— Кому это могло повредить? Неужели я должна была ссориться с бедным стариком? Легче было самой наполовину верить.

— Да, да, — сообразил он, — Должно быть, старик как-нибудь обошел вас своей вкрадчивой болтовней. Вы — добрая.

Руки ее нервно зашевелились в темноте.

— И это могло быть правдой. Да так оно и есть. Это сбылось. Вот оно. Вот то «завтра», какого мы ждали.

Она перевела дыхание, а он добродушно сказал:

— Да, а дверь заперта. Я бы не обратил внимания, если бы… И вы думаете, можно заставить его признать меня?.. А?.. Что?.. Вы могли бы это сделать? Через неделю, вы говорите? Гм… может, и так. Но неужели вы думаете — я выдержу неделю в этой дыре? Ну нет! Мне подавай тяжелую работу, а не то шум и суету или побольше простора, какого у нас, в Англии, не сыщешь. Правда, я уже был однажды в этом городке и прожил здесь больше недели. Старик помещал тогда объявления обо мне в газете, а один мой приятель решил выудить у него пару соверенов и послал ему письмо, написал там всякую ерунду. Однако ничего из этой проделки не вышло. Нам пришлось уносить отсюда ноги. А теперь другой мой приятель ждет меня в Лондоне, и, кроме того…

Бэсси Карвил прерывисто дышала.

— А не постучать ли мне в дверь? — спросил он.

— Попробуйте, — отозвалась она.

Скрипнула калитка перед коттеджем капитана Хэгберда, тень его сына скользнула, остановилась и словно засмеялась глухим смехом, похожим на смех отца, но только ласковым и мягким; этот смех зазвенел в сердце женщины.

— А он не буянит, а? Мне бы не хотелось с ним сцепиться. Ребята всегда мне говорили, что я сам не знаю своей силы.

— Он самый безобидный человек на свете, перебила она.

— Вы бы этого не сказали, если бы видели, как он гнался за мной по лестнице, держа в руке кожаный ремень, — возразил он. — Я шестнадцать лет об этом помню.

И ее кинуло в жар, когда она снова услыхала его мягкий приглушенный смех. Он постучался в дверь, и сердце у нее упало.

— Эй, отец! Впустите меня. Я — Гарри. Вернулся домой на один день раньше.

Одно из окон в верхнем этаже распахнулось.

— Зубоскал, явившийся с какими-то сведениями, — раздался в темноте голос старого Хэгберда, — Не связывайтесь с ним. Это испортит все дело.

Она слышала, как Гарри Хэгберд крикнул: «Здорово, папа», потом что-то звякнуло. Окно захлопнулось, и он снова очутился перед ней.

— Совсем как в старые времена. Едва не заколотил меня до смерти, когда я хотел уйти из дому. Теперь я вернулся, а он, чтобы прогнать меня, швыряет мне в голову проклятый заступ. Мне задело плечо.

Она содрогнулась.

— Мне было бы все равно, — начал он, — но дело в том, что я истратил на билет последние шиллинги, а на последние два пенса побрился — из уважения к старику.

— А вы действительно Гарри Хэгберд? — торопливо спросила она, — Вы это можете доказать?

— Могу ли доказать? А кто другой может доказать? — весело подхватил он. — Каких вам нужно доказательств? И что я должен доказывать? Нет такого уголка на свете, кроме, быть может, Англии, где бы не нашлось какого-нибудь мужчины, а еще лучше — женщины, которая помнит меня, как Гарри Хэгберда. Я больше похож на Гарри Хэгберда, чем кто бы то ни было. Могу вам доказать в одну минуту, если вы мне позволите войти в вашу калитку.

— Входите, — сказала она.

Он вошел в палисадник Карвилей. Его высокая тень двигалась, слегка раскачиваясь. Она повернулась спиной к окну и ждала, следя за приближающейся тенью, единственным материальным элементом которой были ее шаги. Свет падал на сдвинутую набекрень шляпу, на плечо, которое, казалось, рассекало тьму, на его ноги. Он подошел и остановился, повернувшись лицом к освещенному окну гостиной за ее спиной; он оглядывался по сторонам, тихонько посмеиваясь.

— Вы только на минутку представьте себе, что у меня отцовская борода… Ну как? Говорите. Я еще мальчишкой был вылитый его портрет.

— Правда, — прошептала она.

— Вот как обстоят дела. Он всегда был домоседом. Помню, он раскисал за три дня до того, как ему нужно было уехать из дому — в Саут Шилдс за углем. У него был постоянный контракт с газовым заводом. Можно было, подумать, что он отплывал на китобойном судне на три года с хвостиком. Ха-ха! Ничуть не бывало. Всего десять дней в плавании. «Мерцание морей» было красивым судном. Славное имя, правда? Оно принадлежало дяде моей матери…

Он запнулся и, понизив голос, спросил:

— Он никогда не говорил вам, отчего умерла мать?

— Говорил, — с горечью сказала Бэсси. — От нетерпения.

Он помолчал, потом заговорил отрывисто:

— Они слишком уж боялись, что из меня не выйдет толку, и прямо-таки выжили меня из дому. Мать пилила меня за лень, а старик заявил, что скорее вышибет из меня дух, чем отпустит в море. Ну что ж, похоже было на то! Вот я и ушел. Иногда мне кажется, что я у них родился по ошибке, — в такой же кроличьей клетке, как эти две…

— А где же вам следовало родиться? — вызывающе перебила его Бэсси Карвил.

— На просторе, на морском берегу, в ветреную ночь, — ответил он, не задумываясь; потом прибавил медленно: — Они оба были чудаки, ей-богу! А старик так и не расставался со своей дурью? Швырнул проклятый лом… Слушайте! Что это за рев? «Бэсси, Бэсси!» Это у вас в доме?

— Меня зовут, — равнодушно сказала она.

Он отступил в сторону, выйдя из полосы света.

— Ваш муж? — осведомился он тоном человека, привычного к тайным свиданиям. — Недурной голос! Может перекричать шторм.

— Нет, это мой отец. Я не замужем.

— Вы — хорошенькая девушка, милая мисс Бэсси, — сказал он тотчас же.

Она отвернулась.

— Ох, в чем дело? Кто его там режет?

— Он хочет чаю.

Она стояла перед ним, сжимая руки, неподвижная, высокая, отвернувшись в сторону.

— Не пойти ли вам к нему? — предложил он, вглядываясь в ее шею, — кусочек ослепительно-белой кожи и мягкую тень над темной линией плеч: ее шаль сползла к локтям. — Скоро весь город сюда сбежится. Я подожду здесь немножко.

Ее шаль упала на землю; пока он поднимал ее, девушка скрылась. Он перебросил шаль через руку и, подойдя к окну, увидел лампу без абажура, чудовищно толстого человека в кресле, разинутый огромный рот на широком плоском лице, в ореоле взъерошенных волос; увидел голову и бюст мисс Бэсси. Рев прекратился; в окне спустили штору. Он задумался над своим нелепым положением. Отец помешан; в дом не войдешь; нет денег на обратный путь, а голодный приятель в Лондоне подумает, что он удрал. «Ах, черт!» — пробормотал он. Конечно, он мог выломать дверь, но, быть может, его без всяких разговоров засадят за решетку. Беда, правда, невелика, но он смертельно боялся попасть под замок, даже по ошибке. При одной мысли об этом он весь похолодел. Он топтался на мокрой траве.

— Вы кто? Моряк? — спросил взволнованный голос.

Она вышла, похожая на тень, привлеченная другой дерзкой тенью, поджидающей у стены ее дома.

— Все что хотите. И как моряк — не осрамлюсь. На этот раз вернулся на родину моряком.

— Откуда вы? — спросила она.

— Прямо с веселой попойки, — сказал он, — Приехал с лондонским поездом, понимаете? Ух! Терпеть не могу сидеть взаперти в поезде. В доме все-таки лучше.

— А… — протянула она. — Это хорошо.

— Потому что в доме вы всегда можете распахнуть проклятую дверь и уйти куда глаза глядят.

— И не вернуться?

— Не раньше, чем через шестнадцать лет, — засмеялся он. — В кроличью клетку, где тебя встречают заступом…

— Корабль не так уж велик, — поддразнила она.

— Да, но море-то велико!

Она опустила голову и, казалось, уши ее раскрылись для гласа вселенной: она услышала за дамбой шум набегающих валов вчерашней бури; монотонно и торжественно разбивались они о берег, словно вся земля превратилась в гудящий колокол.

— А потом корабль — это корабль. Вы его любите и покидаете. Плавание — это не женитьба.

Он беспечно повторил поговорку моряков.

— Не женитьба, — прошептала она.

— Я никогда не назывался чужим именем и еще ни разу не лгал женщине. Зачем лгать? «Бери меня или уходи», — говорю я. А если ты меня берешь, ну тогда…

Он прислонился к стене и стал тихонько напевать сквозь зубы.



О-хо-хо, Рио!
Прощай, моя красотка,
И весело живи!
Наш путь — на Рио Гранде.



— Песня кабестана,[12]- пояснил он.

Зубы у нее стучали.

— Вам холодно, — сказал он. — Вот я тут подобрал вашу покрышку (она почувствовала, как его руки обхватили ее, закутывая в шаль). Придерживайте концы на груди, — скомандовал он.

— Зачем вы сюда приехали? — спросила она, сдерживая дрожь.

— За пятью соверенами, — быстро ответил он, — Наша пирушка немножко затянулась, и нам пришлось туго.

— Вы пьянствовали? — спросила она.

— Три дня без передышки… Но вы не думайте, я этим делом не занимаюсь. Никто не заставит меня пить, если я сам не захочу. Я могу быть твердым, как кремень. Сегодня утром приятель читает газету и говорит мне: «Поезжай, Гарри: любящий родитель. Это — верные пять соверенов». Вот мы и наскребли на билет. Чертовски глупая история!

— Боюсь, что у вас недоброе сердце, — прошептала она.

— Почему вы так думаете? Что я убежал из дома? Да ведь он хотел сделать из меня клерка — для собственного удовольствия. Хозяин в своем доме. А бедная мать его подстрекала — для моего же блага, должно быть. Вот я и ушел. Нет, знаете ли, в тот день, как я удрал, я весь был в синяках от его великой любви ко мне. Да, он всегда был чудаком! А теперь этот заступ… Думаете, он свихнулся?.. Не очень-то. Это как раз похоже на моего папашу. Он хочет удержать меня здесь, чтобы ему было кем помыкать… Все-таки нам с приятелем пришлось туго. А что ему стоит дать пять соверенов — один раз за шестнадцать лет?

— Ох, мне так обидно за вас! А вам никогда не хотелось вернуться домой?

— Чтобы стать клерком и гнить здесь или в какой-нибудь дыре вроде этой? — презрительно воскликнул он, — Да если бы старик засадил меня теперь в дом, я бы разметал все стены — или умер там на третий день.

— А где же вы надеетесь умереть?

— Где-нибудь в кустах, а не то на море или на вершине горы — для разнообразия. Дома? Да весь мир мне дом! Но думаю, что в один прекрасный день помру в больнице. Ну так что ж! Не все ли равно, где умирать, если я пожил на свете? А я был всем, чем вам угодно, только не портным и не солдатом. Я был пограничником, я стриг овец, таскал на спине свой узел, я гарпуном убил кита… Я оснащал суда, искал золото, сдирал кожу с быков. Я отказался от таких денег, каких старик за всю жизнь не наскребет. Ха-ха!

Он ошеломлял ее. Она взяла себя в руки и с трудом выговорила:

— Пора отдохнуть теперь.

Он выпрямился, отделился от стены и сурово сказал:

— Пора идти.

Но он не двинулся с места. Он снова прислонился к стене и задумчиво стал напевать чужеземную песенку.

Она почувствовала, что ей хочется плакать.

— Это тоже одна из ваших ужасных песен, — сказала она.

— Слыхал ее в Мексике, в Соноре. — Он говорил развязно. — Это песня гамбучино. Вы не знаете? Песня беспокойных людей. Ничто, не может удержать их на одном месте, даже женщина не может. Прежде вы могли встретить их у границы золотой страны, там, на севере, за Рио Джила. Я был там. Один инженер в Мазатлане взял меня с собой, чтобы я присматривал за повозками. Моряк всегда сподручный парень в таких делах. Эта страна — настоящая пустыня. В земле такие трещины, что дна не, видно, а горы — крутые скалы торчат вверх, как стены и церковные шпицы, только в сто раз больше. Долины завалены глыбами и черными камнями, не видно ни одной былинки. А солнце встает над этой страной такое красное, какого я никогда не видел, — кроваво — красное и злое. Там красиво.

— Вы не хотите туда вернуться? — запинаясь, спросила она.

Он усмехнулся.

— Нет. Это проклятая золотая страна. Иногда мне жутко было глядеть на нее. Но нас была большая партия людей, а ведь эти гамбучино путешествовали поодиночке. Они знали эту страну раньше, чем кто-нибудь о ней услыхал. У них был какой-то дар разыскивать золото, и на них тоже напала золотая лихорадка, но золото им как будто не очень было нужно. Бывало, найдут богатое местечко, а потом поворачиваются к нему спиной. Или покопают немножко, выкопают ровно столько, сколько требуется на попойку, и уходят, чтобы искать в другом месте. Они никогда надолго не оставались там, где были дома. Ни жены, ни детей, ни приятелей у них не было. Нельзя подружиться с гамбучино, слишком они беспокойные люди: сегодня здесь, а завтра уходят бог знает куда. О своих находках они никому не рассказывают, и не было еще ни одного богатого гамбучино. Не золото им было нужно, — им хотелось только бродить и разыскивать его в этой каменистой стране: она околдовала их и не давала покоя. И не родилась еще такая женщина, которая удержала бы гамбучино дольше, чем на неделю. Вот что говорится в песне: одна красивая девушка старалась удержать своего возлюбленного гамбучино, чтобы он приносил ей много золота. Не тут-то было! Он ушел, и больше она никогда его не видала.

— Что же с ней сталось? — прошептала Бэсси.

— В песне об этом не сказано. Всплакнула, должно быть. Вот что это были за парни: поцеловал — и ушел. Но им нужно было всегда что-то искать. Иногда мне кажется, что и я таков, как эти гамбучино.

— Значит, ни одна женщина не может вас удержать, — начала она твердо, но под конец голос ее дрогнул.

— Не дольше, чем на неделю, — пошутил он и весело засмеялся, играя на струнах ее сердца. — А ведь я их всех люблю. Все готов отдать за хорошую женщину. В какие переделки я из-за них попадал, и из каких переделок они меня выручали! Я их люблю с первого же взгляда. Я и в вас уже влюбился, мисс… вас зовут Бэс си, да?

Она слегка попятилась и нервно засмеялась.

— Вы даже лица моего еще не видели.

Он галантно наклонился к ней.

— Бледная немножко, некоторым это идет. Но у вас красивая фигура, мисс Бэсси.

Она вся трепетала. Никто еще не говорил ей таких слов.

Он переменил тон.

— А я порядком проголодался. Не завтракал сегодня. Не можете ли вы мне принести хлеба или…

Она уже ушла. Он только что хотел попросить ее впустить его в дом. Неважно. Можно и здесь. Чертовское положение! Что подумает его приятель?

— Я не милостыни у вас прошу, — шутливо сказал он; она протянула ему тарелку, и он взял кусок хлеба с маслом. — Я прошу по дружбе. Папаша богатый, вы сами знаете.

— Он морит себя голодом ради вас.

— А я голодал из-за его причуды, — сказал он, принимаясь за второй ломоть.

— Все, что у него есть, он бережет для вас, — возразила она.

— Да, чтобы я приехал сюда и засел на его деньгах, как жаба в норе. Благодарю вас! А что вы скажете о заступе, а? Он всегда по — чудному проявлял свою любовь.

— Я бы могла его уговорить, дайте мне неделю, — робко предложила она.

Он был слишком голоден, чтобы отвечать; покорно держа перед ним тарелку, она начала что-то шептать ему, быстро и задыхаясь. Он слушал удивленный, ел все медленнее и медленнее и наконец совсем перестал жевать.

— Так вот что он задумал! — презрительно сказал он, повышая голос; непроизвольным движением руки он выбил у нее тарелку и энергично выругался.

Она отшатнулась от него и оперлась рукой о стену.

— Нет! — бесновался он, — Он думает… Он надеется, что я ради его проклятых денег!.. Кому нужен его дом? Сумасшедший? Э, нет! Не думайте. Он знает, чего он хочет. Он хотел меня превратить в жалкого клерка, а теперь хочет сделать из меня ручного кролика в клетке. Из меня! Из меня!

Его сдержанный, злобный смех пугал ее теперь.

— Говорю вам… как вас?.. Бэсси… и мир-то для меня тесен, если мне захочется расставить локти, не говоря уж о проклятой кроличьей клетке. Жениться! Он хочет, чтобы я женился и остепенился! И уж наверняка приглядел невесту, черт бы меня побрал! А смею вас спросить, вам известна эта девица?

Рыдания без слез душили ее, она вся тряслась, но он был слишком взбешен, чтобы заметить ее отчаяние. Задребезжала оконная рама.

— Зубоскал, явившийся с какими-то сведениями! — раздался размеренный голос старого Хэгберда; он говорил поучительным тоном. А Бэсси показалось, что этот голос отравляет безумием ночь, шлет гибель на землю, — Теперь я знаю, что тут неладно, у здешних жителей, моя милая. Ну конечно! Раз здесь разгуливает этот сумасшедший парень. Не имейте с ним никакого дела, Бэсси. Вы слышите, Бэсси?..

Они стояли, как окаменевшие. Старик суетился и бормотал что-то у окна. Вдруг он пронзительно крикнул:

— Бэсси, я вас вижу! Я скажу Гарри!

Она сделала движение, словно хотела убежать, потом остановилась и прижала руки к вискам. Молодой Хэгберд — огромная темная тень — застыл, как человек, вылитый из бронзы. Над их головами безумная ночь хныкала и бранилась голосом старика:

— Прогоните его, моя милая. Это какой-то бродяга. А вам нужно жить своим домом. У этого парня нет никакого дома, он не похож на Гарри. Он не может быть Гарри. Гарри вернется завтра. Вы слышите? Еще один день, — лепетал он, все сильнее волнуясь. — Не бойтесь, Гарри на вас женится.

Его голос, пронзительный и безумный, вздымался над равномерным глубоким гулом прибоя, тяжело ударявшего о дамбу.

— Ему придется жениться. Я его заставлю, а не то… — он выкрикнул страшное проклятие. — Завтра же я лишу его последнего шиллинга и завещаю все вам! Я это сделаю… Вам! Пусть подыхает с голоду!

Окно захлопнулось.

Гарри перевел дух и шагнул в сторону Бэсси.

— Значит, вы — эта девушка, — сказал он, понизив голос.

Она не пошевельнулась; она стояла, отвернувшись от него, сжимая голову руками.

— Честное слово, — продолжал он, и невидимая улыбка заиграла на его губах, — я не прочь остаться…

Ее локти сильно дрожали.

— …на неделю, — закончил он, не делая паузы.

Она закрыла лицо руками.

Он подошел совсем близко и ласково завладел ее руками. Его дыхание коснулось ее уха.

— Я попал сейчас в переделку, и вы должны помочь мне выпутаться.

Он старался отвести ее руки от лица. Она сопротивлялась.

Тогда он отпустил ее и, отступив немного, спросил:

— Есть у вас деньги? Теперь я должен уйти.

Быстро, пристыженная, она кивнула головой, а он ждал, отвернувшись от нее, пока, вся дрожа, низко опустив голову, она старалась найти карман платья.

— Вот они! — шепнула она, — Ох, уходите! Ради бога, уходите! Если бы у меня было больше… больше… я бы отдала все, чтобы забыть, чтобы заставить вас забыть.

Он протянул руку.

— Не бойтесь! Ни одну из вас я не забыл. Иные давали мне кое-что и подороже денег… Но сейчас я — нищий, а вы, женщины, всегда меня выручали.

Раскачиваясь, он подошел к окну и в тусклом свете, проникающем сквозь штору, взглянул на монету, лежавшую на его ладони. Это было полсоверена. Он сунул монету в карман. Она стояла немного в стороне, с опущенной головой, словно раненая; руки ее бессильно повисли.

— Вы не можете купить меня, — сказал он, — и не можете выкупить себя.

Он плотно нахлобучил шапку, и через секунду она почувствовала его мощное объятие; ноги ее оторвались от земли, голова запрокинулась назад. Он властно, с молчаливой страстью покрывал поцелуями ее лицо, словно торопясь добраться до ее сердца. Он целовал ее бледные щеки, лоб, тяжелые веки, ее увядшие губы, а размеренные удары и вздохи надвигающегося прилива словно аккомпанировали его ласкам. Казалось, море, пробив дамбу, защищавшую город, прошло над ее головой. Волна схлынула. Она отшатнулась, прислонилась к стене, истощенная, как будто ее выбросило на сушу после бури и кораблекрушения.

Немного погодя она открыла глаза и, прислушиваясь к твердым неторопливым шагам, уносившим победителя, стала оправлять платье, все время глядя перед собой. Вдруг она метнулась к открытой калитке и выбежала на темную и безлюдную улицу.

— Остановитесь!.. — крикнула она. — Не уходите!..

Склонив голову, она прислушивалась и не могла сказать, были ли то удары волн, или его роковые шаги — шаги, безжалостно ударявшие по сердцу. Вскоре все звуки стали затихать, словно она медленно превращалась в камень. Это тревожное молчание вселило в нее страх — более острый, чем, страх смерти. Теряя силы, она послала последний призыв:

— Гарри!

Не слышно было даже замирающего отзвука шагов. Ничего. Далекий грохот прибоя, даже голос беспокойного моря, казалось, смолк. Все звуки замерли, замер и шепот жизни, словно она была одна, покинутая в той каменистой стране, о которой только что слышала, — там, где безумцы ищут золото и, найдя, презрительно его отбрасывают.

Капитан Хэгберд в своем темном доме держался настороже. Открылось окно, и в молчании каменистой страны раздался голос над ее головой, высоко в черном пространстве, — голос безумия, лжи и отчаяния, голос неугасимой надежды:

— Ушел он, этот зубоскал? Вы не слышите его шагов, моя милая?

Она залилась слезами.

— Нет! Нет! Нет! Я больше его не слышу! — всхлипывая, сказала она.

Он торжествующе захихикал там, наверху:

— Вы его спугнули. Славная девушка! Теперь все в порядке. Имейте терпение, моя милая. Только один день.

В другом доме старик Карвил сидел, царственно развалившись в кресле; круглая лампа горела на столе подле него. Вдруг он злобно заревел:

— Бэсси! Бэсси! Эй, Бэсси!

Она услыхала его наконец и, словно покоренная судьбой, молча поплелась назад, в свой душный маленький ад. Здесь не было ни величественного портала, ни страшной надписи у входа, осуждающей преступные надежды, — она не знала, в чем она согрешила.

А капитан Хэгберд там, наверху, довел себя до того, что начал шумно выражать свою радость.

— Закройте окно! Тише! — глотая слезы крикнула она ему с порога.

Он взбунтовался, испытывая в душе радость оттого, что он навсегда покончил с чем-то неладным. С криками этого старика, в которых, казалось, звучала бессмертная вера в грядущий день, ворвалось великое, исполненное надежд безумие мира, чтобы вселить ужас в ее сердце.

ТАЙНЫЙ СООБЩНИК

I

Направо протянулись ряды кольев для рыболовных сетей, напоминающие таинственную систему полузатонувших бамбуковых заграждений, вторгшуюся неведомо зачем в эти владения тропических рыб. Насколько охватывал глаз, нигде не видно было признаков человеческого жилья, и казалось — эти нелепые заграждения были навсегда покинуты каким-нибудь бродячим племенем рыболовов, ушедшим в другие моря.

Налево — из синей воды — вырастала группа бесплодных островков, похожих на развалины каменных стен, башен и блокгаузов, и самое море, раскинувшееся внизу, у моих ног, такое спокойное и неподвижное, казалось твердым. Даже полоса света от заходящего солнца горела ровно, без тех живых отсветов, какие бывают при едва заметной ряби. Повернув голову, чтобы бросить последний взгляд на буксирное судно, только что оставившее нас на якоре за мелководьем, я увидел прямую линию берега, слившегося с неподвижным морем — в какой-то совершенной и тесной близости — в одну ровную поверхность, наполовину коричневую, наполовину синюю, под необозримым куполом неба. Две маленькие группы деревьев, такие же маленькие, как островки на море, виднелись по обе стороны единственного прорыва в этом безупречном слиянии — устья реки Мейнам, только что оставленной нами в первой, подготовительной стадии нашего путешествия на родину. А дальше, в глубине, более темная величественная масса, — роща, окружающая великую Пакнамскую пагоду, — притягивала взор, уставший от бесплодного исследования однообразной дуги горизонта. Там и сям сверкание, словно исходящее от разбросанных кусков серебра, отмечало извилины великой реки, и на ближайшем повороте, как раз на границе мелководья, буксирное судно, уйдя за горизонт, скрылось из моих глаз; исчезли его корпус, труба и мачты, словно бесстрастная земля поглотила его без всякого трепета и без усилия. Я следил глазами за легким облаком дыма из его трубы, поднимавшимся над равниной, то здесь, то там прочерченной извивами реки. Но облако дыма все отдалялось и бледнело, пока я не потерял его наконец за митрообразным холмом великой пагоды. И тогда я остался один со своим кораблем, стоявшим на якоре у берегов Сиамского залива.

На пороге долгого плавания судно неподвижно застыло в окружающей нас необъятной тишине; тени его мачт в лучах заходящего солнца тянулись далеко на восток. Я был один на палубе. На судне — ни единого звука, а вокруг — ни жизни, ни движения; на воде ни одного каноэ, в воздухе ни одной птицы, ни одного облака на небе. В течение этой мертвой паузы в преддверии долгого пути мы, я и мое судно, казалось, измеряли свою приспособленность к длительному и тяжелому испытанию, к труду, какой предназначено было выполнить нам обоим там, где ни один взгляд людской нас не достигал, только небо и море были свидетелями и судьями.

Должно быть, какие-то отсветы в воздухе мешали зрению, потому что только в последнюю минуту перед заходом солнца я разглядел за горным хребтом самого большого, островка в группе островов нечто, нарушившее торжественность полного одиночества. Быстро нахлынула волна темноты, и тотчас, как всегда под тропиками, рой звезд высыпал над затененной землей, а я еще медлил на палубе, легко опустив руку на поручни моего корабля, как на плечо верного друга. Но под взглядами этих бесчисленных небесных светил сладость спокойного общения с судном была нарушена. И вот уже вторглись посторонние звуки — голоса, шаги на носу; стюард пробежал по верхней палубе — суетливый услужливый призрак; на юте настойчиво звенел колокольчик…

В освещенной кают-компании меня ждали два моих помощника. Мы сейчас же уселись за ужин. Передавая блюдо старшему помощнику, я сказал:

— Известно ли вам, что за островами стоит на якоре судно? После захода солнца я видел над горным хребтом его мачты.

Он поднял свое простоватое лицо, густо заросшее бакенбардами, и издал обычное свое восклицание:

— Помилуй бог, сэр! Что вы говорите!

Моего второго помощника, толстощекого молчаливого молодого человека, я считал не по летам серьезным, но тут, взглянув на него, я заметил, как дрогнули его губы. Я сейчас же опустил глаза. Мне не подобало поощрять зубоскальство на борту моего судна. Следует также отметить, что своих помощников я почти не знал. По некоторым причинам, касающимся лично меня, я был назначен принять командование всего две недели назад. И о своей команде я знал немного. Все эти люди работали вместе около полутора лет, и я был единственным незнакомцем на борту корабля. Упоминаю об этом обстоятельстве, так как оно имеет отношение к дальнейшим событиям. Но острее всего я чувствовал свое незнакомство с судном и, откровенно говоря, не был уверен в самом себе. Я был самым молодым человеком на борту, за исключением второго помощника, и впервые занимал ответственный пост. Пригодность остальных я принимал как данное; им следовало только выполнять свои обязанности, но я не был уверен, удастся ли мне осуществить тот идеал своего «я», какой каждый втайне перед собой рисует.

Тем временем старший помощник, вращая своими круглыми глазами и шевеля грозными бакенбардами, развивал длинную теорию о стоящем на якоре судне. Основная его черта — с величайшей серьезностью обсуждать мельчайшие события. Он отличался умом прилежным. По его словам, он «любил давать себе отчет» решительно во всем, что попадалось на его пути, вплоть до злополучного скорпиона, которого он нашел в своей каюте неделю назад. Причины и цель появления этого скорпиона, как он попал на борт и избрал именно его каюту, а не кладовую — темный чулан, соблазнительный для всякого скорпиона, и каким образом ухитрился утонуть в чернильнице на его письменном столе, — занимали его без конца. Значительно легче было дать себе отчет в судне, стоявшем за островами. Когда мы собрались встать из-за crojfa, он произнес свой приговор. Он не сомневался, что это судно недавно прибыло с родины. По всей вероятности, оно глубоко сидело в воде и могло пересечь мелководье только во время сильного прилива. Поэтому оно завернуло в эту естественную гавань, чтобы выждать здесь несколько дней, а не стоять на открытом рейде.

— Правильно, — неожиданно подтвердил второй помощник слегка хриплым голосом. — Оно сидит в воде на двадцать футов. Это «Сефора» из Ливерпуля, с грузом угля. Сто двадцать три дня из Кардифа.

Мы с удивлением посмотрели на него.

— Мне сказал шкипер с буксирного судна, когда он поднимался на борт за вашими письмами, сэр, — объяснил молодой человек, — Он предполагает послезавтра ввести его в устье реки.

Ошеломив нас таким образом своей осведомленностью, он выскользнул из кают-компании. Старший помощник с грустью заметил, что «не может дать себе отчета в причудах этого малого». Ему хотелось бы знать, почему тот не сообщил нам об этом сразу.

Он было собрался уходить, но я его задержал. Последние два дня судовая команда была перегружена работой, а прошлую ночь люди почти не спали. Мучительно сознавая, что я — чужой человек на судне — совершаю поступок не совсем обычный, я отдал ему распоряжение отправить всех людей спать, не назначая вахты. Я заявил, что сам останусь на палубе до часа ночи и затем передам вахту второму помощнику.

— В четыре он поставит на вахту кока и стюарда, — закончил я, — а потом вызовет вас. Конечно, при малейшем признаке ветра мы поднимем команду и немедленно снимемся с якоря.

Он скрыл свое удивление.

— Хорошо, сэр!

Выйдя из кают-компании, он просунул голову в каюту второго помощника, чтобы сообщить ему о моем неслыханном капризе взять на себя пятичасовую вахту. Я слышал, как тот недоверчиво переспросил: «Что такое? Сам капитан?» Опять послышался тихий шепот, и дверь закрылась. Через минуту я вышел на палубу.

Мое положение чужого человека на борту, лишавшее меня сна, вызвало это необычайное распоряжение; за ночные часы я хотел I ближе познакомиться с судном, о котором знал еще меньше, чем о его команде. Пока мы стояли у пристани, я даже не мог разглядеть его хорошенько; подобно всякому судну в порту, оно было (завалено ненужными вещами, наводнено береговыми жителями, не имеющими к нему никакого отношения. Теперь оно было вы-! мыто и готово к плаванию, и при свете звезд его главная палуба показалась мне очень красивой, — очень приятной и очень просторной сравнительно с его размерами. Я спустился с юта и стал ходить по шкафуту, рисуя себе предстоящее плавание через Малайский архипелаг по Индийскому океану и далее к Атлантике. Все фазы этого путешествия были мне знакомы — каждая мелочь, любая случайность, с какой сталкиваешься во время бури, — все, за исключением новой для меня ответственности командования. Но я ободрился, рассудив, что судно похоже на другие суда, люди на нем — как люди, а море вряд ли скрывает какой-нибудь сюрприз специально для моего поражения.

Придя к такому утешительному выводу, я вспомнил о сигаре и спустился за ней вниз. Там все было, тихо. На корме все спали глубоким сном. Я снова вышел на ют. В эту теплую тихую ночь мне легко и приятно было в моей пижаме; босиком, с тлеющей сигарой в зубах я прошел на нос судна, и здесь меня встретило то же глубокое молчание. Только проходя мимо двери бака, я услышал спокойный, безмятежный вздох кого-то из спящих там. И неожиданно, сравнив великий покой моря с непокоем земли, я порадовался тому, что избрал эту жизнь, чуждую искушений, лишенную волнующих проблем, одухотворенную красотой абсолютной честности и прямоты.

Фонарь на носу горел чистым неподвижным, словно символическим пламенем, доверчивым и ярким в таинственных тенях ночи. Проходя к корме по другой стороне судна, я заметил, что веревочный трап, спущенный, несомненно, для шкипера буксирного судна, приезжавшего за нашими письмами, не был втянут наверх, как полагалось. Я был раздосадован, так как исполнительность в мелочах — душа дисциплины. Потом я вспомнил, что сам освободил своих помощников от исполнения их обязанностей и этим распоряжением помешал назначить вахту и привести судно в порядок. Я задавал себе вопрос, благоразумно ли вмешиваться и нарушать установленную рутину, хотя бы с самыми благими намерениями. Один бог ведает, какой «отчет» дал себе волосатый помощник о моем поведении и что подумала вся команда об этом несоблюдении обычного порядка ее новым капитаном. Я был недоволен собой.

Совершенно машинально я протянул руку, чтобы убрать трап. Веревочный трап — вещь легкая, и втащить его нетрудно; я сильно дернул его, и в результате он должен был бы взлететь на борт, но, однако, он не взлетел, а я от резкого движения откинулся назад. Что за чертовщина?.. Я был так ошеломлен неподвижностью этого трапа, что с минуту стоял как вкопанный, стараясь, подобно своему глуповатому помощнику, дать себе отчет в этом явлении. В конце концов я, конечно, свесил голову за поручни.

Корабль отбрасывал темный пояс тени на стеклянную мерцаю щую поверхность моря, но я сразу разглядел что-то бледное и продолговатое, плавающее у самого трапа. Прежде чем у меня ус пела мелькнуть какая-нибудь догадка, слабая вспышка фосфоресцирующего света, исходившего, казалось, из обнаженного тела человека, сверкнула в спящей воде, как молчаливая обманчивая игра зарниц в ночном небе. И, ахнув, я увидел пару длинных ног и широкую синеватую спину, погруженную по самую шею в зеленое мертвенное сияние. Одна рука, высунутая из воды, цеплялась за нижнюю перекладину трапа. Человек был здесь, так сказать, полностью, не хватало только головы. Безголовый труп! Сигара выпала из моего разинутого рта, тихий всплеск и короткое шипение были ясно слышны в абсолютной тишине. И тут-то он поднял лицо — тусклый бледный овал в тени, отбрасываемый кораблем. Но даже и теперь я едва мог разглядеть контуры его черноволосой головы. Однако этого было достаточно, чтобы рассеялся леденящий страх, сдавивший мне сердце. И момент для праздных восклицаний миновал. Я только перегнулся возможно дальше через поручни, чтобы приблизиться к этому таинственному человеку за бортом.

Он висел, держась за трап, как отдыхающий пловец, и при каждом движении морские молнии загорались вокруг его тела. В воде он казался призрачной серебристой рыбой. И он молчал, как рыба. Он не делал попытки выбраться из воды. Было непостижимо, почему он не старается подняться на борт, и странно волновало подозрение, что, быть может, он этого и не хочет. И первые мои слова были вызваны именно этой волнующей неизвестностью.

— В чем дело? — спросил я своим обычным тоном, обращаясь к лицу, повернутому ко мне снизу.

— Судорога, — ответил он тихо и сейчас же прибавил с легким беспокойством: — Послушайте, не нужно никого звать.

— Я и не собирался, — сказал я.

— Вы один на палубе? — Да.

Почему-то мне показалось, что он собирается отпустить трап и уплыть прочь так же таинственно, как и появился. Но в данный момент это существо, поднявшееся как будто со дна моря, — а это была ближайшая земля от нашего судна, — пожелало только узнать, который час. Я сказал ему. Он спросил нерешительно:

— Должно быть, ваш капитан спит?

— Уверен, что нет, — сказал я.

Казалось, он боролся с собой. Мне послышался тихий горький шепот: «Что толку?..» Следующие слова он произнес с заметным усилием:

— Слушайте, старина… Не можете ли вы тихонько его вызвать?

Я решил, что наступил момент раскрыть свое инкогнито.

— Я — капитан.

На уровне воды послышалось тихое восклицание: «Ах, бог мой!» Фосфоресцирующие вспышки пробежали по замутившейся воде вдоль его тела. Вторая рука схватилась за трап.

— Моя фамилия — Легет.

Голос звучал спокойно и решительно. Приятный голос. Самообладание этого человека каким-то образом передалось и мне. Я заметил очень спокойно:

— Вы, должно быть, хороший пловец.

— Да. Я был в воде с девяти часов. Теперь передо мной стоит вопрос — отпустить ли мне этот трап и плыть до тех пор, пока не утону, выбившись из сил, или… подняться на борт.

Я чувствовал, это — не просто слова отчаяния. Нет, сильный человек решал серьезную, крайне важную для него проблему. Отсюда я мог бы заключить, что он молод; в самом деле, только молодость не боится стать лицом к лицу с подобным исходом. Но в тот момент я это чувствовал чисто интуитивно. Между нами двумя уже наладилось таинственное общение перед лицом молчаливого темного тропического моря. Я тоже был молод… достаточно молод для того, чтобы не делать никаких замечаний. Человек в воде стал неожиданно взбираться по трапу, а я поспешил отойти от перил, чтобы принести ему одежду.

Прежде чем войти в каюту, я остановился у последней ступеньки и прислушался. Из-за двери каюты старшего помощника доносилось слабое похрапывание. Дверь каюты второго помощника была открыта и закреплена на крюк; там царила абсолютная тишина. Он тоже был молод и мог спать мертвым сном. Оставался еще стюард, но можно было думать, что он не проснется, пока его не позовут. Я взял из своей каюты вторую пижаму и, вернувшись на палубу, увидел нагого человека из моря. Его тело слабо светилось в темноте. Он сидел на люке, упершись локтями в колени и опустив голову на руки. В одну секунду он надел на мокрое тело такую же серую полосатую пижаму, какая была на мне, и последовал за мной, как мой двойник, на корму. Мы оба шли молча, босиком.

— Что это значит? — спросил я заглушённым голосом, вынув из нактоуза зажженную лампу и подняв ее к его лицу.

— Скверное дело.

У него были довольно правильные черты лица, красивый рот, светлые глаза под несколько тяжелыми темными бровями, гладкий четырехугольный лоб, никакой растительности на щеках, темные усики и хорошо очерченный, круглый подбородок. Свет лампы, которую я держал в руке, падал на его серьезное, сосредоточенное лицо; такое выражение бывает у человека, размышляющего наедине с самим собой. Моя пижама пришлась как раз по нему. Хорошо сложенный парень, лет двадцати пяти, не больше. Нижнюю губу он закусил белыми ровными зубами.

— Да, — неопределенно сказал я, ставя лампу в нактоуз.

Тяжелая, теплая тропическая ночь снова сомкнулась над его головой.

— Там, за островами стоит на якоре судно, — прошептал он.

— Знаю. «Сефора». А вы о нас знали?

— Не имел ни малейшего представления. — Я — помощник на «Се…» — Он запнулся и поправился: — Следовало бы сказать — я был помощником.

— Так! Что-нибудь неладно?

— Да. Очень неладно. Я убил человека.

— Что вы хотите сказать? Только что?

— Нет, во время плавания. Несколько недель назад. На тридцать девятой южной… Если я говорю: человека…

— В припадке бешенства, — уверенно подсказал я.

Затененная темная голова, похожая на мою, едва заметно кивнула над моей призрачно-серой пижамой. Казалось, я стою в ночи перед своим собственным отражением в глубине мрачного необъятного зеркала.

— Недурное признание для конуэйского питомца, — прошептал мой двойник.

— Вы учились в Конуэйе?

— Да, — сказал он, как будто слегка встревоженный; потом медленно прибавил, — Быть может, и вы также…

— Да, и я.

Но, будучи года на два старше, я окончил раньше, чем он поступил. Мы быстро обменялись датами, затем наступило молчание. Внезапно я вспомнил о своем нелепом помощнике с его страшными бакенбардами и характерным восклицанием: «Помилуй бог! Что вы говорите!» Мой двойник дал мне нить к своим мыслям, сказав вслух:

— Мой отец — священник в Норфолке. Вы представляете себе меня перед судом присяжных по такому обвинению? Я лично не вижу никакой необходимости. Бывают такие парни, которые ангела доведут до… Он был одной из тех тварей, которые напичканы всякой дрянью. Такими негодяям незачем жить. Он не исполнял своего долга и мешал другим. Да что говорить! Вам достаточно известна эта порода злостных, брюзгливых собачонок…

Он взывал ко мне, словно наш опыт был сходен так же, как и наши костюмы. И действительно, я понимал всю опасность, когда сталкиваешься с подобными типами и не имеешь возможности воздействовать на них путем законных репрессий. И знал я также хорошо, что мой двойник — не зверский убийца. Я не подумал расспрашивать его о деталях. Он рассказал мне свою историю в общих чертах, резкими, отрывистыми фразами. Большего мне не было нужно. Я видел все происшедшее с такой ясностью, словно сам находился в пижаме того, другого.

— Это случилось в сумерки, когда мы ставили зарифленный фок. Вы представляете себе, что было на море… — У нас остался один этот парус; вам нетрудно догадаться, что это длилось уже много дней. И работа была адская. Он швырнул мне какое-то ругательство. А меня доконала эта погодка. Казалось, ей и конца не будет. Ужас! А судно глубоко сидело в воде. Должно быть, парень был вне себя от страха. Мне было не до вежливых увещаний. Я повернулся и налетел на него, как бык. Он вскочил и — на меня. Мы сцепились как раз в тот момент, когда гигантский вал шел на судно. Вся команда бросилась к снастям, а я схватил его за горло и стал трясти, как крысу… Люди над нами вопили: «Берегитесь! Берегитесь!» Потом раздался треск, словно небо обрушилось на мою голову. Они говорят, что десять минут судно было под водой, только три мачты, кусок бака и кормы торчали из кипящей пены. Каким-то чудом нас не смыло. Они нашли нас прижатыми за бимсами. Ясно, что дело было нешуточное; я все еще держал его за горло, когда они нас подобрали. Лицо у него почернело. Этого они не вынесли. Кажется, они потащили нас, сцепленных вместе, на корму, потом, с криком: «Убийство!» — как помешанные, ворвались в кают-компанию. А судно тем временем неслось навстречу смерти, и каждая минута могла стать последней… Волосы могли поседеть от одного вида волн. Мне говорили, что шкипер тоже стал бесноваться, как и все остальные. Человек больше недели не смыкал глаз, а этот удар обрушился в самый разгар шторма и чуть не свел его с ума. Удивляюсь, как они не швырнули меня за борт, после того как вырвали из моих рук труп их драгоценного помощника. Говорят, им нелегко было нас расценить. Странный рассказ… заставит подпрыгнуть какого-нибудь старого судью и достойных присяжных… Первое, что я услышал, придя в себя, было все то же завывание шторма. Оно сводило с ума, а над ним вздымался голос старика. Он стоял в своей зюйдвестке над моей койкой и смотрел мне в лицо. «Мистер Легет, вы убили человека. Вы больше не можете служить старшим помощником на этом судне».

Его старания понизить голос делали рассказ монотонным. Одной рукой он опирался о край люка и, поскольку я мог заметить, за все это время не пошевельнулся.

— Славная историйка! Приятно рассказать за чашкой чая, — закончил он тем же тоном.

Моя рука тоже лежала на краю люка. И я не шевелился. Внезапно мне пришло в голову: если бы старый «Помилуй бог! Что вы говорите!» выглянул из люка и заметил нас, он констатировал бы у себя раздвоение зрения. Или вообразил бы, что наткнулся на жуткую сцену колдовства; новый капитан спокойно болтает со своим собственным серым призраком. В моих интересах было предупредить его появление. Я снова услышал шепот:

— Мой отец — священник в Норфолке…

По-видимому, он забыл, что уже сообщил мне этот важный факт. Поистине славная историйка…

— Лучше пробраться сейчас в мою каюту, — сказал я, осторожно пускаясь в путь.

Мой двойник последовал за мной; наши босые ноги ступали бесшумно. Я впустил его, неслышно запер дверь и, разбудив это рого помощника, вернулся на палубу ждать смену.

— Пока никаких признаков ветра, — заметил я, когда подошел помощник.

— Да, сэр, никаких, — подтвердил он сонно своим хриплым го лосом без особого почтенья и с трудом подавил зевок.

— Только за этим вы и должны следить. Распоряжения вы по лучили?

— Да, сэр.

Я прошел еще раз-другой по юту и только тогда спустился вниз, когда он занял свой пост, став лицом вперед и облокотившись на ванты бизани. Снова донеслось до моего слуха мирное похрапывание старшего помощника. Лампа в кают-компании горела над столом, где стояла ваза с цветами, — знак внимания со стороны купца, поставлявшего провиант на наше судно, — последние цветы, какие нам суждено было видеть по крайней мере в течение трех месяцев. С бимса свешивались две связки бананов, симметрично, по обе стороны кожуха рудерпоста. На судне все было, как и раньше… за исключением того, что-две пижамы его капитана находились в употреблении одновременно: одна неподвижно застыла в кают-компании, другая притаилась в капитанской каюте.

Здесь необходимо упомянуть, что моя каюта по форме напоминала букву Г. Дверь открывалась в короткую часть буквы. Налево помещалась кушетка, направо — койка; письменный стол и стол с хронометрами стояли прямо против двери. Открыв дверь, нельзя было увидеть всей комнаты; та ее часть, какую я называю длинной, или вертикальной частью буквы, была скрыта от входящего, если только не пройти сразу дальше. Там стояло несколько ящиков, на них возвышался книжный шкаф. На крючках висела кое — какая одежда, толстая куртка, фуражки, клеенчатое пальто. В конце этой части каюты была дверь, ведущая в мою ванную. В нее можно было войти также и прямо из кают-компании, но этой дверью никогда не пользовались.

Таинственный пришелец успел обнаружить преимущества этой своеобразной формы. Каюта была ярко освещена большой лампой, висевшей на медных кольцах над моим письменным столом, но его я нигде не видел, пока он не показался из-за вешалки в дальнем конце.

— Я слышал, как рядом кто-то двигается, и поскорей зашел сюда, — прошептал он.

Я отвечал так же тихо:

— Вряд ли кто войдет сюда, не постучав и не получив разрешения.

Он кивнул головой. Лицо у него было худое, и загар сошел с него, словно он перенес тяжелую болезнь. И не удивительно. Как я узнал, его держали под арестом в каюте в течение семи недель.

Но в глазах и выражении лица не было ничего, что говорило бы о болезни. В действительности он ничуть не был на меня похож; однако, когда мы стояли бок о бок, наклонившись над моей койкой и сдвинув наши темные головы, спиной к двери, — тот, кто осмелился бы приоткрыть ее, мог бы насладиться жутким зрелищем: капитан шепотом разговаривает со своим вторым «я».

— Но все это не объясняет мне, каким образом вы прицепились к нашему трапу, — осведомился я еле слышным шепотом, когда он кончил рассказ о дальнейших событиях на борту «Сефоры», разыгравшихся после шторма.

— У меня было время обдумать все это многократно до того, как мы завидели мыс Явы. Шесть недель мне ничего другого не оставалось делать. Только по вечерам меня на часок выпускали на шканцы для прогулки.

Он сложил руки на краю моей койки и глядел прямо перед собой в открытый иллюминатор. И я отчетливо мог себе представить напряженную работу его мысли за эти шесть недель — упорный, но не очень-то спокойный процесс, на какой я лично был бы совершенно неспособен.

— По моим расчетам, должно было стемнеть до того, как мы приблизимся к земле, — продолжал он так тихо, что я вынужден был напрягать слух, хотя мы стояли рядом, почти касаясь друг друга, — Я попросил позвать капитана. Старик выглядел совсем больным всякий раз, как приходил ко мне, — казалось, он не мог смотреть мне в лицо. Вы знаете, ведь тот самый фок спас судно. Оно сидело слишком глубоко, чтобы долго держаться без парусов. А заставил поднять фок я. Старик пришел. Войдя в мою каюту, он остановился у двери и смотрел на меня так, словно уже видел веревку вокруг моей шеи. Я в упор сказал ему, чтобы не запирали дверь моей каюты в ту ночь, когда судно войдет в Зондский пролив. Берег Явы должен был находиться тогда на расстоянии двух — трех миль от мыса Аньер. Больше мне ничего не было нужно. Я получил приз за плавание в Конуэйе.

— Этому можно поверить, — прошептал я.

— Одному богу известно, зачем они запирали меня каждую ночь. Стоило посмотреть на их лица: казалось, они боялись, что я буду разгуливать по ночам и душить людей. Разве я — убийца? Похож я на такого? Да ведь тогда он бы не осмелился войти в мою каюту! Вы скажете, что я мог отшвырнуть его в сторону и выскочить, — было уже темно. Ну нет. И у меня были основания не взламывать двери. Они сбежались бы на шум, а я не хотел впутываться в новую историю. Во время драки могло произойти еще одно убийство — ведь я стал бы ломать дверь не для того, чтобы меня загнали обратно. Он отказал мне, и вид у него был совсем больной. Он боялся своих людей, боялся второго помощника, с которым плавал много лет, старого седого вруна. И его стюард плавал с ним черт знает сколько времени, — лет семнадцать, если не больше, закоренелый бродяга, ненавидевший меня, как чуму, за то только, что я был старшим помощником. Знаете, на «Сефоре» ни один старший помощник не выдерживал больше одного плавания. Эти два старика заправляли судном. И чего только не боялся шкипер! Нервы его ни к черту не годились после того шторма, какой мы выдержали. Боялся суда, а быть может, и своей жены. О да! Она была на борту. Но вряд ли она вмешалась бы в это дело. Она была бы рада спровадить меня с судна. «Печать Каина», видите ли… А я готов был уйти и скитаться по лицу земли, и это достаточная расплата за такого Авеля. Но как бы там ни было, а он не хотел меня слушать. «Это дело должно идти своим порядком. Здесь я являюсь представителем закона». Он дрожал, как лист. «Значит, вы не хотите?» — «Нет», — «Ну, я надеюсь, вы в состоянии будете спать после этого», — сказал я и повернулся к нему спиной. «Я удивляюсь, как можете спать вы!» — крикнул он и запер дверь. Признаться, мне уже не спалось. Это было три недели назад. Мы миновали Яванское море, дней десять дрейфовали около Кариматы. Когда мы бросили здесь якорь, они решили, что теперь-то уж все в порядке. Ближайшая земля находится на расстоянии пяти миль, туда мы и направлялись. Консул, конечно, сейчас же начал бы разыскивать меня. А бежать на эти островки не имело смысла. Вряд ли найдется на них хоть капля воды. Не знаю, как это случилось, но сегодня вечером стюард, принеся мне ужин, вышел и оставил дверь незапертой. Я поужинал. Съел все, что было. Покончив с едой, я вышел на шканцы. Не знаю, собирался ли я что-нибудь предпринять. Думаю, просто захотелось подышать свежим воздухом. Потом внезапно я поддался соблазну. Я сбросил туфли и очутился в воде, прежде чем успел принять решение. Кто-то услыхал плеск, поднялась суматоха; «Он удрал! Спускайте шлюпки! Он покончил с собой! Нет, он плывет!» Конечно, я плыл. Такому пловцу, как я, не очень-то легко утопиться. Я добрался до ближайшего островка, пока они спускали шлюпку. Я слышал, как они гребли в темноте и окликали меня, но вскоре отказались от поисков. Все стихло, вода замерла. Я сел на камень и стал думать. Я был уверен, что они возобновят поиски на рассвете. На этих каменистых островах спрятаться было негде, да и что толку? Но, раз удрав с судна, я уже не намеревался туда возвращаться. Подумав немного, я разделся, связал одежду в узел, положил туда камень и бросил в воду с наружной стороны островка. С меня было достаточно такого самоубийства. Пусть думают, что хотят, но топиться я не собирался. Я хотел плыть, пока не утону, но это — не одно и то же. Я перебрался на другой островок и оттуда впервые увидел ваш огонь. Передо мной была какая-то цель. Я продвигался легко. По дороге я наткнулся на плоскую скалу, выступающую из воды фута на два. Днем вы, наверно, можете увидеть ее в бинокль с кормы. Я вскарабкался на нее и передохнул. Потом снова бросился в воду. На этот раз я проплыл без отдыха больше мили.

Его шепот становился слабее и слабее, и все время он смотрел прямо перед собой в иллюминатор, где даже звезд не было видно. Я не перебивал его. Было что-то в его рассказе, или, быть может, в нем самом, что мешало репликам, — странное чувство, которому я не могу подыскать названия. А когда он замолчал, я только прошептал чуть слышно:

— Значит, вы плыли на наш огонь?

— Да. Прямо на него. Была какая-то цель. Я не видел звезд над горизонтом — их заслонял берег, и суша мне была не видна. Вода была, как стекло. Казалось, плывешь в каком-то проклятом водоеме глубиной в тысячу футов, и нет места, куда бы выбраться. Но мне не хотелось крутиться, словно бешеный бык, на одном месте, пока не выбьюсь из сил, а так как возвращаться я не хотел… Вы представляете себе, как меня, совершенно голого, тащат с одного из этих маленьких островков, а я отбиваюсь, как дикий зверь? Наверняка кто-нибудь был бы убит, а этого я не хотел. Вот я и плыл. Потом ваш трап…

— Почему вы нас не окликнули? — спросил я чуть-чуть громче.

Он слегка тронул мое плечо. Прямо над нашими головами раздались ленивые шаги, потом сразу все стихло. Второй помощник перешел на другой борт юта и, вероятно, остановился, перегнувшись через поручни.

— Он не может нас слышать? — с беспокойством прошептал мне в самое ухо мой двойник.

Его волнение было достаточно ясным ответом на мой вопрос. Ответ вскрывал всю трудность создавшегося положения. Для большей безопасности я закрыл иллюминатор.

— Кто это? — шепнул он.

— Мой второй помощник. Но я его знаю не больше, чем вы.

И я рассказал ему кое-что о себе. Всего две недели назад я был назначен принять командование, когда я мог меньше всего этого ожидать. Я не знал ни судна, ни людей. В порту не было времени разобраться в новых лицах. А что касается матросов, — им было известно только, что мне поручено отвести корабль домой. Во всех остальных отношениях я себя чувствовал почти таким же чужим на борту, как и он. В настоящий момент это чувство особенно обострилось. Я знал, что в глазах судовой команды любой пустяк может сделать меня подозрительной личностью.

Он повернулся ко мне, пока я рассказывал, и мы — два чужих на корабле человека — стояли друг против друга.

— Ваш трап, — зашептал он снова, — Кто бы мог подумать, что в этих водах можно наткнуться ночью на судно со спущенным трапом! Я как раз почувствовал неприятную слабость. Всякий расклеился бы после той жизни, какую я вел в продолжение девяти недель. Я не в силах был доплыть до вашего сорлиня.[13] И вдруг вижу — трап, за который можно ухватиться! Я ухватился за него. Потом подумал: «А что толку в этом?» Когда я увидел голову человека, свесившуюся за поручни, я решил, что сейчас уплыву. Пускай он кричит… на каком угодно языке. Мне было все равно, что на меня смотрят. Мне… мне это даже нравилось. А тут вы заговорили со мной так спокойно, точно вы меня ждали. И я решил остаться немного дольше. Я был чертовски одинок, рад был поболтать с кем-нибудь, если он только не, с «Сефоры». А о капитане я спросил чисто импульсивно. Мне незачем было его видеть, если весь экипаж узнает обо мне, а утром сюда, наверное, наведаются с «Сефоры». Не знаю… мне хотелось кого-нибудь увидеть, поговорить, перед тем как уплыть. Не знаю, что бы я ему сказал. «Славная ночь, не правда ли?» — или что-нибудь в этом роде…

— Вы думаете, они сюда явятся? — недоверчиво спросил я.

— Очень возможно, — слабым голосом отозвался он.

Он сразу как-то осунулся, постарел. Голова свесилась на плечо.

— Гм… Ну, посмотрим. А пока что полезайте на койку, — прошептал я. — Помочь вам?

Это была довольно высокая койка с ящиками внизу, а мой изумительный пловец действительно нуждался в помощи, которую я ему и оказал, поддержав его за ногу. Он влез, растянулся на спине и рукой прикрыл глаза. Лица его не было видно; он, вероятно, выглядел точь-в-точь как я, когда лежу в постели. С минуту я глядел на свое второе «я», потом заботливо задернул зеленые саржевые занавески, спускавшиеся с медной палки. Сначала я хотел скрепить их булавкой для большей безопасности; но я успел опуститься на кушетку, и мне не хотелось вставать и разыскивать булавку. Я решил посидеть минутку, а потом сколоть занавески. Какая-то странная усталость охватила меня; быть может, она была вызвана крайним напряжением, усилиями говорить шепотом, действовать украдкой, таинственностью всего происшедшего. Было уже три часа ночи, а с девяти часов, я был на ногах, но спать мне не хотелось; я не мог заснуть. Я сидел, измученный, уставившись на занавески, и старался отделаться от смутного ощущения, будто я нахожусь одновременно в двух местах, а в голове отчаянно стучало, и это меня раздражало. Вдруг я с облегчением обнаружил, что стучит вовсе не в голове, а кто-то колотит в дверь. Не успел я опомниться, как с языка моего уже сорвалось: «Войдите!» Вошел стюард с подносом. Он принес мне утренний кофе. Значит, я все-таки спал! Я так испугался, что оглушительно крикнул:

— Сюда, стюард! Я здесь! — словно он был от меня за несколько миль.