Гелликония тоже знала длинные зимы, но эти зимы были природным явлением: не смертью, но сном, от которого планета медленно, но верно пробуждалась. Ядерная зима не обещала никакой весны.

Мерзостные последствия войны соединились с зимой иного рода. На холмы падал снег, который уже не могло растопить никакое так называемое лето; новой зимой снег выпадал на сугробы предыдущей зимы. Покров возрастал. Сугробы не таяли. Одно постоянное снеговое поле соединялось с другим. Озера сковывались льдом одно за другим. Ледяные поля на далеком севере начали продвижение на юг. Пространства материков приняли цвет неба. Начался новый ледниковый период. О космических путешествиях позабыли и, казалось, навсегда. Для землян путешествие в милю превратилось в настоящее приключение.

Дух приключений обуял и тех, кто шел под парусами «Нового сезона». Бриг вышел из гавани без всяких приключений и вскоре плыл на запад вдоль берегов Сиборнала, подгоняемый свежим северо-восточным ветром, наполняющим паруса. Капитан Фашналгид открыл, что совершенно не жалеет о содеянном.

Эедап Мун Одим стоял в обществе домочадцев — полноватой жены и троих ребятишек — на палубе брига. Все они смотрели в сторону Кориантуры. Прояснилось. Фреир зажег свою огненную полоску низко на южном горизонте, Беталикс сиял почти в зените. От оснастки и парусов на палубу ложился сложный узор перепутанных теней.

Одим вежливо извинился и отправился проведать Беси Бесамитикахл, которая в одиночестве стояла на корме. Сначала ему показалось, что девушку мучает приступ морской болезни, но потом то, как содрогались ее плечи, подсказало ему, что она плачет. Он положил руку ей на плечо.

— Мне больно видеть, как моя очаровательница понапрасну проливает слезы.

Беси прижалась к нему.

— Хозяин, я чувствую себя такой виноватой. Это я навлекла на вас беду... Но я никогда не забуду взгляд этого человека... Это я во всем виновата.

Одим попытался успокоить Беси, но та уже не могла остановиться и выложила все как на духу. Теперь она во всем винила Харбина Фашналгида. Он отослал ее в тот день ни свет ни заря, когда ни один нормальный человек не выходит из дому, приказал ей купить какие-то книги, а на улице ее схватил майор Гардетаранк.

— Байваковы книги! И еще он сказал, что это его последние деньги. Только болван тратит последние деньги на книги!

— А майор — что он с тобой сделал?

Беси снова заплакала.

— Я ничего ему не сказала. Он знал, что я принадлежу вам, хозяин. И отвел меня в комнату, где было много солдат. Офицеров. И заставил меня... заставил меня танцевать для них. Потом силой потащил меня в нашу контору... Это я во всем виновата, не нужно было соглашаться идти за этими чертовыми книгами, ни за что на свете...

Одим вытер ей глаза, шепча слова утешения. Когда Беси успокоилась, он серьезно спросил:

— У тебя что-то серьезное с этим капитаном Фашналгидом?

Беси снова прижалась к хозяину.

— Уже нет.

Они немного постояли молча. Кориантура исчезала в отдалении. «Новый сезон» плыл мимо флотилии широких рыболовных судов. Рыболовы, забросив неводы, тралили сельдь. Рядом с рыболовными качались на волне суда, занимающиеся копчением и засолом, где потрошили и консервировали рыбу, как только улов оказывался на борту.

Всхлипывая, Беси пробормотала:

— Хозяин, ты ведь тоже не сможешь забыть, как тот человек умер в печи?

Одим погладил ее по голове.

— Наша жизнь в Кориантуре закончилась. Все, что было у меня в Кориантуре, что связывало меня с этим городом, осталось позади, и я желаю тебе того же. Наша жизнь начнется заново, когда мы доберемся до дома моего брата в Шивенинке.

Он поцеловал Беси и вернулся к жене.

На следующее утро Фашналгид подошел к Одиму. Высокая мощная фигура капитана затмевала изящного худощавого купца, плотно закутанного в теплую одежду.

— Я благодарен вам за то, что вы взяли меня на борт, — проговорил капитан. — Когда мы доберемся до Шивенинка, я сполна с вами расплачусь, поверьте.

— Не стоит беспокойства, — отозвался Одим и замолчал. Он не знал, как держаться с офицером, кроме единственного ему известного способа общаться с людьми, — вежливости. Корабль кишел людьми, которые умолили взять их на борт, желая бежать от смертоносных законов олигархии. Все они оплатили Одиму свой проезд. В каюте купца было полным-полно драгоценностей разного сорта.

— Вы не ослышались, — я расплачусь с вами сполна, — повторил Фашналгид, тяжело глядя на Одима.

— Да, хорошо, благодарю вас, — ответил Одим и отступил на несколько шагов. Краем глаза он заметил, что на палубу вышла Торес Лахл, и направился к ней, чтобы избавиться от навязчивого внимания Фашналгида. Следом за Одимом двигалась Беси. Она прятала от Фашналгида глаза.

— Как ваш пациент? — спросил Одим борлдоранку.

Торес Лахл прислонилась к поручням, закрыла глаза и несколько раз глубоко вздохнула. От напряжения последних дней ее лицо, бледнокожее, с чистыми чертами, стало почти прозрачным. Кожа под глазами словно бы запачкалась и пошла пятнами. Не открывая глаз, она ответила:

— Он молод и упрям. Я надеюсь, что он выживет. В таких случаях молодые обычно не умирают.

— Не нужно было брать чумного на борт, — заговорила вдруг Беси. — Он поставил под угрозу все наши жизни.

В словах Беси слышалась незнакомая решительность; раньше она никогда не позволяла себе говорить так в присутствии хозяина, но во время плавания все отношения изменились.

— «Чума» не совсем верный с научной точки зрения термин. Чума и жирная смерть — две разные вещи, хотя в обоих случаях мы обычно используем одни и те же термины. Течение жирной смерти таково, что большинство молодых здоровых людей, зараженных ею, выздоравливает.

— Но эта болезнь распространяется как чума, верно? Болезнь заразна?

Не повернув головы, Торес Лахл проговорила:

— Я не могла оставить Шокерандита умирать. Я ведь врач.

— Если вы врач, то должны знать, какую опасность он представляет.

— Я знаю, знаю, — ответила Торес Лахл. Она тряхнула головой, быстро повернулась и торопливо скрылась в проходе, ведущем к трапу вниз, в каюты.

Возле двери, за которой лежал без памяти Шокерандит, она остановилась и помедлила. Прикрыв глаза рукой, она быстро обозрела свою прежнюю жизнь, то, чем эта жизнь обернулась теперь — нищету, в которой она жила, и неопределенность, окружавшую их движущийся вдоль северного материка корабль. Что толку в даре сознания, которым не обладают даже фагоры, если, все понимая, ты не в силах изменить порядок вещей, ни настоящий, ни будущий?

Вот она ухаживает за человеком, который отнял жизнь у ее мужа. Более того — Торес уже не сомневалась в этом — и сама она заразилась. Она знала, что теперь болезнь с легкостью поразит всех на корабле; теснота и антисанитария, царящие на «Новом сезоне», делали судно раем для эпидемии. Надо же, как обошлась судьба с ней... но возможно ли, что какая-то ее часть довольна тем, чем обернулась ее жизнь, довольна даже теперь?

Она отперла дверь, налегла на нее плечом, чтобы открыть, и вошла в каюту. Здесь она провела два прошедших дня, ни с кем не общаясь и лишь изредка выбираясь на палубу глотнуть свежего воздуха.

Тем временем Беси совершала обход многочисленных родственников Одима, разместившихся в нескольких каютах. Ее главной помощницей была старая бабушка, которая так восхитительно готовила печенье-савриллы. Эта старушка ухитрилась готовить даже здесь, на угольной жаровне, наполняя проход между каютами поразительными ароматами, одновременно утешая и успокаивая самых перепуганных мамаш из семейства Одима.

Все семейство разместилось на неизменных оттоманках, сундуках и коврах, по обыкновению погрузившись в леность, хоть и перемежаемую теперь жалобами на тяготы корабельной жизни. Возвышенным слогом родственники оповестили Беси и всех, кто изъявил желание слушать и не говорить одновременно о том же, о прозреваемых ими опасностях подобного плавания. «Они еще не знают, — подумала Беси, — о том, что опасности плавания не идут ни в какое сравнение с опасностями, которые таит в себе болезнь, чума!» Если чума доберется до трюма и кают, то сколько из этих совершенно беззащитных перед поветрием слабых людей сумеет выжить? Она решила оставаться с родственниками Одима во что бы то ни стало, тайно вооружившись небольшим кинжалом.

Торес Лахл все время сидела одна и ни с кем не разговаривала, даже когда ненадолго выбиралась на палубу.

На третье утро Торес Лахл увидела небольшой айсберг, плывущий параллельным курсом с их судном. И вновь, в это третье утро, уже в лихорадке, она по заведенному порядку вернулась к своему дежурству. Дверь поддалась ей гораздо неохотнее, чем раньше.

Лутерин Шокерандит лежал в небольшой каюте неправильной формы, скорее в чулане или на складе, расположенной на носу «Нового сезона». В центре каюты высился столб, поддерживающий потолок, в остальном пространстве места хватало только для сундука с одной стороны столба и корзины, нескольких вязанок сена, плиты и четырех перепуганных флебихтов, привязанных у небольшого иллюминатора. Света, сочащегося в иллюминатор, было достаточно для того, чтобы Торес Лахл сумела разглядеть пятна на полу и привязанную к нижней койке крупную фигуру. Она заперла за собой дверь, на миг прислонилась к ней, потом шагнула к распростертой фигуре.

— Лутерин!

Шокерандит пошевелился. Над левой рукой Лутерина, которую Торес привязала за кисть к ножке кровати, приподнялась голова и больной стал похож на черепаху. Один глаз приоткрылся и глянул на девушку из-под упавших на лицо волос. Рот открылся, раздался хрип.

Торес набрала в кружку воды из стоящего возле плиты ведерка и дала больному напиться.

— Еще еды, — просипел он.

Она уже знала, что Лутерин выживет. Это были первые слова, которые он сказал ей с тех пор, как они оказались на борту «Нового сезона», с тех пор как его, беспамятного, принесли сюда. Шокерандит снова мог связно мыслить. И все равно она не позволяла себе прикасаться к нему — слишком это было рискованно — даже при том, что для безопасности он был связан по рукам и ногам.

На плите лежали остатки жареного флебихта, которого она недавно убила. Она разделала козленка мясницким ножом и приготовила на углях как смогла. Длинные, закрученные штопором рога и шкура с кудрявой белой шерстью лежали вместе с другими останками в углу каюты.

Подавая Шокерандиту порцию флебихта, Торес Лахл впервые подумала о том, до чего славно выглядит жареное мясо. Шокерандит прижал мясо локтем и принялся жадно рвать зубами. Время от времени он бросал на девушку косые взгляды. Но в его глазах больше не было безумной ярости. Булимия закончилась.

Для нее было мукой вспоминать, как он ел прежде, совсем недавно, — как дикий зверь. Она поглядела на его руки, еще влажные от пота, выступившего от прежних усилий, и подумала, как приятно было бы, наверно, запустить зубы в эту плоть. И схватила с плиты кусок жареного мяса.

Все уже было наготове — цепь и наручники. Торес Лахл упала на колени и так подползла к цепи, потом тщательно приковала себя к центральному столбу каюты. Сковав обе руки, она неловко закинула ключ в угол каюты, подальше от себя, так, чтобы не достать. От спертого воздуха и вони у нее закружилась голова — здесь смешалось множество запахов: запах мужского тела, вонь содержимых в неволе животных и их навоза, все это замешанное на угольном чаде. Она резко вздохнула, пытаясь прояснить голову, потом попробовала отползти подальше, насколько позволяла цепь, ногами вперед, бессильно мотая головой, словно на сломанной шее. Кусок флебихта она прижимала к себе, словно ребенка.

Мужчина продолжал лежать на своем месте, молча глядя на нее. Наконец он разлепил губы, и с них сорвалось ее имя — он позвал Торес. Их взгляды на мгновение встретились, но в ее глазах уже не было мысли — это был блуждающий взгляд слабоумной.

Оскалившись, Шокерандит попытался подняться и сесть. Он был надежно привязан к кровати. В самый тяжелый период недуга, когда вирус «гелико» достиг гипоталамуса и Лутерин отчаянно бился и рвался из пут, кожаные веревки на руках и ногах выдержали.

Пытаясь сейчас освободиться, он обнаружил, что рядом с ним лежит пара щипцов с плоскими зажимами, какие используют, чтобы брать раскаленные докрасна угли. Но щипцы были бесполезны, ими веревки не разрежешь. Обессилев, он на некоторое время погрузился в сон, а проснувшись, возобновил попытки освободиться.

Он пытался звать на помощь. Но никто не пришел. Страх перед жирной смертью был слишком велик. Возле центрального столба лежала женщина, совершенно неподвижная. При желании он мог дотянуться до нее ногой и толкнуть. В углу каюты, поднимая головы от сена, блеяли животные. В темноте их глаза светились желтым. Шокерандит был привязан так, что лежать он мог только лицом вниз. Онемение и скованность постепенно покидали его руки и ноги. Он попробовал оглядеться. Подняв голову настолько, насколько это было возможно, он взглянул вверх, на потолок. Примерно на середине расстояния от его койки до потолка из стены торчала деревянная балка. В балку был воткнут длинный кинжал.

Несколько минут он смотрел из неудобного положения на кинжал. Рукоятка кинжала была совсем близко от него, но он не мог и надеяться взять кинжал — мешали веревки. Лутерин не сомневался, что, прежде чем приковать себя, Торес Лахл воткнула этот кинжал намеренно. Но почему именно туда?

Он почувствовал, как в бок впились латунные щипцы. В его сознании мгновенно возникла связь, а после — благодарность умнице Торес. Извиваясь как червяк, он сумел продвинуть щипцы так, чтобы зажать их коленями. Потом потребовалось немало времени и мучений, чтобы поднять связанные колени и щипцы так, чтобы те оказались точно под кинжалом. Он трудился час, другой, пот тек у него по лбу, сквозь зубы вырывались стоны, но наконец ему удалось зажать рукоятку кинжала между кончиками латунных щипцов. Дальше нужно было вытащить кинжал из балки, но это просто требовало времени.

Кинжал упал на койку возле его бедра. Шокерандит отдыхал до тех пор, пока не накопил достаточно сил и осторожности, чтобы заняться кинжалом и при этом не столкнуть его на пол. В конце концов ему удалось зажать кинжал в зубах.

Чтобы разрезать одну из кожаных веревок, ушло немало времени и сил, и боль была немалая, но в конце концов он преуспел. После того как одна рука у него освободилась, дальнейшее прошло быстро. Он был полностью свободен, но сил подняться у него не осталось. Некоторое время он лежал на койке, отдыхая и хватая ртом воздух. Наконец он сумел подняться и ступить на загаженный пол.

Сделав шаг и другой, он пошатнулся и без сил оперся о деревянный столб, потом съехал по нему вниз. Стоя на коленях, он разглядывал распростертую фигуру Торес Лахл, которая иногда конвульсивно вздрагивала. Хотя сознание Лутерина еще не полностью вернулось к нему, он уже понимал, что, после того как он провалился в болезнь, именно преданность этой женщины спасла его и, уже заболев сама, она продолжала думать о его безопасности. В беспамятстве лихорадки он ни за что не догадался бы насчет щипцов и кинжала или у него не хватило бы на это координации движений. Без кинжала он не смог бы освободиться. Это было возможно только после полного выздоровления.

Передохнув, он поднялся и ощупал свое невыносимо грязное тело. Он изменился. Он выжил, перенес жирную смерть — и изменился. Болезненные судороги и сокращения, терзавшие мучительной болью его тело, привели к тому, что его позвоночник сжался; как догадывался Лутерин, сейчас он стал на три или четыре дюйма ниже. Дикий неутолимый аппетит привел к тому, что он набрал вес. Если бы Торес Лахл не кормила его жареным мясом, в болезни он готов был пожирать все, что попадется под руку: свое одеяло, испражнения, крыс. Он понятия не имел о том, сколько животных он съел. Его руки и ноги стали толще, более неуклюжими. Не веря своим глазам, он оглядел свое туловище, похожее на бочонок. Он стал меньше ростом, толстым и круглым, словно любитель пива. Его тело не только изменилось, распределение веса в нем тоже претерпело существенные перемены.

Но он жив!

Он прошел сквозь игольное ушко и выжил!

Не важно, какой ценой — все лучше смерти и исчезновения. Мысль о том, что он жив и будет жить, приносила чудесное удовольствие — и то, как бессознательно его грудь наполняется воздухом, и то, как в животе урчит от голода, а мочевой пузырь требует освобождения, — раньше он обращал на все это очень мало внимания. Возникло полное понимание (скорее даже мудрость) того, что деградация тела и дискомфорт не стоят печали. Он наслаждался своим новым обликом, чувствуя, сколько силы и здоровья сосредоточено в обновленном теле — особенно остро это чувствовалось в грязном вонючем помещении.

С его глаз словно сорвали пелену, и он снова увидел сцены из юных лет в горах Харнабхара, у Великого Колеса. Он вспомнил отца и мать. Вспомнил свой героизм на поле битвы под Истуриачей. Все эти воспоминания вернулись, совершенно отчетливые, словно отмытые, как если бы все это случилось с кем-то другим.

И он снова вспомнил свой выстрел в Бандала Эйт Лахла.

Сознание того, что его пленница не бросила его умирать, наполнило душу Лутерина неизмеримой благодарностью. Неужели это из-за того, что он не изнасиловал и не избил ее? Или то хорошее, что она сделала для него, не имеет никакого отношения к тому, что случилось между ними раньше?

Он повернулся, чтобы взглянуть на нее, испытывая жалость: она была так бледна, так беспомощна... Он положил руку ей на лоб, чувствуя исходящий от нее острый и едкий запах. Ее бессильно мотающаяся голова повернулась к его руке, словно ища ласки. Потом ее пересохшие губы разошлись, и острые зубы в мгновение ока впились в его плечо.

Шокерандит в ужасе отпрянул. Схватив с пола кусок мяса, он бросил Торес еду. Она мгновенно оторвала кусок, но не смогла жевать. Безумие высшей точки болезни мешало ей координировать действия, позже это должно было пройти.

— Я не брошу тебя, — сказал он ей. — Я буду ухаживать за тобой. Пойду на палубу, умоюсь и немного отдышусь.

Из укуса на его плече текла кровь.

Сколько это уже продолжается? Он с трудом открыл дверь. Корабль полнился скрипами, по проходу блуждали зыбкие тени.

Испытывая удовольствие от нового ощущения силы и энергии, которыми налилось тело, он выбрался по трапу на палубу и осмотрелся. На палубе не было ни души. Даже у руля — никого.

— Эй, кто-нибудь! — позвал он. Никто не ответил, хотя где-то в стороне что-то или кто-то задвигался.

Встревоженный, он бросился вперед, выкрикивая призывы. Возле мачты лежало наполовину раздетое мертвое тело. Мясо с груди и рук мертвеца было грубо срезано ножом и — он не сомневался в этом — съедено...

Глава 7

Желто-полосатая муха

Нельзя сказать, что в облике Ледяного Холма было нечто выдающееся; более того, в сравнении с большинством холмов и гор Сиборнала он казался просто прыщиком на земле. Но холм возвышался над окружающей равниной и господствовал над окраинами Аскитоша. Замок стоял на вершине, господствуя над самим холмом.

Когда дыхание северного ветра приносило дождь, вода собиралась на крышах, укреплениях, скатывалась по зловещим шпилям замка, и, стекая вниз по желобам и сточным канавам, изливалась на головы населения Аскитоша, словно передавая им привет от олигарха.

Единственное преимущество такого приподнятого и открытого расположения — по крайней мере для олигарха и его Внутренней палаты — заключалось в том, что новости достигали замка очень быстро: не только благодаря потоку гонцов, с трудом преодолевающих булыжник ведущих к замку дорог и скользкие ступени, но скорее благодаря неустанному миганию гелиографов, передающих сведения от далеких корреспондентов. В Сиборнале была устроена целая сеть сигнальных станций, задуманная таким образом, чтобы информация по главному руслу неуклонно направлялась к Аскитошу, к той широте, где лежала столица. Таким образом до сведения олигарха — если предположить, что он определенно существует, — были доведены вести о том, что армия, отправленная через Чалц в Кориантуру, возвращается с победой. Там, где Чалц разбивался об утесы Сиборнала, армия остановилась дожидаться отставших частей. Ожидание продлилось два дня. Тех, кто за это время умер от чумы, тут же похоронили. И люди, и верховые животные были чрезвычайно истощены и ничем не напоминали то бравое воинство, которое вышло из Истуриачи почти за теннер до этого дня. Но Аспераманка по-прежнему держал командование в своих руках. Моральный дух по-прежнему был высок. Войска чистили обмундирование и оружие, готовясь триумфально войти в Ускутошк. Военный оркестр драил свои инструменты и репетировал марши. Были развернуты и подготовлены знамена частей.

Все эти приготовления происходили под прицелом скрытых в тайных укреплениях орудий Первой гвардии олигарха.

Едва армия Аспераманки двинулась вперед, едва войска, вернувшиеся из Чалца, оказались в пределах досягаемости артиллерии олигархии, был открыт ураганный огонь. Паровые ружья стреляли почти непрерывно, пули летели как градины в бурю. Взрывы гранат не прекращались ни на миг.

Пало множество храбрых воинов, а также их лойсей. Те, кто успевал крикнуть, кричал. Захлебываясь кровью, люди падали лицом в грязь. Эту картину быстро заволокло дымом и летящей во все стороны землей. Люди бежали не разбирая пути, утратив способность ориентироваться, ничего не понимая, обезумев от потрясения. Сверкающие инструменты немедленно оборвали марш. Аспераманка выкрикнул своим ординарцам и трубачам приказ играть отступление. По вероломным согражданам не было сделано ни одного выстрела.

Те, кто пережил этот подлый сюрприз, попрятались, словно дикие звери, в пустошах Чалца. Многие от потрясения лишились дара речи.

— Абро Хакмо Астаб! — вот единственное, что они кричали, запретное отвратительное ругательство на сибише, которое редко употребляют даже солдаты. То были слова, с которыми люди смиряются перед ударами судьбы.

Некоторые из уцелевших сумели вскарабкаться на склоны окружающих гор. Некоторые заблудились в лабиринте дамб. Некоторые сумели собраться в отряды с намерением снова пересечь травянистые степи и воссоединиться с теми, кто решил остаться в Истуриаче.

Аспераманка, используя свою способность говорить гладко, попытался убедить разрозненные группы воссоединиться в подобие прежней армии. В ответ он услышал только ругань. Офицеры и солдаты больше не верили своему командованию.

— Абро Хакмо Астаб... — бормотали они в его разгневанное лицо.

Жуткие события вынуждали бесконечно повторять старинное ругательство. За давностью были забыты как место происхождения, так и истинное значение ругательства. Согласно наиболее мягкому переводу вам советовали нагадить на оба солнца. На северном континенте, ежащемся под ледяным дыханием северных ветров из Приполярья, люди изобрели брань в адрес бога Азоиаксика — и всех прочих богов: тех, которых помнили, и тех, которых забыли — словно для того, чтобы навлечь на себя царство вечной тьмы.

Абро Хакмо Астаб! — осквернение самого света. Те, кто выкрикнул эти слова в лицо Аспераманке, отвернулись и ушли прочь. Аспераманка больше не пытался восстановить командование. Грозно насупив брови, он решил, что следует позаботиться о собственном спасении. Лицо духовное, он чувствовал, что древнее ругательство легло на его душу пятном грязи. Он был оскорблен.

Эту небольшую толику информации донесли до олигарха, сидевшего в Аскитоше, в своем замке на вершине Ледяного Холма. Так правитель людей узнал подробности предательской встречи, устроенной в Кориантуре армии Аспераманки.

Следующий шаг олигархии не потребовал долгих рассуждений. С быстрого одобрения Внутренней палаты был выпущен новый приказ, и плакаты с его текстом разослали по всем отдаленным уголкам страны. В приказе объявлялось, что чумная армия, пытающаяся распространить Болезнь и Смерть по всему континенту, была доблестно уничтожена на подступах к стране. Пусть это событие будет всячески отпраздновано усердным трудом.

Старая рыбачка, стоящая руки в боки на улице Кориантуры, сказала, прочитав плакат:

— Только и осталось, что праздновать «усердным трудом»... Да разве можно работать усердней, чем мы работаем?

Она оглянулась и тяжелым взглядом проводила отряд Первой гвардии, в грохоте сапог марширующий на запад.

Что же касается остатков армии в пустошах — им предстояло выдержать еще одну битву.

Со дня смерти последнего цезаря Кампаннлата, приключившейся четыреста семьдесят девять лет назад, фагоры копили силу. Еще прежде чем Фреир-смертоносец вошел в полную силу, а потом вновь угас, число фагоров неуклонно росло. Людские возможности счесть число двурогих были утеряны со смертью последнего цезаря. Прирученные анципиталы, выбравшие существование на равнинах вместе с сынами Фреира, передавали добытые сведения воинственно настроенным поселениям в Верхнем Никтрихке. С первыми порывами Зимы начались набеги первых мародеров.

Отряды анципиталов верхом на кайдавах способны были с быстротой ветра пересекать пустоши, труднопроходимые для людей. Тому была одна главная причина: сталлуны, гиллоты и кайдавы могли питаться травой и выживать в пустошах, где гибли слабые сыны Фреира.

При этом обитатели Верхнего Никтрихка не торопились углубляться в степи, ведущие в сторону Сиборнала, словно им мешали некие причины. Анципиталы страшились Сиборнала. В туманной памяти поколений сохранялись ужасные воспоминания о смертоносной мухе.

Эти воспоминания — скорее программа видовой памяти — подсказывали, что в холодных районах Сиборнала есть области благодатного проживания мух, и в особенности одного опасного их вида. Эта муха делала поистине невыносимым существование бесчисленных стад фламбергов, населяющих равнины приполярного региона. Желто-полосатая муха обитала среди стад фламбергов, и ее самки откладывали яйца под шкуру животных. Оттуда личинки, достигнув определенной ступени развития, пробирались в кровоток и по мере роста образовывали в теле несчастных карманы, чтобы в миг зрелости прорваться через плоть на волю.

Личинки вырастали огромные, с сустав человеческого пальца. Закончив свое подкожное развитие, они прогрызали себе дорогу сквозь плоть фламбергов и падали на землю, чтобы завершить превращение.

Можно было подумать, что у желто-полосатого ужаса нет никакого другого предназначения в жизни, только терзать несчастных фламбергов. Но это было не совсем так. Ни одно другое животное не могло проникнуть на территорию, где властвовал желто-полосатый ужас; благодаря неустанному контролю мух численность популяций фламбергов всегда держалась на приемлемом уровне.

И тем не менее муха продолжала оставаться мучением и проклятием фламбергов, зачастую безумным галопом, невзирая на все опасности, проносившихся по самым открытым участкам, продуваемым всеми ветрами, в тщетных попытках уклониться от преследующих их терзаний. Анципиталы, далекие потомки фламбергов, сохранили в своей не подвластной времени видовой памяти воспоминания о желто-полосатом мучении и старались держаться подальше от мест обитания мух.

Однако остатки разбитой армии людей, повернувшие обратно в степи Чалца, представляли для фагоров особую приманку. Мчась наравне с ветром, с копьями и ружьями в заплечных мешках, они планомерно уничтожали сынов Фреира.

При столкновении с ними анципиталы убивали. Даже фагоры, находившиеся в услужении в армии Аспераманки, уничтожались без колебаний и сожаления, и их останки развеивались по равнинам степей.

Некоторым из отрядов беглецов удавалось сохранять подобие военного порядка. Эти отряды укрывались за повозками и вели огонь по нападающим так, как предписывала военная наука. Бывало, что фагоры несли большие потери.

Тогда они начинали осаду и наблюдали за тем, как люди медленно теряют силы от голода и жажды, а потом нападали снова. И не щадили никого.

Сдаваться анципиталам было бесполезно. Солдаты сражались до последнего или кончали жизнь самоубийством, выпуская в голову последний патрон. Возможно, в людях тоже говорило нечто вроде наследственной памяти: на смену Лету, времени превосходства людей, когда Фреир сиял особенно жарко, шла Зима, пора холодов, пора возвращения фагоров к власти над миром, как это было давным-давно, прежде чем человечество вышло на арену истории. Поэтому люди защищались без всякой надежды и умирали без надежды на помощь. Женщины, которые шли вместе со своими мужчинами, тоже умирали.

Но иногда боеприпасы заканчивались, и анципиталы, вместо того чтобы перебить людей, забирали их в рабство.

Так, хотя олигархия о том не ведала, двурогие оказались ее лучшим союзником. Фагоры быстро и подчистую уничтожали все, что осталось от великой армии Аспераманки.

Фагоры в Сиборнале были настроены наименее воинственно. Это были по большей части анципиталы-рабы, бежавшие от хозяев, или фагоры из предгорий, за много поколений привыкшие к тяжкому труду и послушанию. Эти создания небольшими бандами бродили вдали от городов, особенно стараясь держаться в стороне от человеческих поселений.

Разумеется, все, что сыны Фреира по неосторожности оставляли без должной охраны, становилось их добычей; память об антагонизме засела глубоко. Когда одна из таких банд заметила прибившийся к берегу «Новый сезон», корабль немедленно стал объектом охоты.

Группа фагоров продвигалась вдоль края моря вслед за кораблем, медленно дрейфующим параллельно скудным берегам Лорая к западу от бухты Осужденных, где заканчивались земли ускутов.

Банду составляли восемь гиллот, филлока, три взрослых сталлуна и рунт. У всех, кроме рунта, были спилены рога. В качестве вьючного животного фагоры вели с собой лойся, нагруженного их скудными пожитками, пеммиканом и густой кашей. Все фагоры были вооружены.

Несмотря на то, что ровный бриз отгонял корабль от берега, западное течение медленно, но верно несло корабль к земле. Фагоры неустанно следовали за намеченной добычей, миля за милей, и расстояние между ними и кораблем постоянно сокращалось. Их вековечный разум знал, что час, когда они захватят и разрушат корабль, неминуемо наступит.

Деятельность на борту то вспыхивала, то затихала. В одну из ночей прогремело несколько выстрелов. Другой ночью фагоры заметили бегущего вдоль правого борта мужчину, за которым с воплями гнались две женщины. В руках у них блестели ножи. Мужчина бросился в море и пытался плыть к берегу, но вскоре без единого крика утонул в ледяной воде.

Небольшие айсберги, лебедями плывущие по морю, отколовшись от ледника в бухте Осужденных, двигались на запад. Время от времени они тихо толкались в борт «Нового сезона». Лутерин Шокерандит, сидя в разоренной каюте, где лежала Торес Лахл, прислушивался, как глыбы льда трутся о борта их корабля.

Он запер дверь и сидел, держа в руке небольшой топорик. Булимия, порожденная жирной смертью, превратила всех на корабле в возможных врагов. Время от времени он откалывал от корабельных балок щепу. Топливо было ему нужно, чтобы развести в жаровне небольшой огонь, на котором он жарил части туши последнего флебихта. Они с Торес Лахл за восемь или девять (по его оценке) дней, проведенных на борту дней, съели четырех длинноногих коз.

Обычно жирная смерть истязала человека с неделю. К исходу недели больной либо умирал, либо выздоравливал, к нему возвращалось обычное сознание — но тело менялось. Шокерандит следил за мучениями Торес Лахл, подмечал, как меняется ее тело. Пытаясь снять цепи, Торес Лахл в клочья рвала на себе одежду, часто просто зубами, и грызла столб, к которому была прикована. Ее рот превратился в кровавое месиво. Шокерандит глядел на нее с любовью.

Пришло время, и в ее взгляде снова появилась осмысленность. Она улыбнулась ему.

Потом она несколько часов проспала, и ее состояние заметно улучшилось, ибо все, кто выживает после жирной смерти, чудесно себя чувствуют.

Шокерандит расковал ее руки и ноги, принес губку и несколько ведер соленой воды и помог вымыться в тазу. Когда он поддержал Торес Лахл за талию, чтобы женщина не упала, она поцеловала его. Потом оглядела свое нагое тело и разрыдалась.

— Я стала похожа на бочонок. А была такая стройная.

— Это естественно. Посмотри на меня.

Она взглянула на него и рассмеялась сквозь слезы.

Потом они смеялись вместе. Он смотрел на чудесное строение ее нового тела, блестящего от воды, на ее прекрасные плечи, грудь, живот, ноги.

— Таковы люди нового мира, Лутерин, — сказала Торес Лахл, впервые назвав его по имени.

Он потер свои еще не зажившие костяшки пальцев.

— Я рад, что ты выжила.

— Потому, что ты позаботился о своей пленнице.

И совершенно естественно было то, что он обнял ее, поцеловал в истерзанный рот и увлек ее на кровать, где еще недавно сам корчился в агонии болезни. Теперь они слились там в агонии сексуального наслаждения.

Потом он сказал:

— Ты больше не моя пленница, Торес Лахл. Ты первая из женщин, кого я полюбил. Теперь мы оба пленники друг друга. Я заберу тебя в Шивенинк, и мы поднимемся в горы, где живет мой отец. Ты должна увидеть чудо — Великое Колесо Харнабхара.

Она уже начала забывать о том, что случилось, поэтому ответила равнодушно:

— Даже у нас, в Олдорандо, слышали о Великом Колесе. Если ты хочешь, я отправлюсь с тобой. Но на корабле очень тихо. Может быть, стоит подняться и посмотреть, что с остальными? Может быть, они еще страдают от чумы — Одим, и его многочисленное семейство, и команда?

— Побудь со мной еще немного.

Обнимая Торес, он заглянул в ее темные глаза, словно не решаясь разрушить чары этого мгновения. Сейчас он просто не мог почувствовать разницу между любовью и возвращением здоровья.

— В Олдорандо я была врачом, — быстро проговорила Торес. — Мой долг — лечить больных.

Она отвернулась от Лутерина.

— Откуда берется болезнь? От фагоров?

— Да, мы считаем, что от фагоров.

— Значит, наш отважный капитан говорил правду. Наша армия не должна была вернуться в Сиборнал, ее следовало удержать силой, иначе мы разнесли бы чуму; чума была среди нас. Приказ олигарха был скорее мудрым, чем жестоким.

Торес Лахл покачала головой. Она принялась медленно укладывать свои роскошные волосы, глядя в маленькое зеркало и не оборачиваясь к Шокерандиту. И сказала:

— Это слишком простое решение. Приказ олигарха поистине был само зло. Приказ уничтожить жизнь всегда несет в себе зло. То, что он сделал, может оказаться не просто злом — совершенно бесполезным злом. Я знаю кое-что об истинной природе жирной смерти, хотя большую часть Великого Года болезнь находится в спячке и ее трудно изучать. Знания, полученные дорогой ценой в одни времена, легко забываются в другие.

Шокерандит приготовился слушать, но Торес Лахл замолчала и продолжала рассматривать свое лицо, уже закончив прическу. Она послюнявила палец и пригладила брови.

— Поосторожней насчет олигарха. Он знает гораздо больше нас.

Тогда она повернулась и взглянула на него. И веско ответила:

— У меня нет оснований относиться к вашему олигарху с уважением. В отличие от олигархии жирная смерть все же допускает милосердие. От болезни умирают в основном старики и дети: большинство взрослых выживает — больше половины. Их тела меняются необходимым образом, как это произошло с нами.

Она в шутку ткнула его в живот еще мокрым пальцем.

— Наши новые, более коренастые тела суть необходимая дань уважения к природе, Лутерин.

— Но половина населения умрет... общество будет разрушено... Олигархия не допустит, чтобы такое случилось с Сиборналом. Олигарх примет необходимые меры...

Торес махнула рукой.

— В пору, когда гибнет урожай и всем угрожает голод, столь резкое уменьшение населения — скорее благо, чем бедствие. Зато те, кто выжил, — здоровые и сильные люди, они смогут жить и дальше. Жизнь все равно будет продолжаться.

Шокерандит рассмеялся.

— Через пень-колоду...

Торес внезапно нетерпеливо тряхнула головой.

— Нужно подняться на палубу и проверить, кто еще уцелел на корабле. Мне совсем не нравится эта тишина.

— Надеюсь, Эедап Мун Одим выжил, ведь он добрый человек.

— Я узнаю это только тогда, когда сама увижу.

Они поднялись с кровати и в тесноте каюты еще раз оглядели друг друга при скудном свете. Шокерандит потянулся поцеловать ее, но в последний миг Торес убрала губы. Молодые люди вышли в коридор.

То, что произошло, вспомнилось Лутерину чуть позже. Если не тогда, то позднее он понял, чем именно Торес Лахл так привлекала его. Она была желанна ему физически; но более всего — он это не сразу понял — его привлекала ее манера держаться независимо. И только когда по прошествии времени эту независимость постепенно разрушило течение жизни, они пришли к настоящему пониманию.

Но истинное понимание происходящего не могло прийти к Шокерандиту сейчас — только не сейчас, когда его взгляд на мир основывался на прежнем знании мира, психической незащищенности, эмоциональной незрелости, которые в будущем жизнь должна была разрушить и изменить. Между ним и зрелостью еще стояла невинность.

Шокерандит шел первым. Прежде чем подняться на палубу, им предстояло миновать трюм, в котором размещалось многочисленное семейство Одима. Остановившись перед дверью трюма, Лутерин прислушался и различил внутри тихое движение. В каютах по обе стороны коридора стояла полная тишина. Шокерандит попробовал открыть дверь трюма; та была заперта изнутри, и им с Торес никто не ответил.

Когда они поднялись на палубу, он впереди, Торес Лахл следом, три совершено нагих человека в страхе кинулись от них наутек. Эти трое бросили под бизань-мачтой объеденный труп женщины. У трупа были частично оторваны руки и ноги. Торес Лахл подошла взглянуть на мертвую.

— Выбросим ее за борт, — предложил Шокерандит.

— Нет. Она все равно мертва. Оставим ее здесь. Этим нужна еда, чтобы жить.

Они обратили внимание на то, что происходит с кораблем. «Новый сезон», как подсказали им их чувства, больше не двигался. Океанское течение медленно увлекло его к берегу и он сел на мель. Корабль стоял, упершись носом в песчаный язык, отходивший от берега.

К корме судна прибилось несколько мелких айсбергов. Спрыгнуть с носа и пешком добраться до берега, даже не замочив ног, не составляло особого труда. У основания этой длинной песчаной косы, загораживая берег от морских приливов словно стражи, стояли две большие скалы, одна из них высотой, с мачту корабля. В древности скалы наверняка выбросило взрывом из жерла вулкана, хотя нигде на берегу не было никаких признаков вулканических гор. Виднелась лишь гряда низких скалистых утесов, стоящих столь скученно и тесно, что их можно было принять за разрушенную огнем из пушек стену, а за утесами начинались пустоши горчичного цвета, откуда дул незатихающий ледяной ветер, от которого из глаз у наблюдателей катились слезы.

Сморгнув влагу, Шокерандит снова внимательно взглянул на скалу. Он был уверен, что заметил там движение. На мгновение там мелькнула пара фагоров: они уходили прочь от берега, время от времени бросая на корабль внимательные взгляды. Вскоре стало ясно, что пара фагоров направляется навстречу четверым своим собратьям, которые появились на вершине дюны, волоча за собой тушу какого-то животного. Затем из-за скал появились и другие фагоры, большим числом.

Этим утром первая группа анципиталов встретилась с другой, более крупной, которую составляли беглые рабы и четыре фагора, служившие прежде в армии олигарха в качестве вьючных животных. Теперь в отряде было всего тридцать шесть особей. Двурогие развели костер во впадине на подветренной стороне скалы и намеревались зажарить свою добычу, недавно забитую копьями отрядом охотников.

Торес Лахл взволнованно взглянула на Шокерандита.

— Они могут напасть на нас?

— У двурогих врожденная водобоязнь, но они могут легко пройти по песчаной косе и забраться на борт. Нужно побыстрее разыскать кого-нибудь из команды и снять корабль с мели.

— Мы первые заболели жирной смертью, остальные, возможно, еще не поправились.

— Тогда давай найдем какое-нибудь оружие, чтобы защитить корабль.

Они обыскали судно, и то, что они обнаружили, ужаснуло их. Корабль походил на бойню. От чумы не было спасения. Те, кто заперся в каютах поодиночке, почти все умерли от истощения. Те, кто заперся в каютах по двое-трое, убивали первого, кто проявлял признаки заболевания. Все животные на борту были убиты и съедены подчистую, по крайней мере никаких останков не удалось отыскать. В большом трюме, где укрылось семейство Одима, каннибализм торжествовал победу. Из двадцати трех членов семейства восемнадцать человек умерли или были убиты, в основном своими же родственниками. Из пятерых уцелевших троих еще терзало безумие болезни; они обратились в бегство, когда их окликнули. Две молодые женщины были уже в состоянии говорить; их тела претерпели полное превращение. Торес Лахл и Шокерандит осторожно осмотрели трюм и укрылись в кладовой — той, где переболели сами.

В кубрике засовы были задвинуты изнутри. Из-за дверей доносились животные звуки и безумное пение, один и тот же бесконечно повторяемый куплет.

Он увидел голой деву свою,

Все, о чем он мечтал...

Все, о чем он мечтал...

В носовом камбузе они нашли тела Беси Бесамитикахл и старой няни. Беси смотрела прямо перед собой широко открытыми глазами, на ее лице застыло удивление. Обе были мертвы.

В обширной носовой кладовой они разыскали несколько больших крепких ящиков, нетронутых за время бедствия, обрушившегося на корабль.

— Отлично, это наверняка ружья! — воскликнул Шокерандит. Он открыл один из ящиков и под тонкой оберточной бумагой обнаружил целый обеденный сервиз, аккуратно и любовно упакованный, посуду из фарфора высочайшего класса, расписанного милыми сердцу картинами из лесной и крестьянской жизни. В других ящиках тоже был фарфор, лучший из того, что доводилось экспортировать Одиму. Это были подарки, которые Одим вез брату в Шивенинк.

— Этим фагоров не отпугнешь, — с усмешкой сказала Торес Лахл.

— Должно же быть где-то оружие.

Пока они бродили по залитому кровью кораблю, время, казалось, остановилось. Поскольку стояло малое лето, Беталикс заходил ненадолго. Фреир лишь едва поднимался над горизонтом, словно уже лишился сил. Холодный ветер дул не переставая. Один раз с дыханием ветра прилетел какой-то звук, напоминающий грохот далекой грозы.

После грозы повисла гнетущая тишина, которую нарушали только приглушенный плеск волн да время от времени скрип и стук айсбергов о деревянные борта судна. Потом раскат грома повторился, на этот раз ближе и отчетливее. Шокерандит и Торес Лахл с удивлением переглянулись, не в состоянии представить происхождение такого звука. Но фагоры все поняли без размышлений. У них звук продвижения стада фламбергов не вызывал никаких сомнений.

Миллионные стада фламбергов жили у границы ледяных шапок. Огромные массы животных наводняли приполярные регионы. Из всех стран Сиборнала Лорай предлагал самые обширные территории, как нельзя лучше подходящие для фламбергов, с огромными лесами с крепкими деревьями, с бесконечной чередой холмов и озерных долин. В отличие от лойсей фламберги были полуплотоядными и отдавали предпочтение грызунам и птицам, каких удавалось поймать. Но основную часть пропитания фламбергов составляли лишайники, грибы и трава, а также древесная кора. Кроме того, фламберги поедали известную оригинальную разновидность мха, который примитивные племена, населяющие Лорай, называли фламберговым мхом. Во мху содержалось особое вещество, фермент на основе жирной кислоты, защищающий клеточные мембраны животных от губительного воздействия холода, благодаря чему клетки могли эффективно функционировать даже в самые лютые морозы.

Сейчас к берегу приближалось стадо, насчитывающее не менее двух миллионов голов, но в Лорае встречались и гораздо более многочисленные. Стадо только что выбралось из леса и теперь мчалось почти параллельно берегу океана. От топота бесчисленных копыт дрожала земля.

Фагоры на берегу начали проявлять признаки беспокойства. Они бросили костер и жарящееся мясо на произвол судьбы. Двурогие расхаживали взад и вперед по берегу, встревоженно вглядываясь в горизонт, совершенно как люди в минуты нерешительности.

Перед фагорами открывались две возможности для спасения. Они могли взобраться на скалы, возвышающиеся над ними, словно дома, или же напасть на корабль и захватить его. И в том и в другом случае угроза быть растоптанными копытами их бесчисленных предков исчезала.

Наконец появились передовые отряды фламбергов, первые бегуны. Над головами и телами животных во множестве кружили москиты, норовящие насосаться крови из незащищенных носов фламбергов. Москиты к тому же были конкурентами другого насекомого, мухи величиной с королевскую осу. Эти мухи пулей проносились в сотрясающемся воздухе. Одна из мух метнулась к остолбеневшим фагорам и ловко уселась у одного из них между глаз. Муха была желто-полосатая.

Группа анципиталов впала в совершенно не свойственную им панику и принялась бегать вдоль берега. Двурогий, которому на морду уселась муха, бросился прямо на скалу. Ударом ему удалось раздавить муху, но и сам он упал без движения, оглушенный.

Наконец группа фагоров успокоилась и собралась, чтобы обсудить план дальнейших действий. Новоприбывшие принесли с собой тотемные знаки, эмблемы на шестах, останки своих предков в привязи. Эти ссохшиеся воспоминания о прошлом, изъеденные молью прапрапрасталлуны хотя уже почти полностью превратились в кератин, все еще какой-то своей частью находились в текущем бытии. Благодаря этому в определенные моменты эти угасающие существа еще способны были сфокусировать взгляд на творящемся в реальном мире. Их родичи попали в беду и растерялись. Предки вступили с ними в общение. Начались переговоры между живущими и немощными останками в привязи.

Дух вышел из состояния совершенной прострации. Дух был размером не более кролика. Фагор, чьи предки висели на шестах, неуверенно проговорил:

— О драгоценный предок, сегодня уже соединившийся с землей, ты зришь нас здесь в великой опасности на краю сухого мира. Звери-которыми-мы-были несутся на нас толпой и могут растоптать. Укрепи наши руки, направь нас от опасности.

Кератиновые предки передали по привязи изображение, хорошо знакомое всем фагорам; картинка быстро пронеслась от предка к предку: изображение приполярного региона со льдами, холодными болотами, мрачными лесами, где деревья могли вынести любой мороз, с животной жизнью, кишащей даже здесь, в соседних с льдами полярных шапок областях. Теперь, когда Беталикс остался править в небе почти единолично, полярные шапки разрослись. Изображение тысяч живых существ, ютящихся в пещерах и ищущих помощи и содружества у своего бездумного товарища, огня. Жалкие другие, используемые в качестве скота. Ужасающие картины пришествия Фреира, спускающегося темным пятном по воздушным октавам, огромным паучьим силуэтом, цепенящим рассудок. Уход прекрасного Т\'Сенн-Хрр, так чудесно мерцающего серебром в темно-синих небесах. Другие постепенно оказываются сынами Фреира, убежавшими прочь и унесшими на своих плечах бездумный дух огня. Много, очень много анципиталов погибло — от наводнений, от жары, в сражениях с обезьяноподобными сынами Фреира.

— Идите вперед быстро и помните, кто ваш враг. Укройтесь в безопасности на борту деревянной вещи, что качается на волнах мира утопленников, убейте там сынов Фреира. Там вы будете в безопасности, до тех пор пока Звери-которыми-мы-были не пройдут мимо. Будьте отважными. Будьте великими. Держите рога высоко!

Слабый голос растворился в грохоте приближающихся копыт. Фагоры поблагодарили великого прапрапрасталлуна низким горловым ворчанием.

Они послушаются советов предка. Фагорам было безразлично, кому принадлежал этот голос, призраку предка или их собственному сознанию. Время и место никак не были связаны в их головах, мыслящих лишь смутными понятиями привязи.

Двурогие начали приближаться к севшему на мель кораблю.

Для них это была вещь совершенно чужеродная. Море олицетворяло ужас анципиталов. Вода проглатывала и уничтожала их род. Корабль выделялся на угасающем оранжевом пламени Фреира, уже наполовину соскользнувшего за горизонт, уже готового сдаться и окончательно нырнуть в убийственное море.

Фагоры покрепче сжали копья и неуверенно двинулись к «Новому сезону».

Песок скрипел под их ногами. Время от времени подвижные уши фагоров разворачивались назад, в сторону несущегося к ним стада фламбергов.

По одну сторону косы скопились мелкие айсберги не выше рогов рунта, бредущего рядом со своей гиллотой. У борта судна тоже сгрудились айсберги; некоторые, словно управляемые неведомой волей, выписывали в море неподалеку от корабля странные фигуры, представляясь в сумеречном свете смутными призраками, отражаясь в воде, словно тени предков в привязи фагоров.

Постепенно коса сужалась, поэтому анципиталам приходилось идти гуськом. Наконец цепочку анципиталов возглавили двое сталлунов. Перед ними высился пустынный корабль.

Неожиданно под ногами передних фагоров что-то треснуло и рассыпалось осколками. Фагоры остановились, но задние толкнули их вперед. Снова что-то захрустело под их ногами, затрещало и рассыпалось. Глянув вниз, они увидели осколки чего-то белого, и это белое простиралось от них до самого борта корабля.

— Впереди лед, и он трескается, — сообщили передние фагоры задним, используя постоянное продолженное «родного» анципиталов. — Возвращаемся, или все проваливаемся в мир утопленников.

— Но мы должны убить сынов Фреира, как велено. Идти вперед.

— Мы не можем, мир утопленников защищает сынов Фреира.

— Тогда возвращаемся. Держим рога высоко.

Спрятавшись под бортом «Нового сезона» Лутерин Шокерандит и Торес Лахл проследили за тем, как их недруги повернули к берегу и укрылись под скалой.

— Они еще могут вернуться. Нужно снять корабль с мели как можно скорее, — сказал Шокерандит. — Давай посмотрим, сколько человек из команды выжило.

— Прежде чем мы отплывем от берега, нужно убить одного или двух фламбергов, если они окажутся неподалеку. Иначе всем нам придется голодать.

Они с тревогой переглянулись. Одинаковая мысль мелькнула в их головах: на борту они находятся с командой мертвецов или в лучшем случае помешанных.

Встав спиной к мачте, они принялись громко сзывать всех на палубу, оглашая своим криком просторы вод и суши. Через некоторое время раздался чей-то ответный крик. Тогда они закричали, чтобы человек поднимался наверх.

Из кормового отсека, шатаясь, появился мужчина. Он тоже претерпел метаморфозы и имел типичный вид пережившего жирную смерть, фигуру-бочонок. Его одежда стала ему мала и лопалась, некогда худое лицо стало широким и казалось забавно растянутым. Они с трудом узнали в этом человеке Харбина Фашналгида.

— Рад, что ты жив, — сказал Шокерандит.

Изменившийся Фашналгид предостерегающе поднял руку и тяжело уселся на палубу.

— Не подходите ко мне, — сказал он. И прикрыл лицо руками.

— Если ты уже оправился, то нам нужна помощь, мы снова хотим выйти в море, — сказал Шокерандит.

Фашналгид рассмеялся, не поднимая глаз. Шокерандит заметил, что на руках и одежде капитана запеклась кровь.

— Оставь его в покое, ему нужно прийти в себя, — проговорила Торес Лахл.

Фашналгид издал хриплый смешок и взглянул на них:

— Как можно после этого прийти в себя! Как возможно! — закричал он. — И зачем мне приходить в себя... Последние несколько дней я ел сырое мясо аранга — а для того, чтобы получить это мясо, я убил человека... Я съел все — с потрохами... А потом нашел Беси Бесамитикахл, она мертва. Беси, моя дорогая, доверчивая девочка... Зачем мне приходить в себя? Я хочу умереть.

— Ты скоро поправишься, — сказала Торес Лахл. — А ее ты едва знал.

— Мне очень жаль Беси, — подал голос Шокерандит. — Но нужно снять корабль с мели.

Фашналгид ожег их взглядом.

— В этом вы все — сразу уступаете обстоятельствам, проклятые слабаки! Вам все равно, что случилось, вы делаете то, что должны. По мне, пусть этот корабль сгниет, плевать.

— Ты пьян, Харбин.

Шокерандит чувствовал моральное превосходство над этой жалкой фигурой.

— Беси умерла. Мне теперь все равно.

Фашналгид лег на палубу.

Торес Лахл повернулась к Шокерандиту. Они двинулись прочь.

Взяв пожарные топоры, они взломали дверь каюты и спустились вниз.

Когда Шокерандит оказался в коридоре, на него бросился нагой мужчина. Человек схватил Шокерандита за горло и повалил на колени. Нападающий — родственник Одима — больше походил на обезумевшее животное, чем на человека. Он вцепился скрюченными пальцами в Шокерандита без явной попытки одолеть его. Шокерандит ударил человека кулаком в лицо, потом оторвал от себя его руки и сильно толкнул. Безумец упал на спину, Шокерандит пнул его в живот, уперся ему коленом в грудь и придавил к палубе.

— Что теперь с ним делать? Бросим его фагорам?

— Свяжем и оставим в каюте.

— Не стоит рисковать.

Шокерандит подобрал с пола тяжелый нож и, размахнувшись, ударил распростертого мужчину рукояткой по голове. Тот мигом обмяк.

Потом они направились на корму, к каюте капитана. Каюта была заперта, но под их дружными ударами замок сломался, и они ворвались внутрь. И оказались в довольно просторном помещении, хорошо обставленном, с иллюминаторами, из которых открывался вид на море.

Но тут же отпрянули обратно к дверям. На полу спиной к иллюминаторам сидел человек с нацеленным на них старинным мушкетом с дулом-раструбом в руках.

— Не стреляйте! — поспешно проговорил Шокерандит. — Мы не причиним вам вреда.

Мужчина поднялся на ноги. И опустил оружие.

— Я чуть не пристрелил вас — решил, что вы тронутые.

Фигура человека была непривычно плотной и коренастой. Он наверняка уже пережил жирную смерть. Они узнали капитана. Несколько корабельных офицеров лежали на полу со связанными руками. Их рты были заткнуты тряпками.

— Нам тут пришлось повеселиться, — объяснил капитан. — Но мы отлично провели время. По счастью, я был первым, кто пришел в себя, и мы потеряли только одного товарища — для употребления в пищу, скажем так, извините за выражение. Еще несколько часов, и все эти офицеры поправятся окончательно.

— Значит, сейчас вы можете оставить их и помочь нам осмотреть корабль, — резко проговорил Шокерандит. — Мы сели на мель, а на берегу фагоры, которые вот-вот нападут на нас.

— А как дела у хозяина, Эедапа Мун Одима? — спросил капитан, выходя вместе с ними из каюты с ружьем в руках.

— Одима мы пока не видели.

Они нашли его позже. Одим заперся в каюте с запасом воды, сушеной рыбы и корабельных сухарей, как только почувствовал первое приближение болезни. Он тоже претерпел метаморфозу. Теперь он стал на несколько дюймов ниже ростом, но его тело осталось таким же стройным, как прежде. Характерная выправка исчезла. Теперь Одим был одет в просторную, не по размеру, моряцкую одежду. Мигая, он вышел на палубу, словно медведь, пробудившийся от зимней спячки.

Когда они окликнули его, он быстро оглянулся и нахмурился. Шокерандит медленно и осторожно подошел, отлично понимая, что наверняка уже видел всех, кто пережил на борту корабля жирную смерть. Он назвал Одиму свое имя.

Не обращая на Шокерандита внимания, Одим подошел к борту и перегнулся через поручни. Когда он заговорил, его голос дрожал от гнева:

— Только взгляните на это варварство! Какой-то прохвост выбросил за борт мои лучшие тарелки. Это просто кошмар, такое расточительство. То, что на корабле вспыхнула болезнь, не может служить оправданием... Кто это сделал? Я требую ответа. Этот негодяй не поплывет со мной дальше.

— Ну... — подала было голос Торес Лахл.

— Э-э-э... — протянул Шокерандит. Потом собрался с духом и сказал:

— Сударь, признаюсь, что это я. На нас напали фагоры, и мы были вынуждены поступить так.

Шокерандит указал на фагоров, которых и сейчас можно было видеть на пригорке.

— В фагоров нужно стрелять, а не бросать в них тарелки, сумасшедший, — рассерженно проговорил Одим. Он уже обуздал свой гнев. — Вы впали в безумие — это ваше оправдание?

— На этом корабле не было оружия, чтобы защищаться. Мы увидели, что фагоры собираются напасть — а они бы повторили попытки, если бы оказались в безвыходном положении, и я намеренно сбросил ящик с этими тарелками за борт, чтобы закрыть песок внизу. Как я и рассчитывал, мохнатые поверили, что ступили на тонкий лед, и поспешно отошли назад. Мне очень жаль, что ваш фарфор пропал, но зато мы спасли корабль.

Одим ничего не ответил. Он оглянулся на палубу, куда-то на мачту. Потом достал из кармана небольшую черную записную книжку и изучил ее.

— В Шивенинке этот сервиз можно было бы продать за тысячу сибов, — сказал он негромко, быстро взглянув на присутствующих.

— Зато мы спасли весь остальной фарфор на корабле, — сказала Торес Лахл. — Все остальные ваши ящики невредимы. Как ваша семья?

Что-то бормоча себе под нос, Одим делал в блокноте пометки карандашом.

— А может быть, и дороже... Что ж, спасибо, спасибо... Хотелось бы знать, когда такой тонкий фарфор снова смогут производить? Быть может, не раньше весны следующего Великого Года, только через несколько веков, в будущем. Почему никто из вас об этом не задумался?