Полная беспокойства и недоумения, Жань Дундун пригласила на чай свою подругу и соседку по общежитию Чжу Юйфэнь.

Между тем стражник продолжал:

– Ты знаешь, где сейчас находится Чжэн Чжидо? – спросила она.

– Ты – машина для убийства. Никто из тех, кто вышел сражаться с тобой один на один, не имеет шанса. О какой честности можно говорить? Ты знаешь то, что для других остается тайной.

Чжу Юйфэнь на пару секунд оторопела, после чего, озабоченно глядя на подругу, спросила:

Стражник вынул кинжал и поднес к горлу пленника.

– А кто такой Чжэн Чжидо?

– Ну тот парень, который крутил со мной роман, пока мы учились в универе.

– Оставь его, – устало приказал другой, очевидно, старший над прочими. Он вздохнул. – Он надоел мне. Давайте скорей покончим с делом и пойдем выпить.

– Все четыре года мы с тобой практически не разлучались, и ели, и жили, и учились, и даже в туалет ходили вместе. Что-то я не замечала, чтобы кто-то крутил с тобой роман.

– Юйфэнь, неужели тебя раньше времени настиг Альцгеймер? Неужели ты не помнишь, как Чжэн Чжидо делал мне предложение со всеми этими свечами и розами? Ты еще вместе с остальными пела для нас песню «I Swear».

На шею Туризинда набросили веревку. Старший из стражников сел на лошадь, взял конец веревки в руку. Конь недовольно заплясал на месте, вскинул морду, заржал: животное чувствовало близость мертвеца.

Чжу Юйфэнь принялась качать головой, и чем больше она ею качала, тем больше чувствовала, что здесь что-то не так; при этом лицо ее становилось все более серьезным.

Раненого стражника посадили на коня, позади старшего, и он стал держаться за пояс сидящего впереди. Прочие отправились пешком. Туризинд поплелся за лошадью. К счастью, стражник ехал шагом.

– Не было такого, – категорично заявила она.

Туризинду казалось, что он провалился в какую-то черную бездну. Никогда за всю свою жизнь он не испытывал такого отчаяния. Царившая вокруг ночь как нельзя лучше соответствовала его состоянию. Никакой надежды для него не оставалось.

– Но ты помнишь дрон? К нему еще было подцеплено кольцо, он завис прямо у галереи пятого этажа. Когда я снимала кольцо, ты стояла рядом, и твои широко раскрытые глаза напоминали сияющие жемчужины, без слов свидетельствуя о том, что ты мне завидуешь.

В первые мгновения он еще пытался бороться с этим чувством, думать. Вспоминать прошлое. Вспоминать людей, которые учили его. Его первый командир утверждал, что безнадежность – прекрасное состояние: когда человеку нечего терять, он становится непобедимым.

– Ты наверняка что-то путаешь, – произнесла Чжу Юйфэнь. – Двадцать лет назад дроны еще не были в ходу. Даже фокусник не смог бы в то время провернуть такой трюк, так что старческое слабоумие настигло не меня, а тебя.

«Чем меньше ты боишься умереть, тем меньше вероятность твоей гибели», – говорил он. Отказавшись от надежды уцелеть, человек побеждает.

С этими словами она прикоснулась ко лбу Жань Дундун, словно проверяя, нет ли у той температуры. Жань Дундун была в шоке, на модном сленге к ее состоянию сейчас подходило слово «охренела». Где-то в голове у нее раздался оглушительный взрыв, казалось, оттуда рвалась наружу какая-то сила, да так мощно, что она чувствовала, как голова раздается в размерах, становясь все больше и больше, в то время как ее конечности совершенно онемели. Больше Жань Дундун не произнесла ни звука, она пресекла свою речь, словно ударив по тормозам, чтобы сохранить хоть каплю достоинства.

– Неужели под влиянием профессора Му ты начала писать романы? – поинтересовалась Чжу Юйфэнь.

Туризинд растянул рот в кривой усмешке. И ведь он побеждал – побеждал когда-то! Он выводил свой отряд из самых безнадежных засад, они ухитрялись уцелеть в самых кровопролитных сражениях. И вовсе не потому, что находились на сравнительно безопасных участках – нет! Наемников никто не жалел. Напротив, ими всегда затыкали самые жуткие дыры. И они выходили оттуда почти без потерь – потому, что не боялись. И потому что их командир учил этому.

Жань Дундун не знала, что и ответить, сердце ее захлестнула горечь.

Туризинд командовал наемниками больше двух лет и потерял за эти годы всего пятнадцать человек. Нет, семнадцать. Семнадцать. Последних двоих он повесил сам. Он вспомнил тот день, когда закончилась последняя междоусобная война между герцогом Эброндума и графством. Армия герцога получила приказ возвращаться. Победа! Спорные территории отошли к герцогству.

Втихаря она зашла к себе на работу и, используя внутренний банк данных, ввела поиск на имя Чжэн Чжидо. К ее удивлению, такого имени не оказалось. Там было сколько угодно разных имен и фамилий, но только не Чжэн Чжидо, другими словами, человека с таким именем просто не существовало. «Собственно, как можно доказать факт существования человека? – размышляла она. – До сих пор я использовала для этого отпечатки пальцев, следы обуви, следы курения, рукописные документы, следы использования орудий и инструментов, текстовые сообщения, телефонные звонки, ДНК и другие улики. Имелись ли отпечатки пальцев, следы обуви или ДНК у Чжэн Чжидо? Нет. При этом он реалистичнее, чем любое живое существо, даже мой язык до сих пор хранит воспоминания о его поцелуе. Неужели сила вымысла может быть настолько властной?»

Кругом смеялись и пили, безудержно пили. И только один человек не был счастлив посреди общего веселья. Туризинд сидел в лагере, возле своей палатки, и, уронив голову на большой полковой барабан, безутешно плакал. Слезы изливались из самой глубины его души. Он рыдал, как ребенок, и не мог остановиться. Так он не плакал, кажется, никогда за все двадцать семь прожитых им лет. Даже в детстве, даже похоронив родителей, даже в годы голодных скитаний по всему Аргосу, по Зингаре и Аквилонии.

Она решила проконсультироваться с Му Дафу и даже позвонила ему, но в ответ услышала, что телефон абонента выключен. Она набрала его номер повторно – то же самое. Неужели Му Дафу – тоже вымысел? А вдруг его правда не существует? Она ввела в систему его имя – тут же выскочило сразу три таких имени, обладатель одного из них проживал по тому же адресу, что и она. Значит, хотя бы он вполне себе реален. «Интересно, а существую ли я?» Она ввела в поисковик имя Жань Дундун, и тотчас получила сразу несколько вариантов, один из них относился к ней. В ее взбудораженной душе появилась хоть какая-то опора, по крайней мере, она обрела каплю уверенности.

Он и сам не мог бы сказать в тот день, что оплакивает. Свою молодость? Да, тогда, в миг окончания войны, закончилась его молодость, и он знал это – знал так хорошо, словно некто сказал ему об этом. Может быть, он плакал над погибшими товарищами? Может быть…

Она пришла на их другую квартиру, которая находилась в микрорайоне Хэтан. Интуиция ей подсказывала, что Му Дафу там, однако она не могла гарантировать, что сможет открыть дверь своим ключом. Телефон абонента был выключен, и многолетний профессиональный опыт подсказывал ей, что дверь в таком случае должна быть запертой с другой стороны. Может, сперва позвонить? Пока она размышляла над этим, ее ключ уже оказался в замочной скважине. Она всегда наносила удар внезапно, и это тоже превратилось в выработанную за долгие годы привычку. Она аккуратно повернула ключ, и дверь вдруг поддалась: оказывается, он ее не запирал. Интересно, что это было с его стороны – простая халатность или безразличие? Они все равно планировали скоро развестись, так что ни один не вмешивался в жизнь другого, и все же ее распирало любопытство, обычное любопытство, присущее следователю, раскрывающему преступление.

Ни раньше, ни потом Туризинд не уронил ни слезинки. Все выплакал тогда. Вернулись другие солдаты, пьяные и счастливьте, и смеялись над ним. А он что-то кричал им, захлебываясь рыданиями и проклятиями, и, кажется, пытался лезть с ними в драку, но он слишком ослабел от слез, а они – от выпитого, и потому вышла обычная веселая беспорядочная свалка.

Она прошла в гостиную – на полу лежал слой пыли, на диване в последнее время никто не сидел, чайный столик никто не двигал, да и по запаху было ясно, что комнату уже давно никто не проветривал. Она заглянула на кухню, потом в обе спальни и кабинет, сопоставила текущие показания счетчиков воды и электричества с прошлым месяцем – все говорило о том, что в последний месяц здесь никто не проживал. Но где тогда жил Му Дафу? Интуиция подсказывала, что он переселился к Бай Чжэнь.

И ведь вышло так, что Туризинд действительно оказался прав! Не прошло и года, как все его товарищи оказались мертвы… Он остался из всего отряда последним.

66

Надежды нет. И никогда не было. Для таких, как он, не может быть надежды. Вероятно, в этом обстоятельстве скрыт некий глубинный смысл, да только от Туризинда он постоянно ускользает. Кто знает? К старости, возможно, он поймет… если дотянет до старости.

Вернувшись на квартиру в кампусе Сицзянского университета в корпусе №51, Жань Дундун толкнула дверь в кабинет и увидела спящего за рабочим столом Му Дафу, в углу лежал скатанный в рулон спальный мешок, одна из стеклянных дверок книжного стеллажа была разбита, на полу там и сям поблескивали осколки. Она окликнула мужа по имени, он не откликнулся. На цыпочках она вошла внутрь, но осколков оказалось гораздо больше, чем ей показалось сначала, они виднелись повсюду. Тогда она осталась у порога и снова, уже громче, позвала мужа. Его плечи дернулись, он поднял голову и испуганно посмотрел на нее таким взглядом, словно его поймали на месте преступления. Лицо его осунулось и потемнело, подбородок и щеки заросли бородой.

Теперь только Туризинд понял, что первый командир, тот, что оставил ему свой отлично обученный отряд отборных наемников, обманывал его. За той чертой, которую Туризинд переходил, теша себя мыслью о том, что ситуация безнадежна и смерть близка, – за той чертой была надежда. И еще какая надежда! Сверкающая, как принцесса. Она предназначалась лишь для тех, кто забыл о себе и своем страхе.

– Когда ты вернулся? – спросила она.

А безнадежность – вот она: ночь, веревка на шее, связанные за спиной руки, безмолвный человек на коне – человек, который ненавидит и презирает пленника. Человек, который никогда не согласится увидеть в нем такое же живое существо, как он сам. Человек, который сделал все, чтобы Туризинд был пойман, как зверь, и позорно убит.

– Разве все это время я находился не дома?



– Это невозможно, ведь неделю назад я своими глазами видела, как ты буквально вылетел из дома с чемоданом в руках.

* * *

– Ты издеваешься? Наши чемоданы стоят на балконе и ждут, когда же ты возьмешь их в путешествие.



Она вышла на балкон и увидела два чемодана, свой и его, они стояли, прижавшись друг к дружке, словно влюбленные. Может, он поставил сюда чемодан только что? Может, он вернулся на минуту раньше, чем я, и просто притворился спящим? Ей вдруг вспомнился американский триллер «Газовый свет» с участием Ингрид Бергман, в котором главный герой, боясь разоблачения, придумывал одну за другой различные ловушки, пытаясь свести жену с ума. Способен ли на такое Му Дафу? Она провела по его чемодану указательным пальцем, на кончике пальца неохотно собралась пыль. Тогда она уже средним пальцем провела по своему чемодану, и на среднем пальце тоже собралась пыль. Итак, оба пальца были испачканы, это напрягло ее так же, как если бы она ляпнула масляное пятно на новую блузку. Судя по всему, оба чемодана находились на балконе одно и то же время, к ним уже давно никто не прикасался, а это свидетельствовало о том, что Му Дафу никуда с чемоданом не выходил. «Неужели у меня была галлюцинация? Может, Му Дафу вышел тогда один, а чемодан остался дома?»

Герцогский замок в Эброндуме был старше города: его заложили еще в те годы, когда не было ни города, ни герцогства. На скале, возвышающейся над быстрой речкой Тирсис, притоком большой пограничной реки Коротас, некий воин устроил себе настоящее орлиное гнездо. Здесь была разбойничья крепость, взять которую было почти невозможно. Только предательство открыло ее ворота спустя сорок лет после того, как она была основана.

Она вернулась к кабинету и мысленно спросила себя: «Почему он не убрал разбитое стекло?» И тут же дала ответ: «Не хотел, чтобы я входила и беспокоила его». Опершись о косяк, она произнесла:

Немного позже, когда замок уже перешел во владение к герцогу, на берегах Тирсиса начали строить дома. Спустя сто лет выросла вторая стена; Эброндум превратился в настоящий город и скоро обрел статус столицы герцогства с тем же названием.

– Я же все-таки не слепая. Если ты все это время был дома, то почему я тебя не видела?

Гордое наименование «герцогства» было присвоено этому владению, совсем, в сущности, небольшому, потому, что первые властители его были полководцами и хорошо защищали аргосские рубежи от зингарских набегов.

Название так и осталось, хотя считать Эброндум «великим герцогством» мог лишь человек с манией величия.

– Скорее всего потому, что твое внимание было сосредоточено на чем-то другом. К тому же я все время проводил в кабинете и выходил поесть, помыться или сменить одежду, когда ты уже засыпала. Чтобы тебя не раздражать и не будить громкими звуками, я даже не пользовался электробритвой.

И все же для многих эта земля была единственной, которую они знали. Люди готовы были сражаться ради нее и умирать. Особенно в случае последнего конфликта – с графом. Немногие знали, что этот конфликт имел не только территориальное значение – в дело были замешаны куда более серьезные силы, и причина для разногласий была куда важней, нежели несколько акров пахотной земли, пусть даже, и очень плодородной…

– А как же быть со следами жизнедеятельности – с грязной посудой, одеждой, содержимым холодильника? Как я могла не заметить всего этого?

Туризинд потерял сознание где-то на середине подъема к замку. Он не помнил, как входил в ворота. Должно быть, стражник взвалил его на коня и последние шаги провез. Если бы его тащили по дороге, то порвали бы одежду и изранили бы гораздо сильнее.

– Это выше моего понимания. Я думал, ты знаешь, что я дома, но просто не хочешь со мной общаться. Мне даже в голову не приходило, что ты меня не замечала. Скорее всего, ты была очень сосредоточена на чем-то другом, может, с головой погрузилась в свой собственный мир или стала воспринимать меня как часть себя. Если какая-то часть никак о себе не заявляет – не кричит, не зовет, не ноет, – то ты и не помнишь о ее существовании, точно так же как ты не помнишь про аппендикс или желчный пузырь.

– Но что ты целыми днями делал в своем кабинете? И почему закрылся?

Туризинд очнулся в комнате, которая ничем не напоминала ему то мрачное сырое подземелье, которым он пугал сам себя, когда размышлял о возможности попасть в плен. Комната эта, несомненно, находилась в замке и помещалась где-то в угловой башне, под самой крышей. Из узкого оконца была видна долина Тирсиса; блестящая полоса речки и красные черепичные крыши домов, выглядывающие из-под густой листвы, а чуть правее – ровная светлая зелень полей.

– Я работал над статьей, когда уставал – спал на полу, проснувшись, снова приступал к работе. Не веришь, сама посмотри, за неделю я написал больше тридцати тысяч иероглифов.

Туризинд никогда не занимался крестьянским трудом и, щедро пользуясь его плодами, никогда не считал подобный образ жизни достойным. Он без жалости мог пустить отряд прямо через поля, если в этом возникала надобность. Не раз и не два ему доводилось биться с врагами среди спелых колосьев. Зная, что обрекает на голодную смерть целую деревню, он, не колеблясь, принимал бой и губил урожай.

Он развернул экран компьютера, чтобы она увидела заполненную текстом страницу. Она, прищурившись, скользнула взглядом по экрану, в глаза ей бросилось словосочетание «деревенская культура». И правда, та самая тема, которой он всегда занимался.

И все же он любил смотреть на нивы. Он видел их глазами солдата, бездомного путника; они представлялись ему красивыми – и вместе с тем напоминали о той жизни, от которой Туризинд и его люди решительно отказались, раз и навсегда, сочтя ее скучной и слишком для себя тяжелой.

– А шкаф в чем перед тобой провинился? – спросила она.

Вот и опять он смотрит на созревающие поля взором стороннего наблюдателя. Взором пленника.

– Прости. Когда закончу, позову мастера, чтобы вставил стекло.

Поля ничуть не изменились. Все та же радостная зелень, все то же обманчивое обещание сытости и счастья. Слегка изгибаясь под легкими порывами ветерка, нива как будто говорила человеку: будут пироги, будет эль, будет долгая, ничем не омраченная радость. И, разумеется, она человека обманывала. Никогда не бывает довольно зерна, чтобы благоденствие сделалось прочным.

– Можно мне взглянуть на твои подошвы?

Туризинд отвел взгляд от окна, вздохнул. Многое он бы отдал сейчас за возможность беспечно, как прежде, шагать по той дороге, мимо полей и лесов, навстречу веселой смерти.

– Зачем? Неужели тебе где-то попались отпечатки моих ног?

Пока он был без сознания, его освободили от веревок и перевязали ему раны. Туризинд схватился за стену, чувствуя подступающее головокружение. Должно быть, он потерял много крови.

Она поторопила его настойчивым жестом, после чего он задрал ноги. Едва не задохнувшись от испуга, она произнесла:

Одежда на нем была прежняя, запачканная кровью и забрызганная уличной грязью. Зато обувь с него сняли. Стоять на каменном полу было холодно, и Туризинд вернулся к своему ложу – дырявому покрывалу, которое для пленника специально бросили в углу.

– На этот раз я все-таки вспомнила о твоем существовании.

– Что ты хочешь этим сказать?

Устроившись там, он уставился в потолок. Комната была маленькой, но светлой, и воздуха в ней было довольно. Сквозь узкое окошко залетал туда ветер. Башня находилась очень высоко, там, где всегда царили сквозняки. В редкие летние дни там бывало душно.

– То, что я почувствовала боль.

Туризинд вдруг почувствовал лютый голод. Он облизал пересохшие губы. Ни еды, ни питья в комнате не было. Голые стены и кусок тряпки, больше ничего.

Он опустил голову и посмотрел на свои подошвы, из них торчали осколки, вокруг ран уже запеклась кровь.

Он лежал в углу и старался расслабиться – сделать так, чтобы воспоминания тихо проплывали сквозь мысли, не задевая и не причиняя боли. Раньше ему это удавалось, удастся и теперь.

– Жуть, – вырвалось у него. – Я даже не заметил, как порезался.



– То есть ты не почувствовал осколков?

* * *

– Но осколки же не знают, что такое боль.



Она принесла щетку с совком и принялась подметать пол.

Туризинд шел за человеком, которого должен был убить. Воспоминание было таким ярким, словно Туризинд спал и видел до странного реальный сон. Сон, где любую вещь можно было потрогать рукой и ощутить ее плотность и фактуру.

– Кончай подметать, – сказал он. – Мне надо походить, чтобы вызвать вдохновение.

Человек шагал впереди, не торопясь, и, как будто, дразня убийцу. Туризинд крался за ним следом, чувствуя, как внутри него закипает злобная ненависть. Что он о себе возомнил, этот ничтожный человечишка? Что он сумеет отбиться от Туризинда? От капитана самого отчаянного отряда наемников, от убийцы, который ни разу не упустил свою жертву?

С этими словами он встал и босиком прошелся по полу. Она услышала хруст, в его подошву вонзился еще один осколок. Но он, словно ничего не замечая, так и продолжал ходить взад и вперед.

Туризинд прижимался к стенам, ощущая холод и влагу камней. Улицу перед ним постепенно заволакивало туманом, но Туризинд был уверен в том, что не потеряет идущего впереди человека.

– Стой! – выкрикнула она.

Вот темный силуэт обрисовался под фонарем, раскачивающимся над дверью какого-то дома…

Он остановился. Закончив подметать, она вынула осколки из его ног и произнесла:

Странно. Туризинд остановился, провел по лбу вспотевшей ладонью. Ему только что казалось, будто стоит день, светит солнце. Когда же наступила ночь? Неужели преследование заняло столько времени? Но почему, в таком случае, будущая жертва ведет себя столь странно? Неужели он так и бродил по городу – целый день, сворачивая из одной улицы в другую?

– У тебя совсем уже крыша поехала?

Или в дело вступила магия?

– С чего бы это?

Туризинд коснулся меча – холодная сталь под ладонью всегда успокаивала его. Но меча на месте не оказалось, не было и кинжала. Они забрали.

На его уставшем лице появилось подобие улыбки, он выдавил ее с таким же усилием, как будто выдавливал зубную пасту из почти пустого тюбика.

Туризинд так и подумал: «Они забрали».

– Тебе надо показаться доктору Мо.

«Кто такие – они?» – хотел было спросить он сам себя, но вместо этого злобно засмеялся и решил: «Что ж, в таком случае я убью голыми руками!» Он не сомневался, что, подкравшись к человеку сзади, сможет без труда задушить его.

– Я в полном порядке, зачем мне к нему идти?

«Дождусь, чтобы хрустнули шейные позвонки»…

– Если ты в полном порядке, то зачем нарочно топчешься по стеклу? Ты вообще видел, что зарос, как обезьяна?

Он выждал удобный момент и прыгнул. Прыгнул, как дикий кот из укрытия. Человек без сопротивления поник в его руках. Туризинд все крепче сжимал пальцы на его шее. Затем раздался тот самый звук, о котором думал убийца: слабый, но отчетливо слышный хруст.

Тело мягко осело на мостовую, пушистая прядь волос мазнула убийцу по обнаженной ступне. Туризинд глянул вниз. Так и есть! Он босой, и мертвец доверчиво лежит щекой возле самой его ноги, а прядка щекочет пальцы ног.

– Правда? Я уже сто лет не смотрелся в зеркало.

Туризинд брезгливо оттолкнул от себя труп ударом ноги. Покойник перевернулся на спину, медленно, лениво раскинул руки. Туризинд бросил на него последний взгляд и обомлел.

С этими словами он подошел к стеклянной дверце шкафа и, увидав свое отражение, ужаснулся – он стал вдруг себе и отвратителен, и жалок, однако попытался все обратить в шутку:

Перед ним, разметавшись на камнях мостовой, лежал он сам, только постарше лет на десять. Туризинд узнал собственное лицо. Он закричал и увидел залитый бегающим светом потолок комнаты, в которой был заключен.

– Кто бы мог подумать, что из какого-то эмбриона может вырасти такой красавец?



– Не надо терпеть, тут уже явный диагноз.

«А как быть, если не терпеть, – подумал он, – не можем же мы взять и свихнуться сразу оба?» Но вслух он сказал:

* * *

– Не переживай, у меня такой вид оттого, что я слишком сильно погрузился в работу.



– Я переживаю из-за своего дела, а ты-то из-за чего?

Тотчас отворилась дверь, и на пороге показался здоровенный детина с кожаным ведром в одной руке и глиняным горшком – в другой.

«А то ты не знаешь? – едва не вырвалось у него. – Ведь твое настроение перекидывается и на других, а переживаю я из-за того, что переживаешь ты». Но вслух он сказал:

Он поставил свою ношу у порога и захлопнул дверь. Туризинд снова остался один. Тяжело дыша, весь покрытый липким потом, он приподнялся на локте и вновь бессильно повалился обратно на покрывало. У него начинался жар.

– Я много всего перечитал, и знаю, как с этим справиться.

«Проклятые костоправы», – пробормотал он.

– И как же?

Должно быть, воспалилась рана на ноге, потому что рука почти не болела. То, что принес стражник, вероятнее всего было едой и питьем. Если Туризинд хочет жить, ему нужно добраться до подношения. Он полежал на спине, глотая ртом воздух и собираясь с силами. Затем перевернулся на четвереньки и прополз несколько шагов. Полежал, чувствуя под щекой каменный пол. Снова бросок – и снова отдых.

– Все, что ты копишь в душе, нужно выложить на бумагу, как эти тридцать тысяч иероглифов. Когда я их написал, мне сразу стало легче. Многие писатели пользовались этим приемом, чтобы привести в порядок душевное состояние. Хочешь? Можешь проверить.

В третий раз он повалился, утыкаясь макушкой в кожаное ведро. Плеснула вода. Так и есть! Он сунул голову в ведро и начал жадно пить, захлебываясь и постанывая.

– У меня другой случай, я каждый день общаюсь с каким-то демоном и должна держать его в своем сердце, чтобы понять, что он из себя представляет. Когда я это пойму, то смогу взять его под контроль. Ты мне в этом деле не помощник. Ты слишком упрощенно все понимаешь, куда тебе с этим справиться.

Еда в горшке выглядела, против ожиданий, вполне пристойно. Вместо ожидаемой похлебки, по виду, вкусу и запаху напоминающей помои, там были тушеные овощи и, о чудо, кусок мяса!

«Слишком упрощенно? Почему же мне тогда кажется, что у меня более сложный случай?» – подумал он.

Туризинд жадно проглотил их, чувствуя, как с каждым куском к нему возвращаются силы. Вероятно, стражники знали об этом, потому что больше к нему никто не заходил. Обессиленный пленник – это одно; но Туризинд, знаменитый наемник, капитан головорезов и убийца, внушал к себе уважение. Рисковать не стоило.

Свет в узком оконце постепенно угасал. Туризинд спал. Лихорадка то принималась трепать его, навевая жуткие сновидения, то отступала, и тогда сон пленника был спокоен и черен.

67

Так прошел первый день, и так минула первая ночь.

Вечером он сходил в парикмахерскую, сбрил бороду и остриг под короткий ежик уже много лет назад отпущенные волосы. Пока волосы прядь за прядью падали на пол, им овладела такая же грусть, как при виде осеннего листопада. Чикающие звуки ножниц неприятно раздражали слух, вызывая неприятие. Длинные волосы были его изюминкой, в свое время этот признак принадлежности к творческой интеллигенции привлек к нему Жань Дундун, но теперь это на нее уже не действовало, теперь ей приятней была обычная короткая стрижка. То, что от ее былой страсти к его длинным волосам не осталось и следа, он стал понимать три года назад, и происходило это, когда она меняла наволочки на подушках. Всякий раз, стягивая его наволочку, она принималась жаловаться, что та похожа на пластырь, – мало того что желтая посередине, так еще и с прилипшими волосами. Он делал вид, что не слышит, пропускал ее слова мимо ушей, продолжая носить длинные волосы и тем самым утверждая свою самоидентичность. Но теперь он уже не хотел ни на чем настаивать, гораздо важнее было просто сохранить хорошее расположение духа, чтобы не раздражать ее и без того потрепанную психику. Как причудливо человеческое сердце: когда ты силен – твоей женщине плохо, когда слаб – ей от этого не легче. Вот и приходится жить, сохраняя баланс между силой и слабостью.

Несмотря на то что он кардинально обновил свою внешность, она этого совсем не оценила, даже не посмотрела ему в глаза, словно длина его волос или ухоженность лица совершенно ее не интересовали. Во время завтрака она спросила:

Глава третья

– Не хочешь пригласить доктора Мо пообедать или поужинать? Вы уже давно не встречались.

Публичная казнь

– Пока на это нет времени. Сейчас мне нужно доработать статью.



За обедом она произнесла:

Туризинда разбудил скрежет замка. Пленник пошевелился и услышал новый звук: лязг железа. Он поднес к глазам руки и увидел, что ночью, пока он спал, его заковали в цепи. Должно быть, в питье помешали какое-то зелье, которое усыпило пленника. И, кстати, помогло избавиться от лихорадки. Жар прошел, осталась только противная слабость.

– Пришел онлайн-заказ двух коробок импортных яблок. Может, отвезешь одну коробку доктору Мо?

Туризинд сел, положив на колени скованные руки, и с интересом уставился на дверь. Хотелось бы ему знать, что еще приготовили для Туризинда люди герцога!

На какое-то мгновение он застыл, после чего спросил:

Дверь, наконец, открылась, и в комнате очутились двое: гигантского роста детина в кожаном фартуке, с ножом и еще десятком жуткого вида инструментов за поясом, и с ним – невысокий, чрезвычайно аккуратный человек с умным, немного грустным лицом.

– Тебе понадобилась помощь доктора Мо?

Она недовольно фыркнула и задала встречный вопрос:

«Палач и с ним доктор, – подумал Туризинд. – А может, секретарь, чтобы записывать показания, – впрочем, при нем нет чернильницы, а это, по меньшей мере, странно… Но не станут же они допрашивать меня прямо в этой комнате? Да и о чем спрашивать? Им и без того все известно…»

– Какая мне может понадобиться помощь? А вот тебе, боюсь…

Детина в фартуке приблизился к Туризинду, в то время как маленький сухой человечек остался стоять возле двери. Присев на корточки перед лежащим пленником, верзила сказал:

– Мы с ним не в таких близких отношениях, чтобы дарить яблоки, – оборвал ее он.

– Сядь.

За ужином она пристала к нему снова:

Туризинд повиновался, глядя на палача спокойно, почти даже без интереса.

– Хочешь, запишу тебя на прием к доктору Мо?

– Ага, – молвил верзила и вдруг резко оттянул у пленника веко.

Он напрягся: уже в третий раз за день она вспоминала доктора Мо, словно он был каким-нибудь питательным блюдом. Он понимал, на что она намекает, но потворствовать ей не собирался, поэтому кратко ответил:

Полюбовавшись на глаз, отпустил. Взял за скованные руки, сдернул повязку. Почти с детским любопытством уставился на рану: края ее чуть воспалились, набухли, но были розовыми, не багровыми и не лиловыми.

– Не надо.

– Угу, – сказал детина.

Он снял с пояса тонкие клещи и осторожно раздвинул края раны. Туризинд увидел, наконец, то, что причиняло ему столько неудобства: длинную узкую щепку, проникшую под кожу. Когда и как он ухитрился посадить себе эту занозу, да еще в столь неудачном месте, – он не помнил.

Ее это, похоже, разочаровало.

Причиняя пленнику немалые страдания, детина ухватил щепку клещами и вытащил ее. Затем пробормотал: «Эге» – и, взяв какой-то пузырек, облил рану жгучей жидкостью.

– Не ожидала, что уровень твоего интеллекта тоже просел, – сказала она.

«Это до какой степени надо тронуться умом, чтобы видеть сумасшедшего в другом?» – подумал он.

Туризинд не выдержал: запрокинув голову назад, дико закричал. Детина посмотрел на него удивленно, как будто не ожидал ничего подобного, затем перевел взгляд на того, которого Туризинд считал секретарем или писарем.

На следующий день после обеда она попросила его помочь с покупками, но едва они поравнялись с торговым центром, как она крутанула руль и свернула на улицу Таоюаньлу, где прямиком отправилась на подземную стоянку клиники. Припарковавшись, она коротко скомандовала:

– Э? – молвил мучитель вопросительно.

– Поднимайся.

– Продолжайте, – сказал секретарь.

– Что вы хотите знать? – с трудом выговорил Туризинд. – Я все скажу, только перестаньте.

Хотя в душе он и сопротивлялся, однако, чтобы не вызывать ее гнева, последовал за ней в психиатрическое отделение. Доктор Мо оставил ее за дверью, пригласив в кабинет его одного. Как только они присели, то, не сговариваясь, улыбнулись, словно вместе с приветствием ощущали какую-то безысходность.

– Ну,- неопределенно уронил детина.

– Что за случай заставил ее заподозрить, что с вами что-то не так?

Он стянул рану свежим полотном, обращаясь с пленником довольно грубо. Затем, сидя на корточках, переместился к раненой ноге. Здесь верзила повел себя более разговорчиво. Он изрек:

Сперва Му Дафу ничего не хотел рассказывать, но, чтобы не нанести урон имиджу Жань Дундун, выложил все, что с ним недавно произошло, причем во всех деталях, а где-то даже приукрасил, словно это могло оправдать Жань Дундун.

– Ну, нет! – и вытащил длинный нож.

– Если ненормальным признавать того, кто нечаянно наступил на осколки стекла, то где же я буду искать нормальных?

Туризинд попробовал еще раз:

Сердце Му Дафу радостно подпрыгнуло, но дабы избавить Жань Дундун от волнений, он попросил доктора Мо выписать лекарство, чтобы чисто символически попринимать его несколько дней.

– Не нужно – я же сказал, что готов все объяснить…

– Лекарства «чисто символически» не принимают, – возразил доктор Мо.

– А? – детина посмотрел на него мельком и снова явил себя болтуном: – Молчи уж!

– А как мне тогда убедить Жань Дундун, что все под контролем?

И с тем разрезал повязку. Она присохла, так что Туризинду пришлось плохо. Детина не обращал никакого внимания на то, что пытаемый вздрагивал, пытался отодвинуться и молить о пощаде. В конце концов, Туризинд закричал:

– Я сам ей все объясню.

– Прекратите – пожалуйста! Я ведь не отпираюсь.

Му Дафу вышел из кабинета с пустыми руками и, увидав Жань Дундун, тотчас почувствовал угрызения совести, как будто съездил в командировку и вернулся без подарка.

Детина молча ударил его в лоб рукояткой ножа и, когда Туризинд ошеломленно замолчал, спокойно принялся расковыривать рану у него на ноге. Снова явился пузырек со жгучей жидкостью. Туризинд покрылся испариной.

– Ну как? – спросила Жань Дундун.

Неожиданно спокойный человечек – писарь или секретарь – рассмеялся и обратился к верзиле:

– Похоже, здоровее некуда.

– А ведь он вас принимает за палача, господин Имбор!

– Шарлатан, – выпалила Жань Дундун, толкая дверь в кабинет.

– А, ну, э-э… – отозвался тот, кого назвали «господин Имбор».

– От вас на прием записан лишь один человек, – произнес доктор Мо.

Человечек презрительно фыркнул.

– Извините, неужели у вас есть кто-нибудь, кто находится в еще более плачевном состоянии, чем Му Дафу?

– Всегда поражался – отчего самые беспощадные убийцы всегда так трусят и просят о пощаде? Скольких человек ты убил, Туризинд?

– Что вы хотите этим сказать?

– Не помню, – выдавил Туризинд, стараясь сделать так, чтобы голос его хотя бы не дрожал.

– Немедленно выпишите ему лекарство, чтобы ему полегчало! – отчеканила она приказным тоном, каким обычно разговаривала на работе с Шао Тяньвэем.

– Вот и я не помню, скольких я убил, – вздохнул человечек. – Много. Но я, в отличие от тебя, не боюсь, ни страданий, ни смерти. Ты думаешь, что Имбор – палач, да? – Он хохотнул. Не ты первый делаешь эту ошибку. Имбор – врач, и один из лучших. Может собрать человека из кусочков. Одного парня, помню, поставил на ноги после падения со стены замка, так что к виселице тот шел своим ходом… Волшебник!

Чувствуя, что ситуация выходит из-под контроля, доктор Мо покачал головой:

– А кто же ты? – спросил Туризинд, холодея.

– Тут дело не в вашем муже, а в том, что вся эта ситуация беспокоит вас.

– Я-то? – Человечек весело улыбнулся. – А вот я – палач. – И снова обратился к врачу: – Ну, так что, господин Имбор, будет он ходить?

– Ну, – протянул, господин Имбор.

– Будь он здоров, разве стал бы разбивать стекло?

Неожиданно Туризинд понял, что нога почти не болит. То ли по контрасту с адской болью, которую он испытал, когда врач плеснул на рану своим зельем, то ли действительно лечение подействовало, но Туризинд встал без особого труда и прошелся по комнате.

– Всякий может выйти из себя, особенно если зол и обижен.

Палач потер сухонькие ручки.

– То есть вы ручаетесь, что в следующий раз он не будет зол и обижен?

– Превосходно, господин Имбор! – объявил он. – Как всегда.

– Ручаюсь.

– А, – сказал Имбор и протиснулся к выходу.

Туризинд остался наедине с палачом.

– Но мне не хотелось бы обращаться к вам снова, я занятой человек, у меня куча проблем, и у меня нет ни времени, ни сил, чтобы с ним возиться. Поэтому будет лучше, если вы выпишете ему лекарство.

– Как мне вас называть? – спросил он.

– Выписать успокоительное – самый простой и непритязательный способ лечения. Те, кто считает, что таким образом получится решить целый ворох накопленных проблем, на самом деле не имеют никакого терпения. Это только с виду кажется, что они беспокоятся о других, а на самом деле они беспокоятся только о себе.

Палач сказал:

Доктор Мо попал в точку: от его слов ей стало настолько не по себе, что она даже присела на стул. Казалось, она решила перевести дух, чтобы успокоиться и собраться с силами для дальнейшего отпора доктору Мо. Они оба молчали, словно вели друг с другом внутреннюю перепалку. Наконец, чтобы выйти из тупика, доктор Мо произнес:

– Табран. Без «господина». Называть палача «господином» запрещено законами герцогства, если ты не знал. Я принадлежу к так называемому презренному сословию, хотя получаю жалованье побольше иного командующего армией. У меня, знаешь ли, много работы.

– Выписать лекарство не проблема, но сперва мне придется его исследовать.

– Хорошо, – кивнул Туризинд. – Я понял.

– А почему вы до сих пор этого не сделали?

Палач мелко захихикал.

– Мне не хватало помощника.

– До чего же вы, храбрые парни, становитесь сговорчивыми, стоит мне только потолковать с вами! Впрочем, у тебя еще будет возможность убедиться в том, что герцог недаром платит мне столь хорошее жалованье. Собирайся, идем.

Он вызвал из коридора Му Дафу, закрыл его глаза повязкой и попросил Жань Дундун встать позади него. Жань Дундун, недоверчиво глядя на действия доктора, продолжала сидеть на стуле. Доктору Мо пришлось обратиться к ней трижды, прежде чем она наконец выполнила его просьбу.

Туризинд шагнул к выходу. Палач преспокойно повернулся к нему спиной. И не потому он не боялся Туризинда, что тот был закован в цепи и находился в самом сердце герцогской цитадели, – отчаянные головы даже отсюда, наверное, ухитрялись сбежать; нет, этот невзрачный человечек обладал огромной силой духа и действительно не испытывал страха перед опасным преступником.

– Подхватывайте его всякий раз, когда он будет падать назад. – Таково было задание доктора Мо.

Следуя за палачом, Туризинд вышел на винтовую лестницу и начал осторожно спускаться, шаг за шагом. Палач бежал впереди легко, как юноша. Туризинду приходилось труднее. Никогда прежде его не заковывали в цепи – он и не знал, что руки так нужны бывают при ходьбе.

Жань Дундун ничего не ответила, пытаясь сообразить, в чем тут подвох.

На предпоследнем витке лестницы Туризинд оступился и проехался вниз на спине, пересчитав позвоночником не менее двадцати ступенек, к счастью, довольно вытертых.

– Падайте, – скомандовал доктор Мо.

Он очутился во дворе крепости. Двое дюжих стражей, повинуясь знаку Табрана, подхватили Туризинда и поставили его на ноги. Оба стражника были вооружены алебардами и, судя по выражению их лиц, готовы были пустить оружие в ход по первому же знаку возможной опасности.

Туризинд покачал головой. Нет, отсюда не сбежишь, об этом лучше даже и не задумываться. Его провели через двор к наружной стене. Здесь Туризинду пришлось опять карабкаться по лестнице. Один из стражников шел впереди, другой внимательно следил за пленником сзади. Стоило Туризинду замешкаться, как стражник, каналья, колол его пониже спины острием кинжала и при этом гнусно посмеивался.

Эта стена выходила не на долину реки, а прямо на город. Когда Туризинд поднялся, он увидел внизу море крыш, паутину узких улочек; блеснули одна-две знакомых вывески. Площади были заполнены народом. Наверняка множество людей собрались и в окнах, и на улицах, и на балконах, только Туризинд не мог их отсюда разглядеть.

Он перевел взгляд на стену и похолодел. К одному из зубцов стены была прикреплена веревка с уже готовой петлей. Она лежала на стене, точно дохлая змея. Палач рассматривал петлю, подталкивая ее ногой; потом вдруг стремительно опустился на корточки и поправил что-то в скользящем узле. Снова проверил и теперь остался удовлетворенным.

Рядом находилось пятеро стражей. Между ними Туризинд рассмотрел странно знакомую фигуру. Он прищурился – солнце било ему прямо в глаза, поэтому он не вдруг узнал этого человека.

Его звали Эдред. Да, Туризинд знал его. Последний из отряда, кто еще оставался в живых. Эдред оставил своих товарищей-наемников вскоре после окончания войны. Он еще принял участие в нескольких грабежах, когда никому не нужные солдаты скитались по дорогам и искали себе пропитания привычными средствами, то есть кражами и насилием.

Туризинд давно забыл о существовании Эдреда. Они крупно поссорились тогда, и тот ушел. Повздорили из-за добычи или из-за женщины, Туризинд не помнил причины.

Палач больше не обращал на Туризинда никакого внимания – он был целиком и полностью поглощен Эдредом. Тот выглядел по-детски растерянным, как будто не мог понять – как это вышло, что с ним произошел столь странный казус. Потом вдруг Эдред перевел взгляд вниз, на петлю, и пронзительно, тонко закричал, широко раскрыв глаза.

– Ну, ну, – успокоительно молвил ему палач, – как ты можешь? Стыдно! Ты ведь половину жизни имел дело со смертью. Ты убивал – теперь ты умрешь.

Эдред не слушал, он вырывался из рук державших его солдат и кричал, едва успевая переводя дух, кричал непрерывно…

Туризинд громко произнес:

– Молчать!

Услышав знакомый голос – голос из прошлого, Эдред замолчал. В наступившей тишине Туризинд продолжал:

– Молчать! Веди себя достойно, Эдред! Если мы сейчас умрем – пусть те, внизу, видят это…

– Ты тоже здесь, – выдохнул Эдред и потянулся к Туризинду.

Стражники остановили его. Палач произнес: «Вот и хорошо» и, приподнявшись на цыпочки, заботливо накинул петлю Эдреду на шею. Взревели трубы, их медные тела ослепительно сверкнули на солнце.

Затем Эдред полетел вниз. Веревка натянулась, закрутилась, несколько раз судорожно шевельнулся закрепленный на зубце конец – а затем все стихло. Снизу донесся громкий рев: горожане видели казнь и приветствовали ее.

Туризинд понял, что наступает его черед. Он глянул на синее, издевательски-яркое небо и сглотнул. Между тем палач весело подмигнул ему. Стражники бесцеремонно подтолкнули Туризинда к лестнице. Он споткнулся, потому что не понял, чего они от него добиваются. Им пришлось несколько раз огреть его по спине, прежде чем до Туризинда дошло: они требуют, чтобы он спустился обратно во двор.

Сегодня его не убьют. Его водили на стену лишь для того, чтобы показать ему казнь Эдреда.

И только после того, как Туризинд очутился во дворе, у него подогнулись колени. Ему пришлось прислониться к лестнице, чтобы не осесть на землю.

Стражники смотрели на него и, посмеивались. Он услышал чей-то голос:

– Убивать людей ударом в спину – это он может, а как самому помереть – тут уж сразу слезы и страхи…

Другой голос с невыразимым презрением подхватил:

– Одно слово – бандит!

Глава четвертая

Тайное поручение



После казни Эдреда, Туризинд несколько дней оставался в своей комнате. Еду и питье ему приносили, пока он спал. Почти наверняка в питье было снотворное зелье, потому что спал он очень крепко и никогда не слышал, как открывается дверь его тюрьмы и появляется стражник. Должно быть, несмотря на цепи, в которые был закован узник, они продолжали испытывать страх перед ним.

Господин Имбор – неразговорчивый врач – появлялся еще один раз, чтобы осмотреть узника и переменить повязки. Судя по всему, он был весьма доволен ходом лечения. Впрочем, своими наблюдениями врач с пациентом никак не делился. Вообще, судя по поведению господина Имбора, его занимала исключительно телесная составляющая Туризинда, в то время как моральное состояние пленника нимало не занимало лекаря. Что ж, оно и понятно, если учесть, что Имбору приходилось ставить на ноги самых закоренелых преступников – и зачастую только для того, чтобы они могли выдержать дальнейшие пытки или хорошо выглядели во время казни.