которая сгущается как только они укладываются в кровать, приходить беспрекословная команда спать.
Сама не отдавая себе отчета в том, что она делает, Марфа Ивановна двинулась вслед за Сенькой, который вел за руку Танюшу и Мишу, помертвевших от страха. Он ввел их в северные двери алтаря, тотчас же свернул через маленькую дверку в алтарь смежного придела, подвел их к древней, потемневшей иконе Леонтия Ростовского, на которой святой угодник был писан во весь рост, с благословляющею рукой. Подойдя к иконе, Сенька опасливо оглянулся во все стороны, как бы желая убедиться в том, что никто за ним не следил и не наблюдал; потом сдвинул чуть-чуть в сторону резной аналой, стоявший около иконы, ухватился за нижний край ее, приподнял всю икону с некоторым усилием и повернул ее на невидимых внутренних петлях… Открылась узенькая и темная лазея в темной каменной стене собора; с трудом можно было отличить вверху ее округлый свод, круто опускавшийся книзу, а внизу — каменные ступени. Холодом и могильною сыростью повеяло из этой темной щели…
Он напряженно стоял в дверном проеме своей спальни, ясно осознавая непривычность своего поведения. Кровь застучала в висках и он приложил к голове холодную руку. Он слышал как остальные, один за другим, расходились по своим комнатам. Пайф пожелал ему спокойной ночи, Харли ответил тем же. Стало тихо.
— Государыня, входи туда скорее! Детей бери с собою! Спускайтесь ощупью, а я за вами.
Наконец! Когда Харли нервно шагнул в коридор, свет последовал за ним. Да, он запаздывал - и включался как-то неохотно. Сердце стучало словно насос. Он совершал преступление. Он не знал что сделает, что может случиться, но знал, что он преступник. Он преодолел принуждение спать. Теперь необходимо спрятаться и подождать.
Ужас изобразился на лице Марфы Ивановны; крепко ухватив детей за руки, она остановилась у входа в лазею, трепеща и колеблясь… Ее колебания, конечно, тотчас отозвались и на детях.
Непросто спрятаться когда тебя повсюду сопровождает свет. Но когда Харли зашел в проход ведущий в комнату, которой они давно не пользовались, слегка приоткрыл входную дверь и присел в дверном проеме, неисправное освещение погасло и оставило его в темноте.
— Мама, я боюсь! — шепнул ей Миша, прижимаясь к ней и преклоняя голову на ее руку.
Он не почувствовал облегчения и не успокоился. Его сознание охватила непонятная ему борьба. Он боялся непроглядной тьмы и его беспокоило то, что он нарушил правила. Но это тревожное ожидание длилось недолго.
— И мне страшно… там такая темнота! — проговорила Танюша.
Коридор снова осветился. Джэггер, не таясь вышел из своей спальни. Выходя он громко хлопнул дверью. Харли мельком увидел его лицо прежде чем он повернулся и безмятежно пошел по лестнице - он был похож на идущего с работы человека. Беспечно прыгая по ступенькам, он спускался вниз.
В это мгновение до их слуха еще раз резко и явственно долетели неистовые крики от входных дверей собора… За криками последовали такие удары в дверь, от которых гул пошел по всему собору…
Джэггер должен быть в постели. Брошен открытый вызов основному закону их жизни.
— Не медли, государыня! Не то возьму детей, по воле и приказу господина, и ждать тебя не стану! — решительно проговорил Сенька, хватая Мишу за руку. — Мне этот путь знаком…
Не раздумывая, Харли пошел за ним. Произошло невероятное событие и хотя он был готов ко всему, от страха его тело съежилось. В голову пришла шутливая мысль, что он может вообще исчезнуть. Бесшумно ступая по тяжелому ковру, он как ищейка продолжал идти по следу вниз по лестнице.
Марфа Ивановна не решалась ему противоречить. Она первая вступила в лазею и протянула руки детям. Минуту спустя и она, и дети исчезли во мраке глубокой щели, а Сенька, ступив на первую ступень потайного хода, стал осторожно придвигать аналой к стене, насколько это было возможно, затем притворил плотно икону, писанную на толстой дубовой двери, прикрывавшей лазею, заложил дверь крюком изнутри и последовал за Марфой Ивановной и ее детьми, уже спускавшимися ощупью по узкой и скользкой каменной лестнице.
Джэггер свернул за угол. На ходу он тихо посвистывал. Харли слышал как он отпер дверь. Это мог быть только склад - там была единственная запирающаяся дверь в доме. Свист постепенно затих.
— Постой-ка, государыня! Дай мне вздуть свечку, — все не так жутко деткам будет! — сказал Сенька, протискиваясь вперед Марфы Ивановны.
Склад был открыт. Оттуда не доносилось ни звука. Харли настороженно вгляделся вовнутрь. Повернутая вокруг своей оси дальняя стена открыла за собой коридор. Харли замер на месте и несколько минут рассматривал отверстие.
Звякнуло кресало о кремень, посыпались искры в темноте, затлелся красною искоркою трут, который Сенька стал раздувать, причем среди тьмы на мгновенье обрисовалось его лицо и борода, охваченные пятном красноватого света. Вот вспыхнула желтым пламенем одна свечка, потом другая и третья, которые Сенька раздал своим спутникам, а сам зажег лучину, вероятно припасенную заранее, и у всех разом как будто отлегло от сердца.
Задыхаясь от волнения он вошел в склад. Джэггер ушел в коридор. Харли пошел за ним. Куда-то в неизвестность, во внешний мир о существовании которого он и не подозревал... В мир который существовал вне дома... Коридор быстро закончился и Харли оказался перед дверью похожей на дверцу в клетке (Он не понял, что перед ним лифт). Сбоку была другая дверь, узкая и с окном.
Окно было прозрачным. Харли заглянул в него и отскочил назад задыхаясь от волнения. От увиденного его замутило, у него закружилась голова.
Осветились низкие, сырые своды лазеи, поросшие зеленью и белою плесенью, блиставшие каплями влаги, холодными струями стекавшей по обеим стенам, невдалеке обозначился и конец лестницы, с которой инокиня Марфа с детьми спускалась с таким трудом, предосторожностями и опасением.
Снаружи сияли звезды. Он с трудом овладел собой и, крепко хватаясь за перила, пошел назад, вверх по лестнице. Их ужасно обманули...
Лестница оканчивалась там, где фундамент стенной кладки, сложенный из громадных тесаных камней, упирался в материк — сухой и песчаный.
Когда Харли ввалился в спальню Кальвина, зажегся свет. Кальвин крепко спал лежа на широкой спине; в комнате едва ощутимо пахло чем-то сладковатым.
Тут ход значительно расширялся, и два человека могли по нему идти рядом, не особенно стесняя друг друга; и двигалось здесь легче, и воздух был теплее и суше… На известных расстояниях от стены хода — то по правую, то по левую руку — шли узкие «слухи» до самой поверхности земли, и сквозь них проникал местами чуть заметный, еле брезживший луч света… Но самому ходу, который изворачивался то вправо, то влево, казалось, и конца не было!
- Кальвин! Проснись! - крикнул Харли. Спящий даже не пошевелился.
Марфа Ивановна, дети ее и Сенька шли по нему уже около трех четвертей часа, пробираясь в полутьме, скупо озаряемой светом трех свечей и лучины, а впереди была все та же непроглядная тьма изворотов этого хода, те же стены теснили и справа и слева, тот же свод тяжким гнетом давил сверху.
Харли неожиданно осознал свое одиночество и его охватил страх перед окружающим его огромным домом. Наклонившись над кроватью он грубо встряхнул Кальвина за плечи и дал ему оплеуху.
— Сеня, голубчик, куда же это ты ведешь-то нас! — простонала, наконец, Марфа Ивановна, изнемогавшая от усталости и волнения.
- Вставай же,- сказал Харли. - Здесь происходит что-то ужасное.
— Небось, государыня! Знаю я, куда веду! Вот еще тридцать два колена перейдем, да вправо на полсотни шагов зададимся — тут уж и к выходу близехонько будет.
Его собеседник приподнялся, опираясь на локоть - передавшийся ему страх Харли окончательно разбудил его.
Такая уверенность верного слуги оживила душу Марфы Ивановны надеждою, и она смелее и тверже двинулась далее, крепко сжимая руки детей в своих холодных и трепетных руках.
- Джэггер вышел из дома, - сказал ему Харли. - Здесь есть выход наружу. Нам нужно - мы должны разобраться в том, кто мы такие. В его голосе послышались истерические нотки. Он снова встряхнул Кальвина. - Мы обязаны понять что здесь происходит. Мы или жертвы ужасного эксперимента - или чудовища!
— А где же батюшка-то наш? Он идет ли за нами? — шепотом спросила Танюша у матери.
И пока он возбужденно говорил, Кальвин прямо у него в руках начал морщиться, свертываться и расплываться, его глаза слились в один, а мощный торс резко сузился. Кальвин преобразовывался во что-то иное - что-то упругое и полное жизни.
— Не знаю, голубушка, но верю в то, что Господь сохранит его от лютых ворогов и укроет под кровом Своим! — отвечала мать со вздохом,
Харли перестал вопить лишь тогда, когда прыгая по лестнице через несколько ступенек, добежал до двери и увидел в окне звезды. Он должен был выбраться отсюда - выбраться, не раздумывая где он может очутиться.
В это мгновение Сенька поднял лучину кверху и проговорил радостно:
Он распахнул дверь и замер на свежем ночном воздухе.
— А вот и последняя повертка, государыня! Вон в конце ее и свет Божий видится, как облачко, аль паморочек…
* * *
Действительно, вдали забелелось какое-то светло-серое пятно, на которое наши скитальцы направились с облегченным сердцем… Их не смущало уже и то, что лучина в руках Сеньки с треском погасла и их собственные свечи уже догорали. Издали потянула легкая струйка свежего воздуха, здесь уже заметно проникавшего в затхлое и темное подземье.
Харли не привык определять расстояние на глаз. Ему потребовалось время, чтобы понять что его окружает, осознать, что далеко под усыпанным звездами небом возвышаются горы и что сам он стоит на платформе в двенадцати футах от земли. Где-то недалеко, отбрасывая яркие прямоугольники света на ровную дорогу, переливались огни.
— А там-то что же? Там-то, Сеня! — допрашивала тревожно Марфа Ивановна.
На краю платформы виднелась металлическая лестница. Кусая губы, Харли подошел к ней и неуклюже слез вниз. От холода и страха его била дрожь. Он бросился бежать едва его ноги коснулись твердой поверхности. На бегу он оглянулся - возвышающийся на платформе дом походил на сидящую на крысоловке лягушку.
— Там?… Дай только Бог туда добраться… Там спасенье наше… Там простор и воля. Лишь бы вороги на нашу лазею не наткнулись вскоре…
Очутившись в полной темноте он резко остановился. От омерзения его тошнило. Мерцающие далеко вверху звезды и бледные вершины гор закружились перед глазами и он крепко сжал кулаки чтобы не потерять сознание. Чем бы этот дом не был, он объединил в нем весь холод его жизни. Вслух Харли сказал:\"Меня обманули. Кто-то отнял у меня что-то так тщательно, что я даже не знаю, чего был лишен. Это обман, обман...\" У него захватило дыхание от мысли об украденных у него годах. Хватит рассуждать - мысли текли в его мозгу и как кислота обжигали нервные окончания. Только действовать. Мышцы ног снова напряглись для движения.
И он ускорял шаг, почти таща за собою Мишу и Танюшу, и ободрял Марфу Ивановну, кивая головою в сторону все еще далекого серого пятна…
Перед ним появились здания. Не раздумывая, он подбежал к ближайшему источнику света и ворвался в ближайшую дверь. Потом он резко остановился переводя дух и щурясь от ослепительного света.
Стены комнаты были увешаны графиками и диаграммами. В центре находился большой пульт управления с видеоэкраном и громкоговорителем. В комнате царил беспорядок, пепельницы были переполнены. За столом настороженно сидел тонкогубый худой человек.
X В УКРЫТЕ
В комнате стояли еще четверо, они были вооружены и никто из них не удивился его появлению. Человек за пультом был одет в штатское, на остальных была форма.
Вот наконец уже и выход из подземелья близок, и среди его неопределенных очертаний блестит и синеет что-то… Вот уж несколько шагов остается до выхода, но Сенька останавливает своих спутников:
Харли прислонился к косяку двери и всхлипнул. Он не знал что сказать.
— Постой, матушка государыня! Стойте, детки! Надо мне вперед вас выглянуть да посмотреть, нет ли вблизи какой опасности!
- Вам потребовалось четыре года чтобы выбраться оттуда, - сказал худой. У него был тонкий голос.
И он осторожно, почти ползком, выбрался из подземелья на берег озера, оглянулся во все стороны и, не видя кругом ни души, направился к тем густым зарослям, в которых был укрыт его челнок.
- Идите сюда и посмотрите, - сказал он, указывая на экран перед собой. Харли с трудом повиновался, его ноги словно одеревянели.
Немного погодя он уже спустил его на воду, усадил в него Марфу Ивановну с детьми, а сам, став на корме, взял весло в руки, перекрестился и промолвил:
На экране была отчетливо видна спальня Кальвина. Внешняя стена раздвинулась и два человека в форме вытаскивали через образовавшееся отверстие странное гибкое механического вида существо, которое раньше называлось Кальвином.
— А ну-ка, благословясь! — И затем ловким и смелым движением оттолкнулся от берега.
- Кальвин был Найтитианином, подавлено заключил Харли. Он как-то по-дурацки удивился этому своему замечанию.
Легкие, набегающие волны озера зашлепотали под носом челнока, который несся, как птица, к противоположному берегу, и все внимание детей сосредоточилось на этом быстром и новом для них движении по водной поверхности. Одна только Марфа Ивановна не могла оторвать ни мысли, ни глаз от блиставших вдали куполов и крестов Ростова, от которого доносился чуть слышный и вполне неопределенный гул и шум. В двух местах курился над городом дымок, как бы от разгоравшегося костра.
Худой одобрительно кивнул.
«Боже, Боже! — думала несчастная женщина, с трудом удерживая слезы. — Что с ним сталось? Вынес ли его Господь из пасти львиной… Свидимся ли?»
- Внедрение врага представляло собой серьезную угрозу, - сказал он. На Земле не было безопасного места: они могли убить человека, избавиться от трупа и превратиться в его точную копию. Это затрудняло работу... Таким образом мы лишились многих государственных тайн. Но найтитианские корабли должны были приземляться, чтобы высаживать Нелюдей и забирать их после выполнения задания. Это и оказалось слабым звеном в их планах.
— А вот, матушка! Глянь-ка, глянь! — сказал Сенька. — Изволишь видеть там деревушку на берегу, — еще две ели над ней высоко-высоко вынесло, — это и есть наш приют!… Там нас и ухоронят, и поберегут, и ворогу не выдадут…
Марфа Ивановна должна была невольно отвлечься от своих грустных дум и обратить внимание на поселье, в котором им предстояло укрыться, — надолго ли? — она и сама того не знала.
Мы перехватили группу с такого корабля и захватили Найтитиан сразу после того, как они приняли человеческий облик. Мы подвергли их искусственной потере памяти и для лучшего изучения разместили небольшими группами в разную среду. Между прочим, это Институт Министерства Обороны по Исследованию Нелюдей. Мы узнали много... вполне достаточно для того, чтобы справиться с опасностью... Ваша группа была конечно такой же.
— Сорочьим Бердом эта деревня зовется… Мужики в ней все такие справные живут. А уж кума-то моя, так это такая баба, что никакому мужику не уступит; с шестью сынами да с шестью невестками во вдовстве справляется, и все у ней в струне ходят. Сама посуди, какова?
Харли спросил дрожащим голосом: - Почему вы поместили меня вместе с ними?
Прежде чем ответить, худой постучал по зубам линейкой.
Между тем как Сенька все это объяснял Марфе Ивановне, на берегу, пониже Сорочьего Берда, их уже поджидали два человека, укрываясь между прибрежными порослями: высокая благообразная старуха, лет под шестьдесят, в синей поневе[29] и в кике[30], с золоченым налобником, и парень лет двадцати пяти, высокий, здоровенный и красивый.
- Несмотря на все наблюдающие снаружи устройства, каждая группа должна иметь человека-исследователя внутри. Понимаете, принимая человеческий облик, Найтитианин использует много энергии. Приняв же определенную форму, он поддерживает ее самогипнозом, который снимается лишь во время стресса, причем различные индивидуумы могут переносить стрессы различной силы. Человек может спонтанно создавать подобные стрессы. Это утомительная работа - мы всегда использовали дублеров для работы через день
— Васюк, а Васюк! Глянь-ка на озеро, небось это не наши ли бояре едут? — говорила старуха, расталкивая парня, который уже начинал дремать на стороже.
- Но я всегда был там
— Кажись, что дядя Семен на челне стоит, а остальных-то не доглядеть!
- В вашей группе, - перебил его худой, - человеком был Джэггер или кто-нибудь из его дублеров. Вы заметили одного из них, когда он уходил с дежурства. - Это какая-то ерунда! - воскликнул Харли.- Вы хотите сказать, что я
— Не доглядеть! Вахлак! Ей-Богу, вахлак! Твоими-то глазами, да не доглядеть! Да я в твои годы скрозь землю на сажень видела!
Он поперхнулся словами. Они больше не произносились. Он почувствовал что его оболочка, как песок начала стекать с него. Из-за пульта на него были направлены стволы револьверов.
Но скоро уже не было возможности сомневаться. Сенька аукнул с челна, а парень отозвался на его ауканье утиным кряканьем, и Сенька, тотчас воззрившись на берег, свернул челн как раз к тому месту, где кума с Васюком его ожидали.
- Твой стрессовый уровень удивительно высок, - продолжил худой, отводя глаза от происходящего. - Но здесь все вы терпите неудачу. Ваш ум подводит вас, и вы походите на наших насекомых, которые притворяются растениями. Вы можете быть только углеродными копиями. Вы инстинктивно подражали Джэггеру который ничем не занимался. Вам не надоела ваша жизнь - вы даже не пытались ухаживать за Дэпл - я никогда не видел такого красивого нелюдя. Даже модель космического корабля фактически никак не подействовала на вас.
— Милости прошу к нашему бережку, — проговорила приветливо старуха, вместе с сыном подтягивая челн к песчаному откосу берега. И она подала свою большую, сильную руку Марфе Ивановне и помогла ей сойти с челна, в то время как Васюк и Сенька высаживали боярчат.
Он встал перед съежившимся в углу скелетообразным существом, поправляя костюм.
— Ну не прогневайся, боярыня! — продолжала старуха. — Хоть и негоже гостей на берегу принимать, а придется… Надо тебе тут с детьми на берегу пробыть, в укрытии, до сумерек; а как завечереет, тогда провожу тебя и в избу к себе, и дальше, коли Бог даст.
- Как бы вы ни походили на людей внешне, - сказал он спокойно, нечеловеческая сущность всегда выдаст вас.
Потом, обращаясь к сыну, она сказала:
_______________ * - канаста, кункен - карточные игры (Прим. пер.).
— Васюк, сгони челн к рыбакам, чтобы на нас следа не было.
— Да пущай бы он, матушка, тут до сумерек постоял, — неохотно отозвался сын.
— Чаво! Иль приказа моего не слышал! Как смеешь из моей державы выходить! Сказано — гнать, так гони! — грозно крикнула старуха.
И Васюк тотчас вскочил в челн и был таков.
— Вот детки-то ноне каковы, Сенюшка! — наставительно обратилась к Сеньке его кума. — Ему приказ, а он тебе сказ! Им только поддайся!
— Ну, кума! У тебя они не много наскажут — смеясь, отвечал ей Сенька. — У тебя с детками расправа короткая.
— Еще бы! Дай им над собою озорничать! Пусть сначала меня схоронят да камнем привалят, тогда уж их воля.
И она умно, последовательно, толково изложила Марфе Ивановне всю систему своего отношения к детям и их семьям, жившим под одною крышею и не выходившим из-под ее начала. И все, что она говорила, рассказывала и обсуждала, было в такой степени любопытно и поучительно, что Марфа Ивановна и детки ее заслушались умной старухи и не заметили, как наступили сумерки и первые звездочки замигали между вечерних облаков на потемневшем небе.
— Ну теперь и нам пора по домам! — сказала старуха, поднимаясь с обрубка, на котором она сидела со всеми своими собеседниками.
Все поднялись вслед за нею и двинулись по прибрежной тропинке к задам деревни. Когда они подошли к осеку[31], было уже настолько темно, что непривычному человеку было нелегко пробираться по кочкам и рытвинам пашни, спускавшейся к озеру, и Сеньке пришлось поддерживать Марфу Ивановну под руки, между тем как тетка Анисья (так звали Сенькину куму) вела за руку Танюшу и Мишу. Наконец она остановилась перед небольшою и темною избушкой, которая единственным волоковым окном смотрела на озеро. Кругом расставлены были на шестах и подвесках под крышей верши и вятеря[32], а разные крупные и мелкие рыболовные сети развешаны были по стенам избушки.
— Вот, матушка, не взыщи на хоромах, — сказала тетка Анисья. — Там хошь и темно, да чисто и тепло, лен тут сушим и мнем… Печь истоплена, лавки вымыты… Да вы, чай, и голодны! Так на столе и ужин про вас припасен. Пожалуйте!