Аледреф отрицал это. Разве он не защищал Вундрела? Разве он не победил того бабуина, который на прошлой неделе напал на Седреда?
— Да, ты прогнал его, — сказал Седред, — а я хотел сделать из него домашнюю зверушку. Ты вечно вмешиваешься в мою жизнь.
Вундрел лежал на спине, пытаясь при помощи пальцев ног сплести венок из маргариток. Он бросил на братьев презрительный взгляд.
— Вечно вы, два болвана, пререкаетесь. Права Роя, мы все полные придурки. И ведем себя как придурки. Роя куда умнее, чем мы все, вместе взятые. А кроме того, она лучше выглядит и приятнее пахнет.
Роя послала Вундрелу воздушный поцелуй и пригласила его прийти в ее постель, как только стемнеет.
— Вам не кажется, что мы повторяемся? — тревожно спросила Дэй. Судя по всему, подумала она, у ее родственников очень короткая память.
Гармон хлопнул в ладоши и объявил собрание закрытым. Повернувшись к Дэй, он велел ей приготовить что-нибудь вкусненькое. Например, запеченную ящерицу с дроздом в пасти. Дэй едва не стошнило, и она тайком высморкалась в лист какого-то дерева.
Гармон, пошатываясь, поднялся на ноги, Аледреф схватил свой топор, а Седред — кинжал. Они подступили к отцу, обзывая его ничтожеством. Вия преградила им дорогу.
— Погодите! Я понимаю, возможно, отец и заслужил смерть за все те ужасные вещи, которые он сделал в жизни, и за все то хорошее, чего не сделал… ну, к примеру, не научил меня астрономии и вообще не дал мне образования. Я даже сколько будет дважды два не знаю. Но, в конце концов, мы все ничтожества. Отбросы эволюции.
— Ну, это не совсем правда, — возразила Дэй. — По крайней мере я так думаю. По моему мнению, вы хомоэректус. Возможно, конечно, это тупиковая ветвь…
— Хватит болтать чушь! — оттолкнул ее Аледреф. — Не знаю, девушки, как насчет вас, а я произошел от обезьяны — от высшей обезьяны. С дороги, а не то всех перебью!
Вия пнула его в колено.
— Лучше бы ты послушал меня, если собираешься сегодня ночью оказаться в моей постели. — Она обернулась к отцу, размахивая руками, чтобы привлечь его внимание. — Отец, эти глупые мальчишки никак не могут объяснить, почему собираются убить тебя. Они же вообще не способны мыслить аналитически. Так что придется мне сказать тебе. Правда в том, что в твоем присутствии они не могут почувствовать себя взрослыми. Ничтожество ты или нет, пока ты ходишь по земле, они остаются пустым местом, ты подавляешь их. Они не могут начать взрослую жизнь.
Гармон вскипел. Не часто ему доводилось слышать столь вопиющую чушь, вскричал он. Да он в жизни своей никого не подавлял — тогда как его-то отец, вот тот действительно жить никому не давал. Нет, его дети и в самом деле ущербны. Да ведь он — их единственная надежда.
— Что? — встрепенулась Дэй. — А как же религия? У вас же должна быть какая-то религия!
Гармон велел ей оставить Солнечного Бога в покое.
— А теперь я покидаю вас, — проговорил он и двинулся прочь.
— Погоди, отец, — сказал Вундрел, выходя вперед, и положил руку ему на плечо. — Я смотрю на вещи не совсем так, как Вия. Но она девушка, а у девушек все гораздо проще.
— Ах ты свинья! — взвизгнула Роя. Вундрел продолжал:
— Видишь ли, пока ты здесь, мы все — Аледреф, Седред, я — мы всего лишь сыновья, не более.
— Мои сыновья! — гордо произнес Гармон.
— В том-то и проблема. Мы хотим быть мужчинами, а не сыновьями.
— Вы мужчины. Никчемные, слабосильные мужчины. И о чем вы только тут толкуете? — Он ткнул Вундрела пальцем в грудь. — Бог ты мой, ну почему никто до сих пор не изобрел психиатрию?
— Я хочу сказать, что пока ты ходишь по земле, мы не можем почувствовать себя настоящими мужчинами. Убить тебя просто необходимо, чтобы мы могли стать взрослыми, свободными, могли сами контролировать свои желания.
— Другими словами, твое убийство для нас что-то вроде обряда инициации, — объяснил Аледреф. — Вот смотри.
С этими словами он обрушил топор на плечо отца, едва не отхватив ему ухо.
Вскрикнув, Гармон попытался замахнуться дубиной, но тут подскочил Седред и вонзил ему в живот кинжал. Гармон упал навзничь, и дубина выпала у него из рук. Роя быстро подобрала ее, подбежала к отцу и размозжила ему череп.
— Вот тебе за все зло, что ты нам причинил! — крикнула она.
Втроем Аледреф, Седред и Роя принялись осыпать Гармона ударами. Он попытался встать на колени, а его все били и били топором, дубиной и кинжалом. С хэканьем и придыханием Гармона били еще долго после того, как душа его отлетела в объятия Солнечного Бога.
— Ну все, хватит, — наконец произнес обессилевший Аледреф. — Теперь мы все трое мужчины. — Пожав руки Рое и Седреду, он уселся на труп отца и утер вспотевший лоб.
— Да не сиди ты тут, вымажешься весь в кровище, кто будет стирать твою набедренную повязку?
Выступив вперед, Вундрел предложил:
— Ну ладно, ты сделал дело. Давай уж тогда соблюдем все правила и съедим его прямо сейчас.
— Забудь об этом. Что хорошего мы от него видели? — Аледреф поднялся с трупа, оттолкнув Вундрела в сторону.
— Ужас, какой ужас! — зарыдала Дэй. — А мои прошлые родственники были всего лишь баптистами!
Они отделили от тела голову и гениталии и похоронили их на поляне. Вытащили из живота кишки и развесили их на деревьях в лесу.
Бледный Вундрел молча наблюдал за происходящим.
Вия разразилась слезами и бросилась прочь с поляны. Позже вечером, готовя ужин, по-прежнему вся в слезах, она нечаянно бросила в пищу вместе с пряными травами одно ядовитое растение.
Когда Солнечный Бог распахнул над миром свое золотое покрывало, все дети Гармона лежали бездыханными.
Из головы Гармона выросло древо познания добра и зла, а из гениталий возникли два человека — мужчина и женщина, из кишок же, развешанных по лесу, роился змей.
И мужчина и женщина, невинные в своей наготе, осмотрели вокруг, на мир, и увидели, что он прекрасен. По крайней мере был прекрасен, пока не появился моей.
И тогда родился новый миф.
Без головы
Полюбоваться на то, как Фламмерион обезглавит себя, собралась огромная толпа. Телевизионщики вместе с Фламмерионом отрепетировали практически каждое движение, чтобы все произошло без сучка без задоринки. Предполагалось, что наблюдать за происходящим будут около 1,8 миллиарда человек — самая большая телеаудитория со времен ядерной бомбардировки Северной Кореи.
Многие, однако, предпочли насладиться зрелищем вживую. Весьма недешевые места на стадионе были раскуплены за месяцы.
Среди счастливчиков были и Алан Иброкс Кумар и его жена Доротея Кумар, известная больше как леди Якафрения. В самолете на пути в Дюссельдорф Алан воскликнул:
— Почему он передает все вырученные деньги детям Туркменистана?
— Нуты разве не помнишь… ужасное землетрясение…
— Да-да, помню, конечно. Но ведь Фламмерион европеец, разве нет?
— Передай мне еще джин, — ответила леди Якафрения. Сразу после обезглавливания она собиралась сказать мужу, что уходит от него.
Шведская королевская семья забронировала два кресла в заднем ряду. Решено было, что Швеция непременно должна быть представлена на столь, по уверениям прессы, знаменательном событии, хотя правительство Швеции и пребывало в ярости по причине того, что Фламмерион отказался от предложения обезглавить себя в Стокгольме.
К счастью, вскоре шесть шведов, среди них две женщины, вызвались в ближайшем будущем пройти процедуру обезглавливания в Стокгольме, а еще лучше — в Упсале. Они уже даже объявили, на какие благотворительные цели хотят предназначить сборы за билеты.
Доктор Ева Бергер забронировала место на стадионе сразу же. Она консультировала Фламмериона, пытаясь убедить его отказаться от процедуры по причине ее крайнего вреда для здоровья. Попытки ее не увенчались успехом, и тогда доктор Бергер попыталась уговорить Фламмериона пожертвовать хотя бы часть средств Институту психоанализа.
Фламмерион ответил:
— Я предлагаю вам свой собственный пример психиатрии. Чего же еще вы хотите? Не надо жадничать.
Позже доктор Бергер продала свое место на стадионе с девятнадцатикратной прибылью и таким образом хоть немного окупила свои усилия.
Ли, никчемный племянник доктора Бергер, работал уборщиком на Дюссельдорфском стадионе.
— Слава богу, сегодня вечером я сменяюсь, — заметил он. — Тут же все будет в кровище.
— За это публика и платит деньги, — сказал его начальник. — Кровь имеет важное символическое значение, это не просто красная жидкость. Ты наверняка слышал о дурной крови, о принцах крови, о хладнокровных поступках, о том, как кипит в жилах кровь. В наших руках сегодня будет вся мифология, связанная с кровью. А потому я прошу тебя остаться на вторую смену.
С видом побитой собаки Ли поинтересовался, а что нужно будет сделать с головой, когда Фламмерион покончит со всем этим делом. Босс сказал ему, что голову выставят на продажу на аукционе Сотбис в Лондоне.
Синтия Саладин была в числе тех кто собирался неплохо заработать на обезглавливании Фламмериона. Она продала историю своих постельных дел с Фламмерионом средствам массмедиа по всему свету. Синтия очень хотела преуспеть и теперь была замужем за японским бизнесменом. Ее книга «Не из-за обрезания ли Фламми решил, что не хочет быть с нами?» продавалась на каждом углу.
Фламмерион был весьма хорош собой, и теперь комментаторы развлекались тем, что подсчитывали число куда более уродливых людей на трибунах. Среди этой категории зрителей выделялся Монти Уилдинг, британский кинорежиссер с лицом, похожим на сморщенный пластиковый пакет. Монти говорил, что его фильм о разработке природных ресурсов уже монтируется.
Партия Зеленых протестовала против фильма, как протестовала и против самообезглавливания, утверждая, что оно даже хуже, чем кровавый спорт, и наверняка повлечет за собой последователей. Британские спортсмены тоже выражали недовольство. Обезглавливание попадало как раз на розыгрыш финала кубка. «Футбольная ассоциация не хочет терять голову» — гласил заголовок «Сан».
Да и вообще многим в Британии не слишком нравилось происходящее на континенте. Среди них хватало и таких, кто понятия не имел о детях Туркменистана. Как обычно бывает в тяжелые времена, люди обратились к своим заступникам — архиепископу Кентер-берийскому и Гору Видалу… ну, необязательно в таком порядке.
Архиепископ прочитала по этому поводу замечательную проповедь, в которой напомнила пастве о том, что Иисус тоже отдал за нас жизнь и что, говоря о «нас», она имела в виду не только партию Тори, но и простой народ Англии. А теперь другой молодой человек, Борго Фламмерион, готов отдать жизнь за голодающих детей Центральной Азии — ну конечно, если Туркменистан находится в Центральной Азии.
Конечно, продолжала архиепископ, Христос не дал распять себя перед объективами телекамер, но все дело в том, что он выбрал не самую удачную историческую эпоху. Горстку свидетелей распятия, чьи рассказы дошли до нас, никак нельзя назвать надежными источниками. Более того, не исключено, что все это вообще выдумка. Отложи Христос свое распятие на пару тысяч лет, и оно было бы надежно задокументировано и тогда, возможно, в Него поверили бы все жители Британии, а не какие-то паршивые девять процентов.
И все равно, добавила архиепископ, мы должны молиться о том, чтобы Фламмерион Исполнил то, что задумал, по возможности безболезненно.
Будучи никак не упомянутой в проповеди, британский премьер-министр на следующий же день сделала весьма резкое выступление в Палате Общин. Уж она-то не собирается терять голову, под всеобщий смех заметила премьер-министр и добавила, что архиепископу лучше бы не Европу обсуждать, а посмотреть, что делается у нее самой под носом, в ее собственной епархии. Ведь не далее как в прошлом месяце в Кентербери произошло убийство. Что бы там ни происходило в Дюссельдорфе, одно ясно наверняка: в Великобритании с верой далеко не все гладко.
Встреченную бурными аплодисментами речь премьер-министр произнесла всего за несколько часов до того, как Фламмерион предстал перед публикой.
По мере того как стадион начал заполняться, разные оркестры принялись играть торжественную музыку и старые битловские хиты. На церемонию прибыло множество французов обоего пола. Из всех европейцев французов особенно интересовал L’EvenementFlammerion,
[1] они уверяли, что герой дня имеет французские корни, хотя и родился в Санкт-Петербурге от русской матери. Это заявление вызвало раздражение американской прессы, которая напомнила, что в штате Флорида тоже есть Санкт-Петербург.
Тут же возникло движение, призывающее произвести экстрадицию Фламмериона во Флориду, где его можно было бы в соответствии с законом подвергнуть смертной казни за попытку самоубийства, что во Флориде считается серьезным преступлением.
Во французской прессе появились длинные аналитические статьи под заголовками вроде «Фламми педераст?», футболки, изображающие героя дня с отрезанными головой и пенисом, шли нарасхват.
Наибольшую пользу из предстоящего события извлекла Германия. По телевидению успешно шел сериал под названием «Kopf Kaput», рассказывающий о замечательной баварской семье, где все только и делали, что покупали бензопилы с намерением отрезать друг другу головы. Некоторые усматривали в «Kopf Kaput» политическую подоплеку.
Вокруг стадиона курсировали представители Красного Креста и Зеленого Полумесяца. Для них это была отличная реклама. За каретами «скорой помощи» Зеленого Полумесяца ехали грузовики, в которых лежали пострадавшие от землетрясения юные туркмены в окровавленных бинтах. Их встречали приветственными возгласами. Короче, в воздухе царило фестивальное настроение.
Толпы охотников за автографами пытались пробраться к нашему герою. Другие толпы не оставляли надежду отговорить Фламмериона от рокового поступка. В качестве аргументов приводились неэстетичность самого акта, его отрицательное воздействие на детей, опасение, что клинок Фламмериона не попадет в отмеченное на шее место, сомнение в том, что человек вообще способен сам обезглавить себя. Нашлись люди, готовые предложить собственноручно заточенное лезвие.
Никого из этих людей — ни священников, ни любителей сенсаций, ни хирургов, предлагающих немедленно пришить голову на место, — не пускали в тщательно охраняемые апартаменты Фламмериона.
* * *
Борго Фламмерион сидел в офисном кресле, читая русский ежемесячный журнал «Птицеводство». Подростком он жил на птицеферме. Потом какое-то время работал на бойне, после чего эмигрировал в Голландию, где ограбил кондитерскую. Позже Фламмерион был лидер-вокалистом группы «Шлюзовые ворота».
На Фламмерионе был золотистый парчовый блузон, обтягивающие штаны и блестящие туфли. Голова его была обрита — так ему посоветовали.
На столе перед Фламмерионом лежал новенький мясницкий нож, специально заточенный в Женеве представителем швейцарской компании, изготовившей инструмент. Читая статью об увеличении яйценоскости кур, Фламмерион то и дело поглядывал на нож. Стрелки электронных часов Фламмериона постепенно двигались к восьми.
За спиной Фламмериона стояла монашка — сестра Мадонна, его единственный компаньон в последние дни. Сестру Мадонну выбрали, потому что однажды она по ошибке совершила паломничество в Ашхабад, столицу Туркменистана.
По сигналу сестры Фламмерион закрыл журнал. Поднялся, взял мясницкий нож. Твердым шагом прошел к дверям и вышел в сияние прожекторов.
Американский телерепортер в кроваво-красном одеянии сладким голосом говорил в камеру:
— Если в ваши планы на ближайшие минуты не входит наблюдение за обезглавливанием, мы советуем вам на некоторое время отвернуться от экранов телевизоров.
Когда смолкли аплодисменты, Фламмерион занял позицию между двумя отметками мелом. С невозмутимым лицом поклонился. Когда он поднял в правой руке нож, лезвие блеснуло в свете софитов. Толпа замерла в молчании.
Фламмерион уверенным быстрым движением полоснул ножом по горлу. Лезвие легко рассекло позвонки. Голова чисто отделилась от тела и упала рядом.
Тело Фламмериона постояло немного, потом нож выпал из его руки.
Стадион разразился аплодисментами не сразу. Что ни говори, представление прошло на высшем уровне, особенно если учесть, что у Фламмериона не было ни одной полноценной репетиции.
Говядина
— Слава всевышнему, коровы наконец-то вымерли! — заявил Кориандер Эйворри в последний год нынешнего тысячелетия.
Эйворри выступал в Петерборо на Конференции по управлению экологическим кризисом. Его только-только избрали президентом УЭК. Хотя его заявление и вызвало бурные аплодисменты, многие делегаты конференции полагали, что вымирание коров — равно как и девяноста девяти процентов овец — произошло слишком поздно.
— Слишком долго, — продолжал Эйворри, — в сельском хозяйстве господствовали принципы выгоды и высоких урожаев. Биотехника взяла верх над состраданием. Практика индустриализации сельского хозяйства медленно уничтожала так называемые развивающиеся, а на деле — загнивающие страны. Сегодня наша жадность привела Первый мир к катастрофе.
Как раз в этот момент и взорвалась заложенная под трибуну бомба. Многие в зале были ранены, некоторые, в их числе и Эйворри, смертельно.
Его дочь, тоже получившая легкое ранение, бросилась к отцу на помощь. Она опустилась рядом с Эйворри на колени и зарыдала при виде его ужасных ран.
Кто заложил бомбу? С одной стороны, это могли быть Мясоеды, с другой — Немертвецы.
Давайте попробуем рассмотреть это дело по возможности бесстрастно. Целью Немертвецов являлось уничтожение Первого мира. Незадолго до этого на крепость под названием Европа были сброшены водородные бомбы, изготовленные в Индии и Пакистане. Хотя движение Немертвецов было не слишком обширным, нельзя забывать, что фанатизм не знает компромисса, здравый смысл для него — ничто. Тем более что Немертвецы получали постоянное пополнение из Третьего мира.
Несмотря на то что долги стран Третьего мира были списаны, что им были выданы займы на наивыгоднейших условиях, из глоток Африки беспрестанно слышался клич: «Требуем компенсации!»
Немертвецы пришли из ненормального, свихнувшегося мира. Мира, в котором миллионы людей пребывали на грани голодной смерти. У них не было земли, поскольку крупные компании выкупили ее, а теперь разрабатывали — точнее, насиловали, — используя удобрения, пестициды и неподходящие для данных районов монокультуры. Безземельные и бездомные могли получить пищу только за деньги. А когда деньги у них закончились… что ж, недальновидность бедняков ни для кого не новость. От этой недальновидности они и вымирали — ненужные и необмытые.
А куда же девалось продовольствие, выращенное на их землях?
Возьмем, к примеру, Индию. По статистике Немертвецов, сорок процентов пахотных земель отводилось для выращивания корма для скота, который, в свою очередь, забивался и экспортировался. На остальных площадях выращивали соевые бобы, которые экспортировали на корм скоту в странах Первого мира. Древняя Индия, несмотря на всю неприхотливость ее обитателей, вымерла. Когда-то ее крестьяне использовали скот для удобрения земель и как тягловую силу. Сегодня цены на скот стали для них недоступными. Крестьяне вместе со своими семьями вымерли, а оставшиеся в живых занялись изготовлением бомб.
Такова была подоплека появления Немертвецов.
Теперь рассмотрим случай с Мясоедами. Они полагали, что если прекратить производство говядины — мировая экономика рухнет. В их рассуждениях имелось здравое зерно хотя бы в том смысле, что мировая экономика в любом случае была обречена.
В представлении Мясоедов идеальным являлся мир, в котором на сочных лугах пасутся тучные стада коров. Чистой воды фантастика, ибо правда состояла в том, что любые живые создания — не только крупный рогатый скот, но и овцы, свиньи и домашняя птица — давно уже стали не животными, а всего лишь продовольственными единицами, коим должно по возможности быстро и дешево попасть в жадное брюхо Запада.
Чтобы эти продовольственные единицы в течение своих коротких жизней не болели, их накачивали пенициллином. В результате антибиотики стали бесполезными и для людей, среди которых распространялись разнообразные хвори. Чем больше люди ели мяса, тем больше болезней сваливалось на них.
Итак, на сцену, где разворачивалось действо мировой катастрофы, наряду с Немертвецами вышли Мясоеды.
Что же в конце концов нарушило хрупкое равновесие? Опасность вторжения Немертвецов заставила сельское население Европы перебраться в перенаселенные мегаполисы. В заброшенных лесах и полях резко возросла численность диких свиней. В одних только Франции, Германии и Польше их насчитывалось два-три миллиона. Участились случаи КСЛ — Классической свиной лихорадки, которая перекинулась и надомашних свиней. Стало ясно, что оставлять диких животных без должного контроля больше нельзя.
Правительства Германии и Франции взяли на себя разработку генетически модифицированного вируса, который был запущен в дикую природу подобно тому, как столетием ранее среди популяции кроликов был распространен миксоматоз. Соседние государства пробовали протестовать, но безуспешно.
Дикие свиньи погибали сотнями тысяч. Их трупы усеивали леса и поля. Вирус мутировал и перекинулся на овец. А уже после принял форму, опасную для человека.
Подобному опустошению человеческая раса не подвергалась со времен Черной смерти. Вместе с людьми гибли собаки, кошки и другие домашние животные. Перенаселенные города превратились в гигантские кладбища.
Третий мир недолго наслаждался триумфом, ибо настал и его черед — КСЛ распространялась там невиданными темпами.
Подобно беззубому старцу, мировая экономика рассыпалась в прах.
Немногим выжившим пришлось жить в совершенно новом мире. И этот мир был куда более жестоким. Всем до единого предстояло стать вегетарианцами. Просто потому, что, кроме вегетарианской пищи, есть было больше нечего.
Кориандер Эйворри был вегетарианцем всю свою жизнь.
Кто же несет ответственность за его смерть? Мясоеды, пытающиеся восстановить былое положение вещей? Немертвецы, добивающиеся окончательного падения западной цивилизации?
Царящий в мире хаос не позволил раскрыть это преступление.
Не было сомнения лишь в одном: Эйворри был мертв. Как и коровы.
Вывод: мясо крайне вредно — ведь от него погибла целая планета.
Ничто не лишне в жизни этой…
Моя жизнь несет в себе отзвук старинной театральной пьесы. Было раннее утро, когда я впервые ступил на этот волшебный остров, волшебный остров, на котором я полюбил прежде, чем узнал, что это называется любовью. Всходившее поздно солнце слепило глаза и отбрасывало в мою сторону длинные тени. Я брел по лабиринту полосок солнечного света, и тень моя скользила по петлявшей среди деревьев тропинке. Я все больше удалялся от маленькой бухты в направлении единственного на этом острове пригодного для жилья дома — дома или замка, прилепившегося к возвышенности и все же защищенного от северных ветров еще одной, чуть большего размера возвышенностью, что сгорбила свое плечо над массивными крышами и башенками этого строения.
Неожиданно раздался звук, перекрывший шлепанье волн, разбивавшихся о берег. Я сделал еще несколько шагов и остановился, прислушиваясь. Мимо дома проходила какая-то юная женщина. Он пела, причем пела исключительно ради собственного удовольствия, пребывая в хорошем настроении. Но как же восхитило меня ее пение! Ее фигурка то скрывалась в тени, то выскальзывала из нее. Именно тогда я впервые увидел Миранду и впервые услышал ее чарующий голос.
Приблизившись к ней, я ощутил странное покалывание кожи. Душу мою наполнили самые противоречивые предчувствия. Неужто мне суждено узреть некое странное волшебство или же я действительно вернулся домой?
На излете 1960-х годов, точнее, в последний год шестидесятых, тогдашняя жизнь радикально отличалась от жизни нынешней. Я бросил школу и оставил родительский дом. Я был тем, кого позднее стали называть хиппи. Однако главное мое стремление заключалось в том, чтобы жить своей собственной жизнью, насколько это только было возможно. Мне казалось, что я могу стать поэтом.
Странствия привели меня в край вдали от родного дома. В конечном итоге я очутился на севере страны, в местах, где чрезвычайно малолюдно. Там я заболел. Мужчина и женщина, владельцы небольшого ресторанчика, ухаживали за мной, и вскоре я снова встал на ноги. Имя моего благодетеля было Фердинанд Робсон, его супругу звали Роберта.
Эта несомненно симпатичная пара рассказала мне, что они бежали от той жизни, которая представлялась им невыносимой, жизни крупного промышленного города. Однако когда я увидел, как упорно они работают, чтобы и ресторан, и крошечная гостиница при нем приносили хотя бы скромный доход, я понял, что Робсоны угодили из одной кабалы в другую.
Робсон представлялся мне человеком философического склада ума. На это указывало его низменно меланхолическое настроение. Он посоветовал мне отправиться на взморье, близ которого располагался малый островок.
Мой спаситель высказал предположение, что там я смогу найти какую-нибудь временную работу.
— А кто живет там, на острове? — поинтересовался я.
— Один писатель, — последовал ответ на мой вопрос. — А больше никого.
Фердинанд поспешно отвернулся, и на лице его я заметил выражение злобы.
Я никак не мог найти объяснения тому, почему его слова и выражение лица так встревожили меня.
Я укладывал свои немногочисленные пожитки, собираясь в дорогу, когда в мою комнату вошла Роберта. По ее лицу было видно, что она не в духе. Она сообщила мне, что ее муж очень расстроен и хочет дать мне объяснение своего необычного поведения. Я попытался было возразить, но Роберта оставила мои попытки без внимания. Вот что она поведала мне, пристально глядя на меня своими темными загадочными глазами.
— Никогда не увлекайся азартными играми, паренек. Не ставь на карту свое имущество. Деньгами также не рискуй. И, разумеется, людьми. Ну и душой, конечно. Ты меня понял?
Ответ мой был отрицательным, я ничего не понял из ее слов.
— Как же можно играть людьми? — спросил я.
— Если ты достаточно безумен, то можешь проиграть их жизни. В этом ничего нет безрассудного. И никакой это не грех. Хоть это ты понимаешь, юноша?
Я пробормотал в ответ нечто невразумительное, но на самом деле до меня так и не дошел смысл сказанного Робертой, а также та страстность, с которой она пыталась убедить меня.
В комнате повисла тишина. Мне показалось, что моя собеседница немного успокоилась. Когда Роберта заговорила снова, голос ее звучал ровнее и спокойнее прежнего:
— Посмотрим, какой будет твоя жизнь там, на острове. Ты молод. Возможно, ты пока еще не понимаешь, что, когда мы выбираем одну дорогу в жизни, нам приходится отказываться от другой. Все эти другие дороги больше нам никогда не откроются. Пройдет время, и мы, наверное, взгрустнем о том, что выбрали, но, увы, возможности вернуться в прошлое у нас не будет. Любая попытка сделать это повлечет за собой неминуемое несчастье.
Последнее заявление озадачило меня. Видимо, как она верно сказала, я был действительно слишком молод, чтобы понять это. Я спросил у Роберты, не любовь ли она имеет в виду.
— Не только любовь, но и многое другое, из чего состоит жизнь. — Она на мгновение задумалась, затем пылко продолжила: — Фердинанд, мой муж, когда-то был очень богат. Он заработал кучу денег на биржевых спекуляциях в лондонском Сити. Но совершил ошибку. В свое время он подписал кабальный брачный договор, согласно которому его тогдашняя жена должна была родить ему сына. Тот впоследствии вырос и превратился в жестокое, лживое создание. Когда я познакомилась с Фердинандом, тот страстно хотел изменить свою жизнь и свои привычки. Развод обошелся ему очень дорого. Его биржевые дела потерпели крах. Когда-то он владел тем островом, на который ты собрался отправиться.
— Понятно, — коротко отозвался я.
— Ничего тебе не понятно. — Роберта отвернулась от меня и, опершись на подоконник, устремила взгляд на пустынную местность, простиравшуюся перед ней. — В конечном итоге ему пришлось продать остров и купить ресторан, к которому он теперь прикован, как каторжник к галере. По правде говоря, он проиграл все, что имел, безмозглый болван. Он все надеялся, что нам удастся заработать денег, чтобы выкупить обратно этот остров, который, как он считает, принадлежит ему. Остров прекрасен, однако неизвестно, будешь ли ты счастлив, живя на нем… Муж надеется, что мы сможем переселиться туда прежде, чем состаримся.
— А вы на что надеетесь, миссис Робсон? Каковы ваши надежды?
Роберта смерила меня тяжелым взглядом, и мне стало ясно, что бездна, разделяющая мой жизненный опыт и ее, слишком велика, чтобы через нее можно было перекинуть мостик доверия.
— Какое тебе дело но моих надежд? — произнесла она. — Ступай скорее к своим собственным!
С этими словами она потрепала меня по щеке.
Ранним утром, когда я прибыл на остров, небо на востоке все еще было затянуто багрово-золотистыми облаками. Миранда только-только подоила козу и несла ведро с молоком. Когда я приблизился к ней, она замерла на месте, крепко сжав в руке дужку ведра. Она не слишком охотно ответила на мое приветствие и провела меня на кухню через задний ход. Так я впервые оказался в Доме Процветания — именно такое амбициозное название носил он. Однако там оказалось крайне мало материальных свидетельств процветания или современных удобств. К числу обитателей дома относились и монахи, занимавшие замок в стиле семнадцатого века. Они же построили и небольшую, ныне никем не используемую церковь.
Девушка — мне было чрезвычайно сложно определить точный ее возраст, но я полагал, что она еще совершенное дитя — повела меня к отцу. Повела по коридорам, большая часть окон которых была закрыта ставнями. Лишь одно окно было отворено навстречу солнечному свету, призванному скорее усилить таинственную атмосферу дома, нежели освещать длинный коридор. Миранда робко постучала в обшарпанную дверь в дальнем конце коридора. Чей-то глуховатый голос пригласил нас в комнату.
Она подтолкнула меня вперед, оставаясь за моей спиной.
Я вошел в святая святых Дома Процветания — просторную унылую комнату, стены которой, увешанные гобеленами различного вида, зрительно увеличивали ее размеры, а заодно усиливали душную, затхлую атмосферу. В одном углу стоял массивный письменный стол, за которым сидел крупного телосложения человек, бородатый, давно перешагнувший через грань среднего возраста. Перед ним лежала неаккуратно сложенная стопка каких-то бумаг. Человек не удостоил нас приветствием, лишь снова сел и смерил меня достаточно равнодушным взглядом.
Его дочь также не стала размениваться на излишние любезности и, сдвинув в сторону тяжелую ткань на стене, открыла моему взору окно, выходящее на северную сторону. Свет, проникший в комнату, как мне по-: казалось, вместо того чтобы развеять удушающую темноту помещения, еще более ослабил сияние тусклой настольной лампы.
Приблизившись к столу, я представился, сообщив, что приехал на остров в поисках какой-нибудь временной работы.
Грузный незнакомец встал, перегнулся через стол и протянул мне руку, которую я довольно осторожно пожал.
— Эрик Магистоун, — представился он гулким басом. Прежде чем велеть дочери объяснить мне, чем я буду заниматься, он бросил на меня исподлобья внимательный взгляд. Затем снова тяжело опустился в кресло. Похоже, Миранда была сильно озадачена тем, чем мне предстояло заняться.
— Можете для начала заготовить дров, — сказала она.
Я сделал, что мне было велено. Было непривычно повиноваться приказаниям ребенка, пусть даже и очень красивого, особенно если принять во внимание то, что и сам я не так уж давно расстался с детством.
Дом когда-то был замком, построенным для защиты — побережья от хищных и алчных соседей, особенно датчан. Прежний хозяин, Фердинанд Робсон, перестроил его, вернее, пристроил к нему флигель и оранжерею. Ставня, сорванная в сильную бурю несколько лет назад, разбила стеклянную крышу оранжереи, которой затем перестали пользоваться. Это привело к ее упадку.
Для жилья мне предоставили одну из комнат в башне.
Работа была отнюдь не изнурительной. Раз в неделю к острову причаливала лодка с материка, на которой доставлялись съестные припасы. На меня была возложена обязанность расплачиваться за доставленное и относить ящик с припасами в дом. Мне также доверили доить козу и собирать яйца, которые куры откладывали возле дома или где-то внутри него. К югу от замка располагался небольшой пруд, в котором я мог купаться. На острове я также открыл для себя немало и других развлечений. Монахи, жившие в доме в ту пору, когда он служил монастырем, разбили поблизости несколько фруктовых садов, и деревья в них плодоносили до сих пор. В самых разных, довольно неожиданных местах поблизости от дома росли ягодные кустарники, плодовые деревья и орешник. Семена плодов и ягод, очевидно, разносились повсеместно птицами, коих на острове водилось множество. Казалось, будто они оглашают своими трелями окружающее пространство, сидя на каждой ветке. Помимо перелетных птиц, на острове водились фазаны, куропатки и даже павлины, оглашавшие ночь своими пронзительными криками. Немало водилось на острове диких кошек, в изобилии населяли его также и кролики.
Остров чрезвычайно пришелся мне по душе. Это был рай, который я всегда тщетно надеялся отыскать. Особенно богат остров был дикими растениями, названия которых я узнал из книги, взятой в библиотеке. Я с огромным удовольствием произносил названия растений, этих барометров бедного человека, расцветающих в мае: белая яснотка с сердцевидными листочками; прекрасная и агрессивная японская гречишка, под высокими, похожими на бамбук стеблями которой находил себе приют нежный ландыш, источавший дивный аромат; поросль вики и чистотела; изящные белые брионии, на которых в надлежащее время года появляются красные ягоды. Было их великое множество. Росли и папоротники, и высокие ромашки, так похожие своими головками на солнце.
Как-то раз я набрел на заброшенную, ветхую хижину, почти полностью скрытую от взгляда зарослями ежевики. Я назвал это место Райским Овражком. В этом месте в свободное от работы время я лежал по много часов подряд, читая книги, найденные мной в библиотеке. Это были произведения старомодных авторов: романы Дюма и Жюля Верна, Томаса Гарди и Достоевского, а также пьесы Шекспира, одна из которых особенно завладела моим воображением, потому что ее действие также происходило на острове.
Я также узнал кое-что об Эрике Маги стоуне, узнал от его дочери. Его настоящее имя было Дерек Стоун. Родился он в зажиточной семье. С ранних лет родители всячески поощряли любовь Дерека к знаниям. Хотя он продолжил семейное дело, ему всегда хотелось стать писателем. Когда ему исполнился двадцать один год, Дерек опубликовал свой первый роман «Боль в некроманте». Это была юмористическая книжка, которая удивительно хорошо продавалась. За ней следом вышла похожая на нее вторая книга — «Понимание в некроманте».
А затем права на первый роман приобрел Голливуд.
Узнав эту историю, факт за фактом, от Миранды, я выразил недоумение. Разве может столь угрюмый человек, ведущий жизнь затворника, писать юмористические романы?
Все было именно так, во всяком случае, в дни его юности. Более того, Эрик Магистоун (теперь этот псевдоним стал его законным именем) слетал в Голливуд, где написал сценарий фильма по мотивам своего романа. Снятый по его книге комедийный фильм пользовался огромным успехом у зрителей. Более того, он стал основой для новой серии фильмов в жанре волшебных авантюрных комедий. За написание сценариев к ним Дерек получал хорошие деньги. Он стал модным автором и пользовался огромным успехом у женщин. В результате одной такой любовной связи и появилась на свет Миранда.
Это событие в корне изменило всю жизнь Дерека. Он купил себе остров, как мне рассказали, у Фердинанда Робсона, финансовые дела которого пришли в плачевное состояние, и поселился на нем вместе с любовницей и дочерью. Жизнь на острове после роскошной жизни в Голливуде не устроила любовницу писателя. Одним прекрасным утром Магистоун проснулся и понял, что она убежала, оставив ему дочь и скверным почерком написанное прощальное письмо с выспренними, пафосными оправданиями.
— Он по-прежнему сочиняет комедии? — спросил я у Миранды.
Та отрицательно качнула черной кудрявой головой.
— Он пишет большую книгу, очень серьезную. Очень толстую, очень содержательную, которая способна объяснить все на свете. — Миранда даже показала руками объем будущего произведения отца.
Услышанное разожгло мое воображение. Правда, очень многое еще нуждалось в объяснениях. Теперь мне стало понятно, почему Магистоун столь мрачен и одинок — на его плечах лежал груз серьезнейшей ответственности.
— Даст ли он разъяснение о луне? Объяснит ли, почему вода замерзает? Расскажет ли о смене времен года? О том, почему мы умираем? Почему мальчишки и девчонки не похожи друг на друга?
Все эти вопросы мы обсуждали вместе, Миранда и я, устроившись в Райском Овражке, прижавшись друг к другу в зябкие весенние деньки.
Я выяснил, что Миранда так и не удосужилась хорошенько исследовать остров, на котором жила. Действительно, она редко выходила из дома, обычно лишь чтобы наведаться в загон к козам. Отец запретил ей прогулки по острову на том основании, что, дескать, за пределами дома ее могут подстерегать самые непредсказуемые опасности. Поначалу девушка боялась уходить далеко, ноя крепко держал ее за руку и решительно вел за собой. К вящему моему и ее удовольствию, мне удалось открыть Миранде красоту острова — зеленые пятнышки утесника, заросли вереска, цветущие вишневые деревья, стрекоз, комично покачивающих головками на ветру. Примулы, вытянувшие свои лепестки в направлении южного берега, все радостные красоты природы, а также летние цвета, когда настаю лето с жужжанием шмелей и сладостными головокружительными ароматами.
Я научил ее тем навыкам, которые сам приобрел лишь недавно, например, показал, как удить рыбу в пруду. Наш улов мы жарили на очаге, устроенном в Райском Овражке, и поглощали его, освещенные пламенем костра, когда сумерки опускались над миром.
Мы чувствовали себя непринужденно в обществе друг друга, эта милая девочка и я. Исполненные счастья, мы целовались без всяких задних мыслей. Свежий воздух изменил цвет ее лица, оно утратило прежнюю бледность и сделалось румяным. Кроме того, Миранда заметно подросла. Она так же ловко и проворно бегала по скалам, как и я. В бухте на южной оконечности острова мы ловили на мелководье креветок, которых затем варили в консервной банке и жадно поедали. Нам никто не докучал. Никто не говорил нам, что нужно делать и чего делать не следует.
Однажды вечером мы бездельничали у кромки воды на маленьком пляже, подкрепившись креветками и крабами. Сняв одежду, мы плавали в теплом море, шумно плескались в воде и радостно смеялись. Когда мы вышли из воды, то неожиданно посерьезнели, восхищенными, изучающими взглядами рассматривали тела друг друга, чуть розоватые в лучах заходящего солнца. Я осмелился скользнуть пальцем в створки ее изящной раковины, над которой кудрявился пока еще редкий пушок. Миранда взяла в руку мой миниатюрный инструмент, который охотно откликнулся на ее прикосновение. Затем мы поцеловались, обменялись поцелуями, в коих было уже некое знание. Мой язык ощутил нежную ребристую поверхность ее нёба.
В принципе можно сказать, что именно в тот миг мы влюбились друг в друга. Мы не знали тогда слова для обозначения того взаимного чувства, которое испытывали. И я думаю, что всегда любил Миранду, потому что первым наткнулся на нее, стоявшую в тени с ведерком теплого козьего молока, которым она инстинктивно попыталась защититься.
В те дни мы постоянно были вместе и часто занимались любовью, едва только нам это приходило в голову. Я научил ее ловить кроликов и обдирать их, чтобы употребить в пищу, показал, как приручить кошку, которой мы дали имя Абигайль. Абигайль, чей рацион теперь состоял из рыбы и крольчатины, следовала за нами по пятам, послушная и верная, как собачка, однако заходить в дом не осмеливалась. Остановившись у порога, она выгибала дугой спину и испуганно шипела.
Шли дни и недели, а затем и месяцы нашего счастья. Глядя на меня, Миранда пристрастилась к книгам. Я часто читал ей вслух, иногда она делала то же самое. Мы вместе плакали над страницами прекрасной книги Алена Фурнье, потому что понимали, что наше счастье существует в хрупком мире, ненадежном мире бед и печали. Сияй над миром солнце или луна, мы все равно были вместе, лишь изредка разлучаясь, дабы выполнить приказания ее властного отца.
Мне удалось научить ее ценить изящество и музыкальность шекспировской истории об острове, на котором жила другая Миранда. Мы сравнивали меня с неким подобием Калибана, а ее отца — с Просперо. Наш остров, разумеется, был волшебным островом, над воздушными стихиями которого властвовал проворный Ариэль, покорно повиновавшийся воле Просперо.
Шло ли время? Пожалуй, да. Хозяин острова продолжал работу над своим монументальным трактатом, призванным улучшить род людской, в то время как я с его дочерью вел жизнь вольного духа, наслаждаясь природой… нет, точнее, будучи ее частью. На этом острове мы жили волшебной жизнью.
Затем настало время, когда тишина наших ночей была нарушена. Шум разбудил меня. Я лежал в объятиях Миранды — теперь мы с ней не расставались даже ночью — и осторожно высвободился. Подошел к окну и выглянул наружу. Дождь, ливший до этого, прекратился. Я выглянул из окна моей комнаты, которая располагалась в башне, и посмотрел на луну, отражавшуюся в луже на потертой брусчатке возле дома.
Ее чистое отражение было вмиг разбито ногами, ступившими в лужу.
Откуда-то снизу донесся громкий стук в дверь. Миранда в испуге вскочила в постели. Я поцеловал пушистый бугорок внизу живота, пытаясь успокоить ее. Но она никак не могла прийти в себя и лишь испуганно повторяла: «О боже, сегодня утро моего тринадцатилетия! Утро моего тринадцатилетия!»
Я торопливо оделся и спустился вниз по винтовой лестнице. Уже предрассветный свет возвращал из ночной тьмы привычные очертания окружающего мира. На первом этаже вспыхивал и гас свет. Эрик Магистоун стоял неподвижно, как статуя, отбрасывая на стену гигантскую тень. Неподалеку от него нетерпеливо расхаживали туда-сюда двое грубого вида мужчин в матросских бушлатах, помахивая фонариками и невнятно переговариваясь с какими-то жалобными интонациями. Огромная дверь была распахнута наружу, впуская в дом холодное дыхание внешнего мира.
— Приведи дочь мою, Миранду! — проговорил Магистоун, увидев меня. — Эти люди пришли за ней.
— Почему? В чем она провинилась? За что?
— Приведи сюда мою дочь! — Голос его сорвался на грозный рык. Я бегом бросился выполнять приказание. На верхней лестничной площадке я увидел Миранду, уже одетую, правда, еще непричесанную. В руках она сжимала какую-то холщовую сумку. В утреннем полумраке лицо ее было мертвенно-бледным, даже каким-то призрачным. Хотя в глазах не видно было слез, выражение лица Миранды говорило о том, что она испытывает сильные страдания.
— Мы должны расстаться навсегда, любовь моя, — сдавленным голосом произнесла она.
Внизу суровый, брутального вида отец поцеловал Миранду, прежде чем передать ее людям в бушлатах.
— Пойдемте, мисс, — сказал один из них. — Скоро начнется прилив.
После этого, бросив в мою сторону неловкий взгляд, она ушла в сопровождении двух незнакомцев.
Когда я попытался броситься вслед за ней, Магистоун схватил меня за руку.
— Что бы ни ожидало вас двоих в будущем, ты останешься здесь. Она ушла от нас, черт возьми! Будь проклята моя давнишняя причуда!
И только сейчас до моего понимания стала доходить суть происходящего, я понял, что Миранда — жертва запутанной истории. Когда-то Магистоун и Робсон были друзьями, причем оба — азартными игроками. Они жили вместе, когда Магистоун вернулся из Калифорнии. У них двоих была одна женщина, которую Роберта в свое время назвала мне первой женой Фердинанда. Похоже, Роберта лгала мне, потому что, судя по всему, лгали и все они, лгали изощренно и искусно, как это могут делать взрослые. Мальчик, родившийся у этой женщины, был на самом деле сыном не Робсона, а Магистоуна. Вряд ли он был жестоким и лживым, как уверяла меня Роберта. По иронии судьбы, его также нарекли Фердинандом.
В конце концов Магистоун и Робсон рассорились. Финансовый крах, постигший Робсона, заставил его, чтобы расплатиться с долгами, отдать остров Магистоуну, который из приятеля превратился в заклятого врага. Однако он добился у Магистоуна одной жизненно важной уступки, а именно: Магистоун отдает свою дочь Миранду в день, когда ей исполнится тринадцать лет, замуж за его беспутного, как он уверял, сына, Фердинанда-второго.
Пока я находился в доме Робсонов, мне ни разу не встретился их сын. Он жил и работал в большом городе, неподалеку от этих мест.
Можно было бы сказать, что Магистоун с честью исполнил обещание и передал дочь бывшему другу. Однако он не учел того, какое несчастье это соглашение навлекло на Миранду. Правда, он, несомненно, понял, наслаждаясь иронией судьбы, что брак этот станет своего рода инцестом, ведь его дочери предстояло стать женой его же сына.
Или все же это тоже была ложь? Мне было не понять, потому что ночь за ночью, до тех пор, пока лето не уступило место осени, я вынужден был прислуживать Магистоуну. Я был его единственным слушателем, пока он, напившись до помутнения рассудка, пытался изливать душу.
Но и у меня была тайна. В день, когда двое мужчин увели Миранду навстречу ее судьбе, я наконец выскользнул из рук Магистоуна и бегом устремился к кромке воды, успев увидеть, как Миранду — мою Миранду! — увозили прочь с острова на катере, стремительно рассекавшем утренние волны. Это был последний раз, когда я видел ее. С тех самых пор что-то во мне надломилось навеки. Из юноши я превратился в старика. Без ее невинного чистого тела мое собственное, как мне казалось, начало увядать. Как все-таки ужасно постижение мудрости!
После того как главный смысл жизни был для меня утрачен, я и думать перестал о том, чтобы покинуть остров, где некогда испытал счастье. В тот день мрачный грузный Магистоун — я увидел его, заглянув в окно кабинета — сидел во мраке и писал свою бесконечную жутковатую книгу. Я же лежал в Райском Овражке и переписывал шекспировский шедевр, пытаясь приспособить его к своему безутешному горю.
Шекспир совершил великую ошибку. Шекспир ничего не понял. Я говорю это о великом драматурге, рискуя тем самым навлечь на себя насмешки окружающих. Но он, сказавший «зрелость — это все», забыл о своих же собственных словах. Теперь я знал, какой конец должна иметь его знаменитая пьеса.
Это история Калибана. Нескольких человек, потерпевших кораблекрушение, выбросило на берег острова. Среди них Фердинанд, сын неаполитанского короля. Просперо сжег свою книгу и должен покинуть остров. Он забирает с собой Миранду, которой предстоит стать женой напыщенного щеголя Фердинанда. Ее желание никем не принимается в расчет. Отец давно решил, что этот брак обязательно будет заключен.
Все собираются на берегу, где моряки готовят к отплытию корабль, который доставит их к галеону, стоящему на якоре в бухте. Вскоре Калибан останется один на острове, принадлежащем ему по праву.
Но затем — этого великий бард не мог предвидеть! — Миранда вырывает руку, освобождаясь от Фердинанда, и убегает! Спасается бегством! Прячется в овраге среди зарослей гречишки. Солдаты бросаются на ее поиски, однако наступает ночь. Благословенная, все скрывающая ночь. Кроме того, начинается прилив. Фердинанду — без невесты — и его свите приходится покинуть остров. Когда становится совсем темно и мир освещают лишь звезды, Миранда понимает, что лодка отплыла, и выходит из своего убежища. Стоя в дубовой роще, она громко зовет своего Калибана, этого сына природы, сделавшего ее девичьи дни такими счастливыми, познакомившего ее стайными радостями острова, чистыми родниками, в которых они купались обнаженными, показавшего места, где водятся кролики, научившего находить грибы, которые, если их пожевать, превращали их мир в златой чертог наслаждений.
Он откликнулся на зов и пришел к ней, крепкая массивная фигура, окутанная тьмой, и отвел ее в свою пещеру. В ней они и стали жить, свободные от всех запретов и ограничений.
Калибан поет песню своей прекрасной находке.
Вот соловьи опять поют
В садах родного дома.
Пусть раны давние мои
На недруга падут на злого.
Манит лето мнимым сном,
Никто не ведает о том,
Как мы живем здесь.
Нимфы, наше счастье видя,
Эту тайну доверяют лишь волнам.
Трам-там-там и трам-там-там!
Миранда родила ему детей. Так сбылись слова, вложенные Шекспиром в уста Калибана, ибо, когда Просперо обвиняет Калибана в намерении обесчестить его дочь, тот смеется и отвечает: «Не помешай ты мне, я населил бы сей остров Калибанами». Теперь задуманное свершилось — по взаимному согласию и ко всеобщему удовольствию.
Малышня резвилась среди мирных лощин острова или барахталась в воде на берегу. Некоторые из ребятишек научились плавать прежде, чем сделали свой первый шажок по суше. Для Миранды и Калибана это время было Золотым веком на острове, где они оба провели свои младые дни, где встретились когда-то.
Так прошло десять лет. В один прекрасный день на остров вернулся принц Фердинанд. Годы, что он провел, общаясь с продажными женщинами, нисколько не умалили его страсти к Миранде. Он стал богат, унаследовав корону неаполитанского монарха. Он роскошно одевался. Ценой немалых усилий он сохранил стройность фигуры. Лишь лицо Фердинанда избороздили морщины, свидетельства того, что юность уже почти ушла.
Поэтому в сороковой день рождения он появился, прихватив с собой вместо оружия бриллианты, дабы вернуть свою старую любовь и исполнить давнюю мечту.
Он и она стоят друг против друга. Миранда держит за руку своего самого младшего ребенка, девочку, и с непокорным видом молчит.
Фердинанд приходит в полное замешательство. Его мечта столкнулась с реальностью. Миранда уже больше не та прежняя, стройная девушка, чей образ он хранил в памяти долгие годы.
— Миранда, неужели ты полагаешь, будто твое чело все еще гладко и не изборождено морщинами? Разве твоя дородная плоть сохранила присущую девственности стройность и изящество? Неужели ты думаешь, будто глаза твои все еще лучатся прежней невинностью? Твоего былого сладостного очарования больше нет, оно исчезло подобно тончайшей, почти невесомой паутине сна, разорванной пробуждением. То, что ты спишь с отступником, вряд ли придаст совершенства твоим формам. К чему тебе мои дары?
На это Миранда кротко отвечает:
— Сударь, посмотрите на меня и порадуйте взор свой картиной совершенства! Теперь я супруга, и жизнь моя — насмешка над тем, что вы так страстно желали вознаградить, — над моей невинностью! Прикосновение Эроса гораздо нежнее прикосновения Времени, он дарит гораздо больше поцелуев. Я сделалась полной от любви, вы же, напротив, значительно осунулись. Что гложет вас, наследного принца короны неаполитанской, прожигателя жизни и мота, сильно от этого отощавшего? Желание, ненависть, честолюбие? В вашем взгляде я вижу мясную муху.
Фердинанд поднимает руку, чтобы закрыть лицо.
Затем нервно спрашивает ее, почему она оставила его в тот день, когда они должны были отплыть в Неаполь и обвенчаться в церкви и поселиться в королевском дворце. Тот горестный день все еще свеж в его памяти.
Ее ответ спокоен, но тверд:
— Я не гонюсь за мишурным блеском, ведь я дитя природы.
Далее Миранда рассказывает Фердинанду о том, как сначала любила его, его импозантную внешность, шикарную одежду, льстивые речи. Ей предстояло стать королевой Неаполя и носить, о, она уже забыла, что ей предстояло носить. Однако когда Миранда подросла и лучше узнала его, то поняла, что одежды, кольца, атрибуты высокого положения — всего лишь мишура и примитивные побрякушки. В тот самый миг, на берегу, когда она готова была покинуть остров, Миранде стало ясно, что она может сделать неверный шаг и ступить на неправильную дорогу жизни.
Она подумала о Калибане…
Потому что именно он, гонимый и измученный, он был ее настоящим, непритворным другом. Это он научил ее смеяться и играть на дудочке. Он приручил для нее зайца, развлекал ее тем, что кувыркался через голову. Он объяснил ей, как называются природные сокровища острова. Показал чистые родники, где они купались нагишом, места, где обитали в изобилии кролики, учил находить грибы, которые, если их пожевать, до неузнаваемости меняли окружающий мир.
— И более того, отыскивал в моей жемчужине такие наслаждения, которых я не ведала раньше. Прежде чем узнать, как называется плотская любовь, мы близко познали друг друга, причем не единожды, а бесчисленное количество раз. Поэтому в тот миг, когда следовало принять решение, я поняла, что мне не нужны ваши обещания. Мое счастье — на этом острове, а не в Неаполе.
Расстроенный, Фердинанд роняет свои подарки на землю. Затем разворачивается и бегом возвращается на берег. Миранда и Калибан бегут вслед за ним, чтобы увидеть, как он покинет остров. Фердинанд садится в лодку и, налегая на весла, отплывает от берега.
Затем он прекращает грести, небрежно встает в полный рост и произносит сдавленным голосом:
— Я любил тебя, Миранда…
И Калибан гордо отвечает ему:
— Тогда этого должно быть достаточно.
До берега доносится крик Фердинанда, еле слышный за плеском волн, врезавшись нам в память до последнего нашего часа.
— Ничто не лишне в жизни этой… Лодка исчезает из виду.
Но это лишь то, что я написал. А то, как я прожил свою жизнь, — это совсем уже другая история.
Вопрос математики
В Джойс Баргайст было нечто забавное. Питалась она исключительно йогуртом и булкой с вареньем. Она никогда не мыла голову. Не пользовалась Баргайст и особой любовью в своем университете. И все же Кратчайший Путь Баргайст кардинально изменил всю вселенную. Изменил просто, резко, неизбежно и безвозвратно.
Конечно же, это был вопрос математики. Все изменилось.
На заре существования человечества восприятие было заперто в доме с закрытыми ставнями. Затем, одна за другой, ставни начали с треском открываться или, можно сказать, распахиваться под давлением внутренних сил. «Реальный» мир, находившийся снаружи, был воспринят органами чувств. Потому что восприятие — подобно всему прочему — также эволюционирует.
Однако нельзя утверждать с полной уверенностью, что распахнулись все до единого стазни.
Когда-то, «в старые добрые времена», было хорошо известно, что пещеры Альтамиры в Испании обнаружены совершенно случайно и честь их открытия принадлежит пятилетней девочке. Она ушла от отца и потерялась. Ее отец был археологом. Он был ужасно занят, изучая найденный им древний камень, чтобы заметить исчезновение дочери.
Мы можем без труда представить себе прекрасный день, немолодого мужчину, опустившегося на колени перед камнем. Маленькую девочку, собирающую цветы. Она находит и голубые цветочки, и красные, и желтые. Она бездумно отходит все дальше и дальше. Земля повсюду неровная, растрескавшаяся. Малышка пытается забраться на склон. Под ее ногами осыпается песок подобием лавины в игрушечном городе. Девочка видит расщелину. Ей неведом страх, ею движет исключительно любопытство. Девочка забирается внутрь и преодолевает совсем небольшое пространство. Она в пещере. Там на стене она видит рисунок, изображающий дикого быка.
Картинка пугает девочку. Она выбирается наружу и бегом возвращается к отцу и испуганным криком сообщает о том, что только что видела животное. Археолог оставляет камень и отправляется посмотреть, что там испугало его дочь.
Его взгляду открывается огромная галерея рисунков, оставленных охотниками или шаманами эпохи палеолита, а может быть, охотниками-колдунами. Степень мастерства, с которой выполнены эти наскальные изображения, изменяет человеческое представление о прошлом. Мы начинаем верить в то, что понимаем эту привлекательную магию, тогда как на самом деле нам не удается постичь ее. Модели нашего мышления изменились, мы оказались не способны к пониманию образа мысли людей эпохи палеолита, как бы ни пытались вникнуть в него. Мы усвоили научную, математическую модель сознания и научились по ней жить.
Ключи к истинному пониманию вселенной можно обнаружить где угодно. Эти ключи отыскиваются один за другим, и, когда приходит время, нам удается понять их истинную суть. Огромные древние рептилии, чьи останки ученые находят в толще горных пород, многие миллионы лет ждали той минуты, когда им дадут объяснение. Они расширили представление людей о возрасте нашей планеты. Часто такие потрясения в понимании окружающего мира ассоциируются с женщинами. Возможно, это происходит из-за магии, присущей их личностям (правда, в Джойс Баргайст такой магии было не слишком много). Например, останки древнего животного, как было установлено позднее — динозавра, первой обнаружила женщина, миссис Гидеон Мантелл.
Все эти открытия кажутся поначалу едва ли не волшебными, однако позднее воспринимаются нами как должное, совершенно спокойно. То же самое можно сказать и о случае с Кратчайшим Путем Баргайст.
Сейчас он порядком подзабыт, однако этот, подобный открытию пещер Альтамиры случай, связанный с Баргайст, помог понять и объяснить явление северного сияния, также именуемого aurora borealis. Бессчетное количество лет его объясняли как взаимодействие заряженных частичек солнечного света с частицами верхних слоев атмосферы. Все верно, сигнал порождался заряженными частицами, однако никто до Баргайст не додумался до истинной сути этого феномена.
Джойс Баргайст была невысокого роста и не пользовалась особой любовью в университете по причине своей необщительности. Она неспешно разрабатывала и усовершенствовала компьютер, работавший скорее на основе спектра цвета, а не математики. После того как Баргайст сформулировала новые уравнения и создала свой аппарат, она какое-то время занималась исследованиями тех последствий, которые могут возникнуть позднее.
В стенах своего уединенного дома Баргайст смастерила для себя некое подобие скафандра на колесиках, оснащенного мощными фарами, с аварийным запасом кислорода и продовольствия. Только после этого она проехала по верхней площадке, забравшись в свой новоявленный передвижной скафандр, по заранее отмеренному расстоянию в два с половиной метра, под аркой сканеров И передатчиков изобретенного ею аппарата.
Оказавшись на другом конце арки и не испытав никакого толчка, который заставил бы ее возвестить о революции человеческого сознания, Баргайст оказалась в кратере Аристарха, расположенном на Луне, спутнике Земли.
В этой связи стоит освежить в памяти тот факт, что великий Аристарх Самосский, в чью честь назвали кратер, был первым астрономом, верно истолковавшим важное небесное явление, о котором мы сейчас редко вспоминаем, — то, что Земля вращается вокруг Солнца, а не наоборот.
Именно там и оказалась Джойс Баргайст, сильно удивленная и слегка раздосадованная. Согласно ее расчетам, она должна была находиться в кратере Коперника. Не оставалось никаких сомнений в том, что ее изобретение получилось более примитивным и несовершенным, чем она предполагала.
Поскольку Баргайст не удалось выбраться из кратера, она лишь передвигалась по кругу внутри него, испытывая радость от своего изобретения, которое мы и по сей день называем Кратчайшим Путем Баргайст или просто «баргайстом».
Вернуться на Землю отважная исследовательница никак не могла. Соорудить такую же арку, сделавшую возможным путешествия на Луну, суждено было другим людям. Бедняжка Джойс Баргайст нашла свою неминуемую погибель в жерле кратера Аристарха, с последним в ее жизни бутербродом с вареньем на коленях, возможно, оставшись вполне довольной собой. Он отправила радиосообщение на Землю, которое было благополучно принято. Управление космических исследований отправило на Луну корабль, который прибыл на место слишком поздно для Джойс Баргайст.
Через год после ее смерти через подобные арки-порталы было установлено сообщение с ближайшей соседкой Земли, и вскоре поверхность этого небесного тела была буквально завалена всевозможными строительными материалами.
Но кто или что оставило спектрально закодированный след в небесах Арктики? Наверное, нам суждено еще долго дожидаться часа, когда кто-то дает нам разгадку этого Принцип действия «баргайста» был, разумеется, изучен самым тщательным образом. Выяснилось, что пространство/время обладает совсем не такой конфигурацией, как предполагалось. Имеет место другая сила, широко известная под названием Сила Сквиджа. Космологи и математики тщетно пытались объяснить ее, потому что она не укладывалась ни в одну из известных математических систем/категорий. Сложные математические системы, на которых зиждется наша глобальная цивилизация, как оказалось, имеют исключительно локальное применение. Они не могли выразить даже гелиопаузы. Поэтому, хотя практические стороны «баргайста» удалось успешно реализовать и люди повсюду на Земле (купив, естественно, билет) совершали кратковременные прогулки по лунной поверхности, лакуны в области математики по-прежнему оставались предметом глубокого научного исследования.
Два века спустя с этой историей оказался связан и я. Попытаюсь попроще объяснить то, что случилось. Впрочем, в этом происшествии фигурирует не только P-L6344, в нем участвуют также и миссис Стонтон, генерал Томлин Виллетс и подруга жены генерала Молли Леватикус.
Меня, кстати сказать, зовут Терри Мэнсон, L44/56331. Я обитатель Лунар-Сити IV, более известного под названием Айви. Я был старшим по развлечениям и работал на производителей ИЛ, индивидуальных лекарств, этих усовершенствованных снадобий, создаваемых в соответствии с личным индивидуальным кодом потребителя.
До этого я трудился в базировавшейся на Луне СНАМ — Службе надзора за астероидами и метеоритами, где и узнал кое-что о проделках генерала Виллетса. Виллетс оказался активным потребителем ИЛ. Он был начальником СНАМ, которую возглавлял уже три года. Последние три месяца Виллетс был самым серьезным образом увлечен Молли Леватикус, которая работала в подведомственной ему службе в должности младшего оператора. Вскоре ее назначили личным секретарем генерала. Вследствие этого, державшегося в самом строгом секрете любовного романа, о котором, впрочем, на базе знали многие, генерал Виллетс ходил, погруженный в романтические грезы.
Моя еще более серьезная проблема также имела отношение ко сну. Вполне возможно, что в мячике для гольфа, одиноко лежащем на пустынном морском берегу, нет ничего зловещего. Однако когда один и тот же сон повторяется из ночи в ночь, волей-неволей начинаешь испытывать сильное беспокойство. Все тот же мячик для гольфа, все тот же пустынный морской берег. Оба — олицетворения неподвижности и потому внушают подспудное беспокойство.
Со временем сон стал еще более навязчивым. Казалось — иначе я не могу это выразить, — каждую ночь картина становится все более и более реальной. Что не могло не вызвать у меня сильной обеспокоенности.
В конце концов я записался на прием к миссис Стон-тон, миссис Рослин Стонтон, самому известному в Айви ментатрописту.
После набора стандартных вопросов, связанных с общим состоянием моего здоровья, особенностями сна и тому подобным, Рослин — мы вскоре стали обращаться друг к другу просто по имени — спросила меня о том, как я сам истолковываю мой сон.
— Это обычный мячик для гольфа. Ну… Впрочем, на нем есть маркировка, типичная для таких мячиков, стандартная маркировка. Другого объяснения им дать не могу. И он лежит на боку.
Когда я задумался над тем, что только что сказал, то понял, что изрек настоящую глупость. У мячика для гольфа нет боков. Значит, это был не мячик.
— И он лежал на берегу моря? — переспросила моя собеседница.