— О’кей, мисс, — сказал таксист, и машина тронулась. Доехав до ближайшего перекрестка, водитель повернул на 180 градусов.

“Теперь мы едем к ресторану, — подумал Джо. — Интересно, доеду ли я”.

Усталость и холод полностью охватили его; он чувствовал, как постепенно замирают все функции организма. Его органы не имели перед собой будущего: печени не нужно было создавать красных кровяных телец, почкам ничего не нужно было удалять, кишки стали не нужны. Только сердце билось с трудом, и ему все труднее было дышать. Втягивая воздух в легкие, он чувствовал, что на груди у него лежит бетонная плита. “Мой гробовой камень”, — подумал он, заметив, что рука его снова кровоточит: густая жидкость сочилась из раны медленно, капля за каплей.

— Может, “Лаки Страйк”? — спросила девушка, протягивая ему пачку. — Хорошо высушены, как утверждает реклама.

— Меня зовут Джо Чип, — сказал Джо.

— Вы хотите, чтобы я представилась?

— Да, — сказал он сквозь сжатые зубы и закрыл глаза. Говорить дальше он не мог, по крайней мере, некоторое время. — Вы любите Де-Мойн? — спросил он, помолчав, пряча свою руку от ее глаз. — Вы давно здесь живете?

— Вы кажетесь очень усталым, мистер Чип, — сказала девушка.

— К черту, — махнул он рукой, — Это не имеет значения.

— Нет, имеет, — девушка открыла сумочку и торопливо начала рыться в ней. — Я не искаженное творение Джори, как, например, он, — указала она на таксиста. — Или как эти магазинчики и дома, эта грязная улица, все эти люди и их машины эпохи неолита. Пожалуйста, мистер Чип. — Она подала ему вынутый из. сумочки конверт. — Это для вас. Вскройте сейчас же. Мы не должны были так долго тянуть.

Негнущимися пальцами он разорвал конверт.

Внутри лежал яркий разрисованный документ. Буквы дрожали перед глазами Джо: он был слишком утомлен, чтобы читать.

— Что здесь написано? — спросил он, кладя бумагу ей на колени.

— Это письмо от фирмы, производящей “Убик”, — сказала девушка. — Оно гарантирует вам пожизненное бесплатное снабжение этим препаратом. Бесплатно, потому что я знаю ваши проблемы с деньгами, вашу — назовем это так — идиосинкразию к ним. На обороте напечатан список всех аптек, где его продают. Есть в нем и две фирмы, расположенные в Де-Мойне и вовсе не ликвидированные. Я предлагаю посетить одну из них, прежде чем ехать на обед. — Она наклонилась вперед и показала водителю карточку с адресом. — Отвезите нас туда. И поторопитесь, скоро они закроются.

Джо откинулся на сиденье, с трудом втягивая воздух.

— Мы успеем доехать до аптеки, — сказала девушка, похлопав его по плечу, чтобы подбодрить.

— Кто вы? — спросил он.

— Меня зовут Элла. Элла Гайд Ранситер. Я жена вашего шефа.

— И вы здесь, вместе с нами, — сказал Джо. — По эту сторону: в холодильнике.

— Как вам известно, я здесь уже долгое время. Вскоре — как мне кажется, — я буду рождена вторично, из другого лона. По крайней мере, так утверждает Глен. Мне постоянно снится затуманенный красный огонек, а это плохо. Это символизирует слабоморальный тип лона. — Она свободно рассмеялась.

— Вы — тот второй элемент, — сказал Джо. — Джори нас уничтожает, а вы пробуете нам помочь. За вами, как и за Джори, не стоит никто. Вот я и добрался до существ, находящихся на обоих концах.

— Я не считаю себя “существом”, — язвительно сказала Элла. — Я — Элла Ранситер.

— Но это же правда, — заявил Джо.

— Да, — она кивнула.

— Почему вы действуете против Джори?

— Потому что он ворвался в меня, — ответила Элла. — Он угрожал мне так же, как угрожал вам. Мы оба знаем, в чем заключается его деятельность: он сам вам об этом сказал в отеле. Время от времени он получает большую силу: иногда ему удается изгнать меня, когда в состоянии активности я разговариваю с Гленом. Но похоже, я справляюсь с ним лучше большинства полуживых, и с помощью “Убика”, и без него. Например, лучше чем вы все, даже когда вы действовали группой.

— Да, — сказал Джо. Наверняка, так оно и было, слишком убедительны были доказательства.

— Когда я буду рождена вторично, — продолжала Элла, — Глен уже не сможет со мной консультироваться. У меня очень практические, эгоистичные мотивы, по которым я вам помогаю, мистер Чип. Я хочу, чтобы вы меня заменили. Мне нужно, чтобы существовал кто-нибудь, у кого Глен сможет попросить совета, на кого он сможет положиться. Вы идеальный кандидат: в состоянии полужизни вы будете делать то же самое, чем занимались в реальной жизни. Итак, в некотором смысле мной руководят не благородные чувства; я спасла вас из чисто практических соображений. Кроме того, только бог знает, как я ненавижу Джори.

— А я не умру после вашего второго рождения? — спросил Джо.

— Вы будете пожизненно обеспечены “Убиком”, это гарантирует документ, который я вам вручила.

— Может, мне удастся победить Джори? — сказал Джо.

— То есть уничтожить его? — Элла задумалась. — Нет, он непобедим. Может, со временем вы научитесь нейтрализовать его влияние. Пожалуй, это все, на что вы можете рассчитывать. Сомневаюсь, чтобы вы смогли действительно уничтожить его, то есть, другими словами, съесть его, как он делает это с другими людьми, помещенными в моритории недалеко от него.

— Черт побери! — сказал Джо. — Я сообщу об этом Глену Ранситеру и попрошу, чтобы он совсем убрал Джори из моритория.

— У Глена там нет власти.

— Но ведь Шонхейт фон Фогельзанг…

— Семья Джори ежегодно платит Герберту большие деньги за то, чтобы он держал его в моритории вместе с другими и выдумывал убедительные причины, по которым должен это делать. Кроме того, в каждом моритории есть свой Джори. Борьба эта идет везде, где находятся полуживые: это закон, основной принцип нашего существования. — Она замолчала, и он впервые увидел на ее лице гнев. — Нужно бороться с этим по нашу сторону стекла, — продолжала Элла. — Это должны сделать те, кто находится в состоянии полужизни, те, на ком кормится Джори. После моего второго рождения вы должны будете возглавить их. Сможете ли вы? Это будет не просто. Джори будет непрерывно разбивать ваши силы, будет наваливать на вас бремя, тяжесть которого вы будете чувствовать как… — она заколебалась, — как приближение смерти. И это будет действительно так, ибо в состоянии полужизни мы и так непрерывно умираем. Джори только ускоряет этот процесс. Усталость и холод так или иначе приходят, правда, не так быстро.

“Я буду помнить о том, что он сделал с Венди, — подумал Джо. — Это заставит меня действовать. Это будет достаточным мотивом”.

— Вот аптека, мисс, — сказал таксист. Старый, высокий, угловатый “додж” со скрипом остановился у тротуара.

— Я не буду входить с вами, — сказала Элла, когда Джо открыл дверцу машины и неловко вылез. — До свидания. И спасибо за вашу лояльность по отношению к Глену. За то, что вы будете делать для него в будущем. — Наклонившись к нему, она поцеловала его в щеку. Ему показалось, что губы ее полны жизни. И что часть этой жизни передалась ему. — Удачи вам в борьбе с Джори. — Она пересела в глубь машины, держа сумочку на коленях.

Джо захлопнул дверцу такси, немного постоял на месте, а потом, пошатываясь, пересек тротуар и вошел в аптеку. За его спиной “додж” тронулся с места и уехал.

В освещенном лампой помещении аптеки он увидел приближающегося лысого продавца в темном жилете и брюках из искусственного шелка с бритвенной “стрелкой”. ’

— К сожалению, мы уже закрываем, сэр. Я как раз шел запереть дверь.

— Но я уже вошел, — сказал Джо, — и хочу, чтобы меня обслужили. — Он показал аптекарю полученный от Эллы документ. Глядя сквозь круглые очки без оправы, фармацевт с трудом читал готические буквы. — Вы собираетесь меня обслужить? — спросил Джо.

— “Убик”. — сказал продавец. — Кажется, я продал весь его запас. Пойду проверю, — и он начал удаляться.

— Джори, — сказал Джо.

— Вы что-то сказали, сэр? — спросил аптекарь, поворачивая голову.

— Ты — Джори, — сказал Джо.

“Я уже могу это определять, — подумал он. — Я учусь узнавать его при каждой встрече”.

— Ты создал эту аптеку и все, что в ней находится, за исключением аэрозольных баллонов с “Убиком”. “Убик” не подвластен тебе, он — творение Эллы.

Он заставил себя шаг за шагом обойти прилавок и подойти к шкафу с запасами лекарств. Осматривая полку за полкой, он пытался найти “Убик”. Свет в аптеке постепенно гас; старинные элементы убранства становились все менее заметными.

— Я вызвал регресс всего запаса “Убика”, находящегося в аптеке, — сказал продавец юношеским высоким голосом Джори. — Он стал бальзамом для почек и печени и уже не пригоден.

— Я пойду в другую аптеку, в которой он есть на складе. — Джо оперся о прилавок и с трудом дышал, чувствуя сильную боль.

— Она будет закрыта, — сказал Джори из тела лысеющего аптекаря.

— Тогда завтра, — сказал Джо. — До утра я выдержу.

— Не выдержишь. Впрочем, и в той аптеке- “Убик” вернется х предыдущей форме.

— В другом городе… — начал Джо.

— Куда бы ты ни отправился, “Убик” везде подвергнется регрессии. Он вновь превратится в мазь, порошок, эликсир или бальзам. Ты никогда не увидишь баллона с аэрозолем, Джо Чип. — Джори, скрытый под личиной аптекаря, улыбнулся показывая искусственную челюсть, которая выглядела, как целлулоидная.

— Я могу… — он замолчал, чтобы собраться с силами, чтобы согреть собственной энергией деревенеющее от колода тело, — …могу перенести его а современный мир. В девяносто второй год.

— Правда, мистер Чип? — Продавец вручил ему картонную коробку. — Пожалуйста. Откройте и вы увидите…

— Я знаю, что увижу, — сказал Джо и сосредоточил свое внимание на голубом пузырьке бальзама для почек и печени.

“Перейди в следующий этап развития, — говорил он мысленно, стараясь вдохнуть в пузырек всю свою оставшуюся энергию. Однако тот и не думал изменяться. — Мы находимся в реальном мире”, — продолжал Джо.

— Баллон с распылителем… — сказал он вслух и закрыл глаза, чтобы немного отдохнуть.

— Это не баллон с распылителем, мистер Чип, — сказал продавец. Расхаживая по аптеке, он гасил свет, потом нажал клавиши механической кассы, и из нее с треском выскочил ящик. Продавец переложил из него банкноты и монеты в металлический ящичек-сейф.

— Ты — баллон с распылителем, — сказал Джо, обращаясь к картонной коробке, — Сейчас тысяча девятьсот девяносто второй год, — добавил он, стараясь изо всех сил.

Последняя лампа погасла. В свете уличного фонаря Джо видел контуры предмета в своей руке, его прямоугольную форму.

— Ну что же, мистер Чип, — сказал аптекарь, открывая дверь. — Пора идти домой. Все-таки она ошиблась, правда? И вы уже никогда не увидите ее, она ушла слишком далеко к своему второму рождению. Сейчас она больше не думает ни о вас, ни обо мне, ни о Ранситере. Элла видит теперь разные туманные огни, может быть, даже ярко-оранжевые…

— То, что я держу в руке, — прервал его Джо, — это баллон с распылителем.

— Нет, — сказал аптекарь. — Мне очень жаль, мистер Чип, вы ошибаетесь.

Джо положил картонную коробку на прилавок рядом с собой, с достоинством повернулся и начал долгий, медленный поход через аптеку, направляясь к дверям, которые аптекарь придерживал рукой. Оба они молчали. Наконец Джо прошел сквозь дверь и оказался на темном тротуаре.

Продавец вышел следом за ним и, наклонившись, закрыл дверь на ключ.

— Я подам производителю жалобу на вашу… — Джо замолчал: что-то душило его, он не мог ни дышать, ни говорить. Потом судорога ослабла. — Аптеку, подвергшуюся регрессии, — закончил он.

— Спокойной ночи, — сказал аптекарь. Некоторое время он стоял, молча глядя на Джо, потом пожал плечами и пошел прочь.

Слева от себя Джо разглядел в темноте контуры скамьи, на которой сидели какие-то люди, ожидая трамвая. Ему удалось дойти до нее и сесть рядом. Он не смог разглядеть точно — с двумя или тремя людьми, которые отодвинулись от него то ли с отвращением, то ли для того, чтобы освободить место.

“Еще несколько минут, — подумал он, — если я хорошо все помню. Боже мой! Какие ужасы придется мне пережить. И это уже второй раз. Во всяком случае, мы пытались, — думал он, глядя на желтые мигающие огни, неоновые надписи и поток машин, проносившихся у него перед глазами. — Ранситер пинался и дергался, Элла все это время царапалась, кусалась и использовала разные хитрости. А я, — продолжал он думать, — едва не заставил пузырек с бальзамом для почек и печени фирмы “Убик” совершить путешествие в свое время. Это мне почти удалось”. Почему-то он был уверен в этом; Джо отдавал себе отчет в своей силе, которая проявилась во время последней трансцендентной попытки.

Трамвай — дребезжащее, металлическое чудовище — со скрипом остановился перед скамьей. Окружавшие Джо люди встали с мест и торопливо начали подниматься на заднюю площадку.

— Эй, сэр! — крикнул Джо кондуктор. — Вы садитесь или нет?

Джо ничего не ответил. Кондуктор подождал немного, потом дернул сигнальный шнур. Трамвай тронулся с места и вскоре исчез за углом.

— Всего наилучшего, — буркнул себе под нос Джо, слушая удаляющийся перестук колес. — И до свидания.

Закрыв глаза, он откинулся на спинку скамьи.

— Простите, — сказала, склонившись над ним, какая-то девушка в плаще из страусиной кожи. Он взглянул на нее, мгновенно приходя в себя. — Вы мистер Чип? — Она была стройна и красива, на ней была шляпа, перчатки, костюм и туфли на высоких каблуках. В руке она держала какой-то предмет, он видел только его контуры. — Из Нью-Йорка? Из Корпорации Ранситера? Мне бы не хотелось по ошибке вручить это кому-то другому.

— Да, я Джо Чип, — сказал он. На мгновение ему показалось, что эта девушка — Элла Ранситер. Но нет: он никогда прежде ее не видел.

— Кто вас прислал?

— Доктор Сондербар, — ответила девушка. — Доктор Сондербар-младший, сын основателя фирмы.

— Кто он такой? — Фамилия эта ничего ему не говорила, потом он вспомнил, где ее видел. — Человек, создавший бальзам для почек и печени, — громко сказал он. — Вытяжка из листьев олеандра, мятное масло, древесный уголь, хлористый кобальт, окись цинка… — говорить становилось все труднее, и он замолчал.

— Благодаря использованию наиболее передовых методов современной науки, процесс перехода материи к более ранним формам может быть повернут вспять, и это за сумму, доступную любому владельцу квартиры. “Убик” продается в лучших магазинах товаров для дома по всему земному шару. Посмотрите вокруг, там, где вы обычно делаете покупки, мистер Чип.

— Где я должен его искать? — спросил Джо. Он с усилием встал и стоял, удерживая равновесие. — Вы из девяносто второго года: то, что вы сказали, цитата из рекламного ролика Ранситера. — Подул вечерний ветерок. Джо чувствовал себя так, будто должен был вот-вот улететь.

— Да, мистер Чип. — Девушка вручила ему пакет. — Вы вызвали меня из будущего тем, что недавно сделали в аптеке. Я прибыла прямо с завода. Мистер Чип, я могу распылить его вокруг вас, если вы слишком слабы. Хотите? Я — официальный представитель, а также технический советник фирмы и знаю, как им пользоваться. — Быстрыми движениями она вынула пакет из рук Джо, разорвала обертку и немедленно направила на него поток частиц “Убика”.

— Спасибо, — сказал он, почувствовав себя лучше.

— На этот раз вам не нужно его так много, как тогда, в номере отеля, — заметила девушка. — Вы сейчас сильнее, чем прежде. Пожалуйста, возьмите баллон с “Убиком”, он может вам понадобиться еще до конца ночи.

— Смогу я получить его еще? Когда этот кончится?

— Раз уж вы вызвали меня сюда, думаю, сможете сделать это еще раз. Таким же способом. — Она отдалялась от него, уходя в тень, падавшую от стены дома.

— Что такое “Убик”? — спросил он, желая, чтобы она осталась подольше.

— Баллон “Убика”, — ответила она, — это переносной отрицательный ионизатор, снабженный собственной системой высокого напряжения и малой интенсивности, работающий от гелиевой батареи с пиковым напряжением 25 киловольт. Ускорительная камера придает отрицательным ионам вращательное движение против часовой стрелки, в результате чего они обладают центробежной силой и не разлетаются, а держатся вместе. Отрицательное поле ионов уменьшает скорость находящихся обычно в воздухе антипротофазонов. Как только их скорость снизится, они перестают быть антипротофазонами и, согласно закону равновесия, не могут более соединяться с протофазонами, излучаемыми людьми, замороженными в холодильнике, то есть находящимися в состоянии полужизни. Конечный результат заключается в том, что увеличивается количество ненейтрализованных протофазонов, а это означает возрастание энергии поля прото-фазонной активности. В результате у данного человека, находящегося в состоянии полужизни, происходит увеличение энергии, и он в некоторой степени перестает замечать низкую температуру холодильника. Теперь вы понимаете, почему формы “Убика”, прошедшие регрессивный процесс, не могли…

— Ни к чему говорить “отрицательные ионы”, — задумчиво заметил Джо. — Все ионы отрицательные.

— Может, мы еще когда-нибудь встретимся, — сказала девушка, снова удаляясь от него. — Мне было приятно доставить вам этот баллончик; может, в следующий раз…

— Мы могли бы вместе пообедать, — закончил за нее Джо.

— Я заранее благодарю вас.

— Кто изобрел “Убик”? — спросил он.

— Группа людей, находящихся в состоянии полужизни, которым угрожал Джори. Но прежде всего — Элла Ранситер. Вместе с ними она работала над этим долгое время. Несмотря на это, до сих пор он доступен только в небольших количествах. — Она все больше отдалялась от него, пока не исчезла совсем.

— В “Матадоре”, — крикнул ей вслед Джо. — Похоже, Джори создал там отличный ресторан. Или, точнее, вернул его к подходящему моменту. Я сам не знаю, в чем это заключается. — Он прислушался, но девушка ничего не ответила.

Осторожно неся баллон с “Убиком”, Джо Чип направился к оживленной улице, стараясь поймать такси. Подойдя к фонарям, он поднял баллон и прочел слова, напечатанные на этикетке:

КАЖЕТСЯ, ЕЕ ЗОВУТ МИРА КАНИ. НА ОБОРОТЕ БАЛЛО НА ТЫ НАЙДЕШЬ ЕЕ АДРЕС И ТЕЛЕФОН.

— Спасибо, — сказал Джо.

“Нам помогают духи, — подумал он, — которые умеют говорить и писать. Из всех них я больше всего благодарен Глену Ранситеру. Особенно ему. Ведь это он автор инструкций, этикеток и писем. Весьма ценных писем”.

Он поднял руку, чтобы остановить такси, и “грехем” 1936 года остановился перед ним с гневным клекотом.

XVII

Я — “УБИК”. Я был раньше, чем возник мир. Я создал звезды, миры, живых существ и места их обитания. Они идут туда, куда я скажу, делают то, что я пожелаю. Я — солнце, и никогда не произносится мое имя, имя, которого никто не знает. Меня называют “УБИК”, но это не мое имя. Я есть, и я буду всегда.
Глен Ранситер безуспешно искал владельца моритория.

— Вы действительно не знаете, где он? — спросил он у мисс Бисон, секретарши фон Фогельзанга. — Я должен еще раз поговорить с Эллой, это очень важно.

— Я прикажу ее привезти, — сказала мисс Бисон. — Вы можете воспользоваться комнатой 4В. Подождите гам, мистер Ранситер, а я немедленно доставлю вам вашу жену. Чувствуйте себя как дома.

Ранситер нашел комнату 4В и принялся беспокойно расхаживать по ней. Наконец появился служащий моритория; на ручной тележке он вез гроб Эллы.

— Простите, что заставил вас ждать, — сказал он Ранситеру и немедленно приступил к монтажу электронных устройств, позволяющих установить связь.

Вскоре работа была закончена. Служащий еще раз проверил все, довольно кивнул головой и направился к дверям.

— Это вам, — сказал Ранситер, вручая ему несколько пятидесятицентовых монет, которые собрал в своих многочисленных карманах.

— Спасибо, мистер Ранситер, — сказал служащий моритория. Он взглянул на монеты и вдруг нахмурился: — Что это за деньги? — спросил он.

Ранситер долго разглядывал монеты. Он сразу понял, что имел в виду техник: деньги явно отличались от монет, бывших в обращении. “Чей это профиль? — задал он себе вопрос. — Кто изображен на всех этих монетах? Наверняка это не тот портрет, который должен быть на монетах. И все же человек этот не чужой для меня. Я его знаю”.

И вдруг он узнал этого человека.

“Интересно, что это значит? — спросил он сам себя. — Это самая странная вещь, которую я когда-либо видел. Большинство событий рано или поздно можно объяснить. Но как объяснить портрет Джо Чипа на пятидесятицентовике?”

Это были первые в его жизни деньги Джо Чипа. И, странное дело, предчувствие говорило ему, что если он осмотрит свои карманы и бумажник, то найдет их гораздо больше.

Но это было только начало.

Ноэль Роже

НОВЫЙ ПОТОП

I

ПРЕДУПРЕЖДЕНИЕ

Франсуа де Мирамар поднялся с места. Его преждевременно сгорбившаяся фигура отчетливо выделялась среди бенгальских роз и сверкающего хрусталя. Боковой свет, падающий из высоких окон, окаймлял его седые волосы серебряным сиянием.

Смех и говор сразу умолкли. Наклоняясь к маленьким девочкам и мальчику, только что приведенным к десерту, госпожа Андело, оделяя их конфетами, ласково заставляла их притихнуть.

Но де Мирамар не решался заговорить. Его взгляд по очереди останавливался на каждом из его внимательных слушателей: на жене, которая ему улыбалась, на его обеих дочерях, на сыне Губерте, на его брате — докторе Шарле-Анри де Мирамаре, на молодом враче Жане Лавореле, на Максе Денвилле — женихе Евы.

— Макс!.. Ева!.. Дорогие мои дети!..

Он сделал паузу и начал снова, с большой торжественностью:

— Заканчивая этот обручальный обед, я хотел бы сказать…

При виде белокурой головки дочери рядом с темной головой Макса, странное волнение невидимой рукой сдавило его горло. Как могло случиться, что здесь, в тесном кругу своей семьи, он, мастер слова, привыкший к почтительной аудитории Сорбонны и к капризным слушателям светских салонов, стоял с влажными глазами, блуждая слегка дрожащими руками по скатерти и не будучи в состоянии произнести ни звука? Его бледное, усталое лицо, сохранившее, несмотря на седые баки, свою юность, казалось застывшим. Он уловил разочарованный взгляд жены, приготовившейся ободрять жестом каждую его фразу. И, отказавшись от приготовленной речи, он закончил сдавленным голосом:

— Пью за здоровье Макса и Евы. Да будут они счастливы!

Все поднялись с мест. Кругом, раздавались лишь звон бокалов и поздравления.

— Я боюсь, что Франсуа очень устает, — шепнула госпожа де Мирамар на ухо своему деверю, знаменитому врачу-психиатру, на прием к которому ездил весь Париж.

Он взглянул на нее. Из-под рыжеватых волос глядело гладкое, слегка оплывшее лицо, сбросившее на этот раз обычную маску улыбающегося спокойствия.

— Переутомление… — пробормотал Шарль-Анри. — Ему следовало бы немного отдохнуть.

— Теперь? — вздохнула она. — Когда его капитальный труд выходит из печати?.. Разве это возможно?

Госпожа Андело обратила к Франсуа де Мирамару свое худощавое, без возраста и цвета, лицо, озарившееся сдержанным выражением теплой симпатии.

— Ах, эта молодежь!.. Как бы хотелось скрепить их счастье…

Ученый улыбнулся своей секретарше, удивленный, что она так верно выразила его тайное волнение. Постоянно сверяя его заметки и приводя в порядок рукописи, она научилась угадывать его мысли.

Он взглянул на Макса: загорелое, открытое лицо, прямой взгляд, широкие плечи — образец дисциплинированной силы, душа, лишенная какой бы то ни было загадочности… Макс, сын его школьного товарища, вырос на его глазах… И, вспомнив о блестящей карьере, ожидающей молодого инженера, Франсуа де Мирамар мысленно поздравил себя с будущим зятем. Этот брак, представлявший столько гарантий, был, вместе с тем, и браком по любви.

Он оторвался от своих мыслей и перегнулся к жене, сидевшей против него:

— Дорогой друг, — сказал он. — Поторопите с десертом… Я жду сегодня своего норвежского коллегу.

Она вполголоса отдала приказание и с покорной улыбкой обратилась к деверю.

— Вы видите? Наука врывается даже в наш семейный круг!

Он повернул к ней свое бесстрастное лицо. Шарль-Анри был моложе брата. Элегантный, с выхоленной бородкой и проницательным взглядом, блестевшим из-под опущенных ресниц, он представлял собой тип светского исповедника. Он знал, что эта разумная женщина, эта безупречная жена и мать, председательница целого ряда благотворительных обществ, соразмерявшая свою жизнь с необычайно точным сознанием действительности, относилась к славе своего мужа, как к самой дорогой своей ценности, и превосходно направляла ее по нужному руслу.

Раздался хрупкий голосок Ивонны, обращавшейся к Жану Лаворелю, своему соседу.

— Значит, вы этим летом не поедете на море? Но ведь Ионпорт и наша Вилла Роз так красивы. Неужели вы предпочитаете швейцарские горы?

Он сослался на тоску по горным долинам, которых не видел с самой войны.

Ивонна подняла свое детское личико с еще неопределившимися чертами под светлой копной волос:

— Война! Как давно это было!.. — И она улыбнулась, вспоминая лазаретные койки, у изголовья которых они впервые встретились: он — как врач, она — она сестра милосердия. Несмотря на замкнутость Лавореля и ледяное обращение, она сейчас же разгадала его доброе сердце… Каким взглядом провожали его раненые!.. Одно его присутствие возвращало надежду самым безнадежным из них.

Лаворель повернулся, между тем, к де Мирамару. Его тонкое лицо и открытый лоб под белокурыми волосами, остриженными ежиком, покрылись румянцем.

— Мы чествуем сегодня двойное событие, — произнес он тихим прочувствованным голосом. — Я счастлив, что, проездом через Париж, могу принести вам свои поздравления по поводу окончания вашего великолепного труда “Гибель цивилизаций”.

— Только первой части, — поправил де Мирамар.

Под шум перекрестного разговора Лаворель дал волю своему восхищению.

— Но и вторая часть будет скоро закончена, — сказал де Мирамар. — Да! Десять лет работы и усилий, доведенных наконец до конца! Попытка проникнуть во мрак нашего происхождения!.. Из всей кучи мелочей, оставшихся нам от доисторических времен, из всех этих последовательных открытий — вывести общий синтез… Какая задача! Вы правы. Сегодня я счастлив!

Его глаза искали взгляда госпожи Андело. Из всей его семьи она была единственным человеком, способным его понять, именно она, вдова гениального геолога, прозябавшего до самой смерти в неизвестности. В порыве братской солидарности он спас ее от нужды и в течение пяти лет она показала себя неоценимой помощницей и сделалась его ближайшим, хотя и безвестным для всех, сотрудником, непритязательным и скромным! Она никогда не говорила о своей печали, о своем прошлом, о своих нуждах: она жила среди них, трудолюбивая и замкнутая в себе…

Подставляя свои личики для поцелуев, Поль и Жермена обошли весь стол и скрылись за драпировкой…

В надвигавшихся сумерках угасал блеск хрусталя, и расплавлялась яркость роз, осыпавшихся от духоты…

Госпожа де Мирамар обратилась к мужу:

— Не забудьте, что вы ждете этого ученого норвежца, господина… Эльвинбьорга, если не ошибаюсь.

Он признательно улыбнулся. И, переходя в ярко освещенную гостиную, ответил на вопрос Жана Лавореля:

— Эльвинбьорг? Автор “Эпох упадка”. Я его никогда не видел. Он, по-видимому, довольно странный человек… Шумный успех его последнего труда оставляет его самого равнодушным… Он мне писал, что прошлое интересует его лишь постольку, поскольку оно может принести пользу настоящему… страшному настоящему. Он изучает людей, которым удавалось задерживать упадок, возвращать силу, восстановлять… Его следующая книга будет носить название: “Герои, мудрецы и святые”… В области истории он проводит на редкость прозорливую психологию…

— История!.. Вот наука, у которой почва потверже, чем у вашей! — сказал Макс, любивший подзадоривать ученого.

— Тверже, чем у моей? — возмутился де Мирамар. — История построена на людских страстях. Надо обладать гениальным ясновидением, чтобы установить границу их лжи. Для нас же Земля раскрывается, как книга: мы разбираем уцелевшие буквы листок за листком, слой за слоем… В наших руках — скромные, но неопровержимые свидетели человеческой жизни.

— Которые все же не открывают вам всей тайны, — промолвил Шарль-Анри.

Молодые девушки переходили от одного к другому, предлагая кофе. Шарль-Анри, Лаворель и Макс окружили де Мирамара, стоявшего около камина. Его жена сидела рядом. С внимательной улыбкой прислушиваясь для вида к разговору, она мысленно распределяла программу завтрашнего дня. Губерт бросился в кресло и вытянул свою негнущуюся ногу, тяжелую, как деревянный обрубок.

— Нет, нет, спасибо, сестренка, кофе не надо! — сказал он Ивонне. — Я плохо сплю. Мне хочется спать только днем…

Он пожал плечами, подавляя зевоту.

— К чему это?.. Весь этот труд, эти разговоры, это бесполезное напряжение сил?..

Он разочарованно рассмеялся, и лицо его приняло жесткое выражение. Двадцать шесть лет, плен, лазарет, — чего он мог ожидать от жизни?..

— Молчи, Губерт! Слушай! — возмущенно прошептала Ивонна.

Раздавался лишь голос де Мирамара.

— Гибель цивилизации! — говорил он. — Эти последовательные остановки в развитии человеческой мысли… Кто знает, на какой ступени цивилизации находился материк Атлантиды перед тем, как обрушиться? Почему эпохи каменного века отделены друг от друга такими громадными промежутками времени? Какие перевороты затормозили упорное трудолюбие человека? Что может быть трагичней этих внезапных исчезновений человеческого труда?

Он все более и более возбуждался. Подметив усталость его глаз, госпожа Андело бесшумно встала, чтобы погасить люстру. Канделябры исчезли. Позолота потускнела. При мягком свете абажуров гостиная стала уютней.

— Постоянно приниматься сызнова! Начинать с тех же нащупываний, побеждать те же трудности, не имея даже возможности применять достигнутый опыт!.. Кто может постичь ту бездну непроизводительных усилий мысли, труда, страданий, которые испытало человечество? А герои, помогавшие людям переживать эти потрясения? Сам Эльвинбьорг не мог бы отыскать их следа.

— К счастью, эпоха таких потрясений перешла в область преданий! — воскликнул Жан Лаворель.

— Вы думаете? — усмехнулся Губерт. — Если природа угомонилась, то люди сами умудряются вызывать новые бури…

— Обвал берегов Далмации произошел не так давно, — напомнил Шарль-Анри, только что закончивший морское путешествие. — Начиная от Каттаро и почти до самого Триеста побережье произвело на меня впечатление места, где только что разразилась катастрофа. Наше судно лавировало между пустынными островками, где не привилась никакая растительность, и которые были прежде вершинами гор… Это все, что осталось от целого затопленного края…

— Северо-западная часть Франции опускается, а Швеция поднимается все выше, — сказал де Мирамар. — Но успокойтесь! Это движение происходит очень медленно. Пройдут еще тысячелетия, прежде чем морские суда смогут подходить к Парижу!

Послышались протесты и смех.

— Современные теории позволяют предвидеть будущие изменения, — продолжал Франсуа де Мирамар. — Материки рассматриваются теперь как обыкновенные плоты, спущенные на первобытную материю. Они то приближаются, то отдаляются друг от друга.

— Увы! Нужны целые столетия, чтобы они сдвинулись на один метр! — насмешливо вздохнул Губерт. — У нас хватит времени умереть от скуки раньше, чем мы сольемся с Америкой!

Макс, помнивший еще кое-что из космографии, заявил:

— Небольшое замедление вращательного движения Земли или легкое ускорение — и вся неподвижная масса морей хлынет к полюсам или экватору…

— А люди? — спросила Ивонна.

— Все потонут! — воскликнул Губерт. — Не все ли равно! Появятся другие… Новый Адам… Новый питекантропос — не правде ли, отец?

Его шутка не имела успеха.

Все замолкли. Опустив глаза, госпожа Андело чуть слышно про говорила:

— Почему бы событиям, столько раз имевшим место в прошлом, не повториться снова?

— Отец! Ваша книга принесет миру несчастье! — воскликнул Губерт, пытаясь рассмеяться.

— Это предсказывали, однако, большие ученые… — продолжала госпожа Андело тихим голосом, от которого стены обширной гостиной как будто вздрогнули.

Присутствующие глядели на нее, не узнавая ее лица. На ней лежала печать какого-то неведомого величия. Госпожа Андело, которую привыкли встречать по четыре раза в день торопливо шагающей по коридорам, скромную, молчаливую, с лицом без всякого выражения, — смотрела на них теперь глубокими, лучистыми глазами, с неожиданно оживившимся лицом, как бы прислушиваясь к какому-то далекому голосу, который постепенно воскресал в ее душе.

Франсуа де Мирамар тихо проговорил:

— Я не могу не вспоминать Луи Андело и его великолепного исследования о переворотах третичной эпохи. И я счастлив, что этот случай позволяет мне воздать должное крупному ученому, великие заслуги которого недостаточно еще оценены…

Он замолчал, не решаясь продолжать. Никогда до сих пор она не упоминала о своем муже, память которого она, по-видимому, нежно и горестно чтила. Никто не помнил, почему Луи Апреле был признан сумасшедшим некоторыми коллегами, завидовавшими его гению. Его смелый труд, почти забытый, все еще ждал должной оценки…

Госпожа Андело не слышала этих слов. Она, казалось, не видела никого из окружающих. Далекое воспоминание властно вставало перед ней, заставляя нарушить молчание и подыскивать слова, чтобы выразить то, что выразить было не под силу.

— Я его вижу… в то утро… в то последнее утро… Он никогда не проявлял большего ясновидения. Я переписала для него формулу Аристотеля: “Одни и те же места не всегда бывают землей или морем. Море приходит туда, где была твердая земля, и земля вернется туда, где мы видим сегодня море”. Он комментировал теорию Сюэса, который объяснял потоп сейсмическим явлением, вызвавшим гигантское поднятие морского уровня. Я как сейчас вижу его стоящим перед окном, с устремленными вдаль глазами. Вдруг он мне сказал: “Возможно, что в недалеком будущем массы воды снова ринутся на сушу. Я этого не увижу… Но ты… может быть…”

Монотонный и как бы безразличный голос замолк. Наступило молчание. Никто не мог оторвать глаз от госпожи Андело, созерцающей чей-то невидимый образ.

— Поделился ли он с вами своими предположениями? — спросил наконец Шарль-Анри.

Госпожа Андело проговорила с трудом:

— Он скончался в следующую же ночь от кровоизлияния в мозг…

— Какая жалость! — необдуманно воскликнул Макс.

— Лучше не знать… — пробормотала госпожа де Мирамар, — мы не могли бы жить…

Все примолкли. Казалось, что гипотеза Луи Андело, это завещание его мысли, тотчас же опечатанное смертью, получило значение пророчества. Полуосвещенную гостиную сдавила минута мрачной жути. Воспоминания из книги Бытия осадили встревоженную мысль, вызывая чудовищные картины… Непомерно вздувшиеся воды, хлынувшие на землю и затопившие горы… Гибель всего живого, всех существ, двигающихся по земле, начиная с человека и кончая мелким скотом, пресмыкающимися и поднебесными птицами…

Им казалось, что вокруг них реет какая-то непостижимая угроза.

Шарль-Анри пришел наконец в себя и, наклонившись к своему юному коллеге, проговорил вполголоса:

— Этот дар убеждения, свойственный некоторым особенно нервным натурам, принадлежит к числу наиболее странных психических явлений. Обратите внимание на заразительное восприятие мысли Луи Андело его женой. И эта женщина, несомненно умная и приученная к научному мышлению, подпадает под влияние его смятенного ума, проявлявшего в других случаях такую проницательность!

Жан Лаворель ничего не ответил.

Шарль-Анри отошел от него и повернул выключатели. Сноп света залил большую хрустальную люстру. Гостиная снова приняла свой торжественно-нарядный вид. И растерянность лиц вызвала общее удивление.

Губерт рассмеялся. Госпожа де Мирамар тихонько пожала плечами. Она еле сдержалась, чтобы не сделать госпоже Андело дружеского упрека. Ева чувствовала в своей руке ледяную руку Ивонны. Она подняла на своего жениха полные ужаса глаза.

— Ах, если бы можно было знать будущее, — прошептала она.

— Наше уже не так трудно себе представить, — ответил он, улыбаясь.

Он видел себя рядом с ней в уютной квартирке, в кругу друзей. Видел, как постепенно увеличивается его состояние, как он становится директором завода. Он замечтался…

Но его успокаивающие слова прошли мимо ее ушей. Ей казалось, что какая-то тень угрожала их счастью, которое еще недавно представлялось таким устойчивым и определенным. Раскрывалась неизвестность, населенная враждебными ей силами. Она почувствовала на себе словно какое-то дуновение и с внезапной ясностью ощутила присутствие смерти, бродящей вокруг непрочных радостей жизни.

— Ева! — прошептал ей вдруг на ухо Губерт… — Разве ты его не видишь? Он здесь!

Девушка открыла глаза и вздрогнула.

— Кто? — спросила она.

И внезапно увидела высокую фигуру новоприбывшего. Ни она ни Губерт не заметили, как он вошел. Казалось, что он всегда стоял там, против де Мирамара и Жана Лавореля, в том оконном простенке, — очень высокий и очень светлый.

— Как, ты говоришь, его зовут? — прошептала Ева.

— Фортинбрас.

— Фортинбрас? Что ты хочешь сказать, Губерт?

Она напряженно вспоминала этого шекспировского героя, норвежского короля, олицетворявшего собою двигающую силу. Того самого Фортинбраса, за которого подает свой голос умирающий Гамлет, и который появляется в самую решительную минуту, весь светясь энергией, единственный живой человек среди мертвых.

— Я отказался от всяких попыток произнести его имя, — пояснил Губерт. — К тому же, разве ты не находишь, что прозвище “Фортинбрас” подходит ему как нельзя лучше? Кругом него, над нлм, в его глазах, в его голосе, — чувствуется движение… Он представляется мне шествующим среди громадного поля развертывающихся действий.

— Он производит очень симпатичное впечатление, — добавил Макс, приближаясь к своей невесте. — Каким он кажется молодым! Такой ученый человек, знаменитость…

— Молодым, да… И однако… Мне кажется, что у него нет возраста, — прошептала Еза.

Она не могла больше оторвать глаз от этого серьезного, бледного, гладко выбритого лица, с улыбкой склонившегося к ее отцу. Ясность этой улыбки разливала вокруг какую-то необъяснимую бодрость… Ева встала, чувствуя неудержимое желание подойти поближе.

Она услышала, как ее мать спрашивала:

— Не выпьете ли чашку чая, господин Эльвинбьорг?

Госпожа де Мирамар долила чашку кипятком и молоком. Склонившись над чайным столиком, она вновь нашла свои привычные слова и жесты. И казалось, что все окружающие предметы прояснились вместе с нею…

Исследователь доисторических времен говорил:

— Ожидание конца мира никогда не переставало волновать нервных людей… Это нечто вроде коллективной истерии… Явление это хорошо известно.

Ева не слышала дальнейших слов отца. Она все смотрела на Эльвинбьорга, и, вспоминая название подготовляемого им труда, унеслась в неясных думах.

Вдруг она вздрогнула. Эльвинбьорг снова заговорил, и звук его сдержанного голоса возбудил странное сожаление о каком-то ином мире, где бы перевернулись вверх дном все современные земные ценности…

— Этот ужас является, быть может, ни чем иным, как очень древним воспоминанием…

Между учеными разгорелся спор.

— Люди воображают, что катастрофические потрясения относятся лишь к прошлому, как будто будущее дает нам какую-то таинственную гарантию.

В голове Евы как молния пронеслась мысль: “Он тоже… Он верит, что подобная вещь возможна… И, однако, он улыбается, и с тех пор, как он здесь, я не ощущаю никакого страха”.

Она заметила, что ее отец пристально взглянул на умолкнувшего Эльвинбьорга.

Нерешительно раздался тонкий голосок Ивонны, смущенной воцарившимся молчанием:

— Папа, но ведь Ной был предупрежден, не правда ли?

Возвращаясь мыслями к любимому предмету, ученый ответил:

— Да, моя крошка, Ной был предупрежден… И, несмотря на людские насмешки, он построил свой ковчег…

— Каким образом строится ковчег? — спросила Ева, снова охваченная зловещим видением и с тревогой думая о своей любви, о своем счастье, которое необходимо было спасать во что бы то ни стало…

— О! — решительно воскликнула Ивонна. — Ковчег, это символ!..

Франсуа де Мирамар повернулся к ней в радостном восхищении.

— Хорошо, очень хорошо, крошка! Я буду прибегать к твоей помощи для разъяснения древних мифов…

— Если бы я умела! — смущенно прошептала Ивонна. — Я очень люблю те мифы, которые вы нам рассказываете, папа.

— Нет ничего красивее их! — воскликнул ученый.

— Нет ничего красивее… — повторил Эльвинбьорг, — так как они являются выражением тех судорожных усилий, которые выпали на долю человеческой мысли. Есть события, память о которых совсем забыта, но зато их отражение сохранилось в людских мечтаниях. Сожаление о Золотом веке… ужас исчезновения Атлантиды… человеческий плач во время потопа…

И в тишине внезапно смолкнувшей гостиной его голос процитировал слова, которые халдейский эпос приписывает праматери людей, Истар, когда она в отчаянии присутствует при гибели мира:



Неужели своих сыновей для того только я народила,
Чтобы море они переполнили, точно детеныши рыбьи?



— А помните ли вы любопытное предостережение, полученное вавилонским Ноем? — спросил де Мирамар.

Эльвинбьорг ответил:



Житель Суриппака, построй корабль,
Оставь богатства, ищи только жизнь!
Ненавидь богатство и сохрани жизнь!..
Возьми внутрь корабля семена жизни во всех ее видах!



Де Мирамар улыбался, восхищенно слушая древний сказ, воскрешаемый его гостем.

— Я поражен, что вы знаете это наизусть… Что касается меня, то я помню лишь один отрывок и не вполне уверен, что смогу правильно его передать, так как перевод очень стар:



Трупы плывут тут и там,
подобно стволам деревьев.
Я взглянул по направлению к небу:
везде страшное море…



Де Мирамар прервал свою цитату. — Продолжайте, прошу вас, дорогой коллега!

Эльвинбьорг продолжал дальше. Все взгляды были устремлены на него. И чувствовалось, как сама собой довлела над всем и оживала в своем темном бытии эта людская скорбь, пережившая около пяти тысяч лет.