Когда Уэгенеру хотелось изменить настроение, он поступал так, как традиционно предпочитают делать моряки, — пиво или спиртное, хотя за последнее время, по мере того как его возраст приближался к пятидесяти, он прибегал к этому все реже. Он всегда боялся игл — у каждого человека есть свои тайные страхи, — и мысль о том, что кому-то приходит в голову по своей воле вонзать иглы себе в тело, изумляла его. А чтобы нюхать какой-то белый порошок, втягивать его себе в нос — в это было просто трудно поверить. Точка зрения Уэгенера объяснялась не столько его наивностью, сколько отражением времени, когда он рос. Ему было известно, что проблема употребления наркотиков чрезвычайно серьёзна. Подобно всем военнослужащим, Уэгенеру приходилось каждые несколько месяцев сдавать мочу для анализа, чтобы доказать, что он не употребляет «запрещённые вещества». Хотя молодые члены экипажа воспринимали это как само собой разумеющееся, для Уэгенера и моряков его возраста подобная процедура представляла собой источник раздражения и унижения.

Люди, занимавшиеся распространением наркотиков, привлекали его пристальное внимание, но сейчас он проявлял ещё больший интерес к изображению, появившемуся на экране корабельного радиолокатора.

Фрегат находился в сотне миль от побережья Мексики и далеко от дома. А «Родс» запаздывал. Хозяин яхты связался по радио несколько дней назад и сообщил, что выйдет в море на пару дней позже... однако его деловому партнёру это показалось странным, и он сообщил о своих подозрениях в местное отделение береговой охраны. В результате проведённого расследования установили, что хозяин яхты, богатый бизнесмен, редко уходил в море на расстояние, превышающее три часа хода. Крейсерская скорость «Родса» составляла пятнадцать узлов.

Яхта была длиной в шестьдесят два фута — достаточно большая, чтобы для управления ею требовалось несколько человек... и в то же время достаточно маленькая, чтобы обходиться без квалифицированного шкипера с соответствующим образом оформленными документами. На такой океанской яхте размещались пятнадцать пассажиров плюс два члена экипажа, и стоила она пару миллионов долларов. Хозяин, занимающийся строительством и продажей недвижимости, имел собственную маленькую империю рядом с Мобилем, был новичком в морском деле и вёл себя в море очень осторожно. По мнению Уэгенера, это свидетельствовало о его здравом смысле. Он достаточно умён, чтобы не уходить далеко от берега, знает свои слабые стороны, что является редкостью среди яхтсменов, особенно богатых. Две недели назад он отплыл на юг, двигаясь вдоль берега и заходя по пути в порты, но запаздывал с возвращением и не явился на деловое совещание. По мнению партнёра, он никогда бы не сделал этого без серьёзной на это причины.

Патрульный самолёт, что совершал обычный облёт берега, обнаружил яхту днём раньше, однако устанавливать с ней контакт не стал. Начальник района береговой охраны пришёл к выводу, что здесь дело неладно. «Панаш» был тем фрегатом, который находился ближе всех к яхте, и Уэгенеру поручили выяснить обстановку.

— Шестнадцать тысяч ярдов. Курс ноль-семь-один, — доложил чиф Ореза, наблюдавший за экраном радиолокатора. — Скорость двенадцать узлов. Он не направляется в Мобил, капитан.

— Через час, может быть, полтора, туман рассеется, — решил Уэгенер. Давайте-ка подойдём поближе. Мистер О\'Нил, полный вперёд. Курс перехвата, чиф?

— Один-шесть-пять, сэр.

— Вёл ваш курс, мистер О\'Нил. Если туман не рассеется, мы изменим курс, когда подойдём на две или три мили, и окажемся у него за кормой.

Младший лейтенант О\'Нил дал соответствующую команду рулевому. Уэгенер подошёл к прокладочному столику.

— Куда он направляется, по-твоему, Португалец?

Старшина рулевой группы проложил курс, по которому следовала яхта, дальше — курс не вёл никуда...

— Он движется с самой экономной крейсерской скоростью... и направляется вовсе не в порты Мексиканского залива, готов биться об заклад.

Капитан взял измерительный циркуль и принялся «шагать» им по карте.

— У яхты этого класса запас топлива рассчитан на... — Уэгенер нахмурился.

— Будем исходить из того, что он пополнил запас перед выходом в море. В этом случае он может запросто доползти до Багам, там заправиться и добраться до любого порта на восточном побережье.

— Ковбой, — высказал своё мнение О\'Нил. — Впервые встречаю такого.

— Почему вы так считаете?

— Будь у меня такая большая яхта, сэр, уж я бы никогда не решился идти в тумане без радиолокатора. Его радар выключен

— Хочется думать, что ты ошибаешься, сынок, — произнёс капитан. — Сколько времени прошло с момента встречи с последним, чиф?

— Лет пять, — ответил старшина, — может быть, больше Мне казалось, что все это осталось в прошлом.

— Через час узнаем. — Уэгенер вглядывался в туман. Видимость не превышала двухсот ярдов. Затем он посмотрел на экран радиолокатора, покрытый нависающим кожухом. Яхта оставалась самой ближней целью. Он задумался на минуту, затем щёлкнул выключателем, переведя систему локации с активного сканирования на ожидание. Из разведывательных сведений было известно, что контрабандисты, пытающиеся провезти наркотики, часто имели в своём распоряжении аппаратуру, способную обнаружить действующий радиолокатор.

— Включим снова, когда подойдём мили на четыре.

— Слушаюсь, капитан, — кивнул молодой офицер. Уэгенер поудобнее устроился в своём кожаном кресле и вытащил из нагрудного кармана рубашки трубку. Он заметил, что курит все меньше, однако трубка была частью созданного им образа.

Через несколько минут вахта на мостике шла как обычно. В соответствии с традицией капитан поднялся на мостик, чтобы провести здесь пару часов утренней вахты вместе с самым молодым вахтенным офицером, однако О\'Нил быстро овладел специальностью и не так уж нуждался в надзоре, особенно когда рядом находился Ореза. «Португалец» Ореза был сыном рыбака из Глостера, и его репутация мало чем уступала известности капитана. Он провёл три срока в академии береговой охраны и помог воспитать целое поколение офицеров, подобно тому как Уэгенер раньше обучал матросов.

Кроме того, Ореза был человеком, понимавшим толк в хорошем кофе, и всякий раз, поднимаясь на мостик, когда там находился Португалец, можно было рассчитывать на чашку кофе, приготовленную лично старшиной. И на этот раз кофе прибыл точно вовремя, причём в специальной кружке, которыми пользуются на судах береговой охраны. По форме кружка напоминала вазу: широкая у основания, покрытого резиновым составом, она сужалась кверху, чтобы предупредить расплескивание и не опрокидываться. Такие кружки были приспособлены для малых патрульных судов, но и на «Панаше» они пришлись ко двору, потому что фрегат нередко изрядно трепало штормами. На этот раз Уэгенер едва заметил принесённый кофе.

— Спасибо, чиф, — пробормотал он.

— Думаю, через час подойдём.

— Да, около этого, — согласился с ним капитан. — Объявим боевую тревогу в семь сорок. Кто сейчас в составе досмотровой группы?

— Мистер Уилкокс, а также Крамер, Эйбл, Доуд и Обрески.

— Обрески уже принимал участие?

— Он с фермы. Знает, как пользоваться оружием сэр. Райли сам проверил.

— Распорядись, чтобы Райли заменил Крамера.

— Считаете, могут быть неприятности, сэр?

— У меня предчувствие, что здесь что-то не так.

— Может быть, просто радио вышло из строя? Нам ничего подобного не попадалось вот уже... проклятье, не могу даже припомнить, когда такое было в последний раз. Но вы правы, сэр. Вызвать Райли?

Капитан кивнул. Ореза подошёл к телефону, и через пару минут на мостике появился Райли. Капитан посоветовался со старшинами на крыле мостика. Младший лейтенант О\'Нил заметил по часам, что для этого потребовалась всего минута.

Молодому офицеру казалось странным, что капитан полагался на своих старшин и доверял им больше, чем офицерам, но у офицеров, выдвинувшихся из старшинского состава, были свои причуды.

«Панаш» пробивался через волны полным ходом. Предельная скорость фрегата равнялась двадцати трём узлам, и хотя он несколько раз развивал двадцать пять узлов, это происходило при облегчённом судне, с заново покрашенным дном и в штиль. Даже сейчас, когда система турбонаддува загоняла воздух в дизели, предельная скорость чуть превышала двадцать два узла. В результате судно резко сотрясалось от ударов волн в форштевень. Вахтенные, находившиеся на мостике, удерживали равновесие, широко расставив ноги, а О\'Нил старался как можно больше ходить. Стекла мостика запотели, и молодой офицер включил дворники. Выйдя на крыло мостика, он уставился в гущу тумана, стараясь пронизать его взглядом. Ему не нравилось мчаться вперёд без включённого радиолокатора. О\'Нил прислушался: доносился только приглушённый рёв собственных дизелей. Такое часто случается в тумане. Подобно мокрому одеялу, он лишает вас зрения и глушит звук. О\'Нил постоял минуту, но услышал только шёпот корабельного корпуса, разрезающего воду. Прежде чем вернуться в рубку, он взглянул в сторону кормы. Белая окраска фрегата сливалась с туманом.

* * *

— Не слышно туманных сирен. Солнце пробивается, — сообщил он. Капитан кивнул.

— Туман рассеется меньше чем через час. День будет тёплым. Получен прогноз погоды?

— Вечером ожидается шторм, сэр. Примерно в полночь прошёл через Даллас. Причинил немалый урон. Пара торнадо смела стоянку трейлеров.

Уэгенер недоуменно покачал головой.

— У меня такое впечатление, что у трейлеров есть что-то привлекающее к себе торнадо... — Он встал и подошёл к радиолокатору. — Ты готов, чиф?

— Так точно, сэр.

Уэгенер переключил радар с режима ожидания на активный и склонился к верхней части резинового кожуха.

— Точно по твоим расчётам, чиф. Пеленг на цель один-шесть-ноль, расстояние шесть тысяч. Мистер О\'Нил, измените курс вправо на один-восемь-пять. Ореза, дай мне время зайти слева позади него.

— Слушаюсь, капитан. Потребуется не больше минуты.

Уэгенер включил радиолокатор и выпрямился.

— Боевая тревога.

Как и предполагалось, команда разбежалась по своим постам, успев позавтракать. Разумеется, все уже знали о происходящем. В тумане скрывался, по-видимому, контрабандист, перевозящий груз наркотиков. Досмотровая группа собралась у надувного «Зодиака». Все были вооружены: у одного автоматическая винтовка М-16, у другого короткоствольное крупнокалиберное ружьё, у всех остальных пистолеты «Беретта» калибра 9 миллиметров. На баке у сорокамиллиметрового орудия выстроился расчёт. Это был изготовленный в Швеции «Бофорс», когда-то состоявший на вооружении эскадренного миноносца, он был по возрасту старше всех членов команды, кроме капитана. Сразу позади мостика матрос снял пластиковый чехол с пулемёта М-2 калибра 0,50 дюйма, который был лишь немного моложе.

— Считаю, сейчас надо повернуть налево, сэр, — произнёс старшина Ореза.

Капитан снова включил радиолокатор.

— Поворачиваем налево на курс ноль-семь-ноль. Расстояние до цели три-пять-ноль-ноль. Приближаться будем к левому борту.

Туман начал рассеиваться. Видимость уже достигла пятисот ярдов — чуть больше или чуть меньше, потому что туман на глазах расползался клочьями.

Старшина Ореза сосредоточил все внимание на экране радиолокатора, по мере того как мостик наполнялся матросами, прибывшими по сигналу боевой тревоги. На экране появилась новая цель милях в двадцати — по-видимому, танкер, направлявшийся в Галвестон. Его координаты тут же были нанесены на карту.

— Расстояние до нашего приятеля — две тысячи ярдов. Пеленг не меняется ноль-семь-ноль. Курс и скорость цели прежние.

— Очень хорошо. Увидим его минут через пять. — Уэгенер окинул взглядом рулевую рубку. Его офицеры стояли, приложив к глазам бинокли. Напрасная трата сил, но они ещё не знают этого. Капитан вышел на правое крыло мостика и посмотрел в сторону кормы на досмотровую группу. Лейтенант Уилкокс поднял вверх большой палец — все в порядке. Стоящий позади него боцман Райли кивнул, подтверждая мнение лейтенанта. Опытный старшина замер у лебёдки, готовясь к спуску «Зодиака». Спуск надувной шлюпки при таком волнении на море не представлял особого труда, но море всегда могло преподнести сюрприз.

Крупнокалиберный пулемёт был направлен дулом вверх в целях безопасности, и слева с него свисала коробка с лентами. С бака донёсся металлический щелчок — в сорокамиллиметровую пушку загнали первый снаряд.

Было время, когда мы подходили к борту судна, терпящего бедствие, чтобы оказать помощь. А теперь заряжаем автоматическую пушку, подумал Уэгенер.

Проклятые наркотики...

— Вижу цель, — донёсся возглас вперёдсмотрящего. Капитан поднял голову. В тумане трудно было рассмотреть белую яхту, но мгновение спустя он отчётливо увидел тупой транец кормы. Уэгенер поднёс к глазам бинокль и прочёл название «Основатель империи». Да, именно эту яхту он ждал увидеть. Флага на ней не было, хотя так случается, не было и людей, однако яхта продолжала идти вперёд, как и раньше. Именно поэтому Уэгенер принял решение сблизиться со стороны кормы. С того самого момента, как люди впервые вышли в море, ни один вперёдсмотрящий даже не подумал о том, чтобы оглянуться назад. Его ждёт большой сюрприз, подумал О\'Нил, подходя к капитану. Закон моря.

На миг Уэгенер почувствовал раздражение и тут же взял себя в руки.

— Радиолокатор не вращается. Конечно, он мог выйти из строя.

— Вот фотография владельцев яхты, сэр.

Раньше капитан не видел её. Хозяину яхты было за сорок. По-видимому, он женился поздно, потому что, судя по информации, у него двое детей восьми и тринадцати лет, которые вместе с женой тоже находились на борту. Высокий мужчина, около метра девяноста ростом, лысый и слишком полный, он стоял на каком-то причале рядом с крупной меч-рыбой.

Должно быть, ему пришлось немало потрудиться, чтобы вытащить её, подумал Уэгенер, разглядев солнечные ожоги вокруг глаз и на ногах ниже шорт... Капитан снова поднял бинокль.

— Подходите слишком близко, — заметил он. — Уклонитесь влево, мистер.

— Слушаюсь, сэр. — О\'Нил вернулся в рулевую рубку.

Идиоты, подумал капитан, вы не можете не слышать нас. Ну ничего, сейчас вы убедитесь в этом. Он сунул голову в рубку.

— Разбудите-ка их!

На середине мачты фрегата была установлена сирена, подобная тем, что используются на машинах «скорой помощи» и полицейских автомобилях, только побольше и помощнее. Через мгновение раздался завывающий рёв, настолько громкий, что капитан сам едва не подпрыгнул. Это возымело желаемый эффект. Не успел Уэгенер досчитать до трех, как из рубки яхты высунулась чья-то голова.

Это не была голова владельца. И тут же яхта резко начала правый поворот.

— Ну и осел! — проворчал капитан. — Следуйте за ними! — скомандовал он.

Фрегат тоже повернул направо. Яхта чуть присела на корму, когда увеличилась подаваемая на винт мощность, однако у «Родса» не было никаких шансов уйти от «Панаша». Ещё через две минуты фрегат поравнялся с яхтой, все ещё продолжавшей поворачивать вправо. «Панаш» был слишком близко, чтобы рискнуть выстрелом из «Бофорса». Уэгенер приказал пулемётчику дать очередь перед форштевнем «Основателя империи».

Короткая очередь — пять патронов — прогремела из крупнокалиберного пулемёта. Даже если на яхте не увидели всплесков от пуль у самого носа, грохот выстрелов нельзя было не услышать. Уэгенер вошёл в рубку и взял микрофон громкоговорителя.

— Служба береговой охраны Соединённых Штатов. Приказываю немедленно остановиться и приготовиться к приёму досмотровой группы!

Почти физически ощущалась нерешительность, царящая на яхте. Она повернула налево, но в течение одной-двух минут не сбавляла хода. Затем на корме появился мужчина и поднял флаг Панамы. Сейчас по радио сообщат, что мы не имеем права досматривать яхту, с усмешкой подумал Уэгенер. Но капитан тут же решил, что у него нет времени на развлечения.

— «Основатель империи», с вами говорит фрегат береговой охраны Соединённых Штатов. Мы высаживаем досмотровую группу на борт вашей яхты. Немедленно остановиться, немедленно!

И яхта тут же выключила двигатель. Корма поднялась, как только винт перестал вращаться. Фрегату пришлось дать полный назад, чтобы не промчаться мимо «Родса». Уэгенер вышел на крыло мостика и махнул досмотровой группе. Когда они заметили своего капитана, он сделал движение, словно передёргивал затвор автоматического пистолета. Это означало, что им следует быть настороже. Райли похлопал ладонью по кобуре пистолета, давая знать капитану, что они тоже не дураки. «Зодиак» коснулся поверхности моря. Уэгенер приказал через громкоговоритель, чтобы команда яхты вышла на открытое место. На палубе появились двое. И опять ни один не походил на владельца яхты. Ствол крупнокалиберного пулемёта на борту фрегата был направлен прямо на них, несмотря на качку. Это был самый опасный момент. Капитан «Панаша» мог гарантировать безопасность своих людей, приближающихся к яхте, лишь одним-единственным способом — первым дать команду открыть огонь, но именно на это он не имел права. До сих пор береговая охрана не потеряла при досмотре ни одного человека, однако это всего лишь вопрос времени, и ожидание трагического момента только увеличивало напряжение.

Пока «Зодиак» плыл к яхте, Уэгенер не сводил бинокля с двух мужчин на палубе. Лейтенант, стоящий рядом с пулемётчиком, тоже следил за ними. Вроде у них нет оружия, но пистолет можно легко спрятать под рубашкой, выпущенной поверх брюк. Разумеется, это безумие — сопротивляться в подобных условиях, однако капитан знал, что мир полон безумцев, — он провёл тридцать лет, спасая их. Теперь ему приходится арестовывать таких безумцев, потому что их безумие стало более зловещим, чем обычная глупость.

О\'Нил снова подошёл и встал рядом со своим капитаном. «Панаш» замер на месте, его машины вращались на холостых оборотах, и поскольку теперь волны накатывались с борта, фрегат раскачивался медленнее, но более размашисто.

Уэгенер опять взглянул на пулемёт. Матрос направил ствол в правильную сторону, но большие пальцы его рук были отведены от гашетки — точно, как это предписывалось наставлением. Капитан слышал, как пять патронных гильз катались по палубе. На мгновение он нахмурился. Эти гильзы представляли угрозу безопасности. Надо сделать так, чтобы стреляные гильзы падали в какой-нибудь мешок, иначе этот юнец у пулемёта случайно наступит на одну из них, поскользнётся и нажмёт на гашетку...

Уэгенер повернулся в сторону яхты. «Зодиак» стоял у кормы. Отлично. Группа высаживается на борт яхты. Капитан увидел, что лейтенант Уилкокс первым поднялся на палубу, затем остановился, ожидая остальных. Когда последний из группы досмотра покинул шлюпку, рулевой тут же оттолкнул её от борта, затем быстро пробрался на нос, прикрывая движение группы. Уилкокс прошёл вперёд по левому борту, Обрески защищал его сзади, подняв ради пущей безопасности дуло ружья вверх. Райли со своим напарником спустился вниз. Лейтенант подошёл к двум мужчинам меньше чем через минуту. Было странно видеть, как он разговаривает с Ними, не слыша ни единого слова...

Кто-то сказал что-то. Уилкокс быстро повернул голову в одну сторону, затем в другую. Обрески сделал шаг вправо и опустил ружьё. Члены экипажа яхты легли на палубу и исчезли из поля зрения.

— Похоже, лейтенант принял решение об их аресте, сэр, — заметил О\'Нил.

Уэгенер вошёл внутрь рубки.

— Радио!

Матрос бросил капитану карманную рацию. Уэгенер прислушался к разговору, но не сделал вызова. Что бы ни обнаружили его люди, ему не хотелось отвлекать их от главного. Обрески остался рядом с лежащими на палубе, а Уилкокс спустился внутрь яхты. Райли точно обнаружил что-то серьёзное. Ружьё в руках матроса было направлено на лежащих, и напряжение в его руках передавалось на фрегат через разделяющее два судна водное пространство. Капитан взглянул на пулемётчика, ствол был все ещё направлен на яхту.

— Отбой боевой готовности на пулемёте!

— Слушаюсь! — тотчас отозвался матрос, опустил руки, и ствол поднялся к небу. На лице стоящего рядом офицера отразилось смущение. Ему преподали ещё один урок. Через час-другой капитан скажет ему несколько слов. С пулемётом лейтенант совершил ошибку.

Прошло несколько мгновений, и Уилкокс появился на палубе, за ним вышел Райли. Боцман передал офицеру две пары наручников, и тот наклонился к лежащим на палубе, защёлкивая их. Значит, на борту оказались всего двое. Райли опустил пистолет в кобуру, и Обрески снова поднял вверх дуло ружья. Уэгенеру показалось, что матрос поставил ружьё на предохранитель.

Действительно, этот парень с фермы разбирается в оружии, научился, наверно, стрелять Так же, как в прошлом его шкипер. Но почему он вообще снимал ружьё с предохранителя?.. И тут же, как только Уэгенер задал себе этот вопрос, затрещал динамик рации.

— Капитан, говорит Уилкокс. — Лейтенант выпрямился, держа у рта микрофон.

Оба офицера смотрели друг на друга, разделённые сотней ярдов водного пространства.

— Да, слушаю.

— Здесь... здесь произошло что-то ужасное, сэр, все залито кровью. Один из них мыл палубу в кают-компании, но здесь все походит на бойню.

— Их всего двое?

— Так точно, сэр. На борту только два человека. Мы надели на них наручники.

— Проверьте ещё раз, — приказал Уэгенер. Уилкокс словно читал мысли капитана: он остался с арестованными и предоставил боцману Райли заняться обыском. Три минуты спустя боцман появился на палубе, качая головой. Уэгенер заметил в бинокль, что его лицо стало пепельным. Что заставило Боба Райли так побледнеть?

— Их действительно всего двое. Никаких документов. Мне кажется, нам не следует производить тщательный обыск...

— Вы правы, лейтенант. Я пришлю ещё одного матроса и оставлю с вами Обрески. Вы сможете отвести яхту в порт?

— Конечно, капитан. Здесь достаточно топлива.

— Сегодня вечером будет штормить, — предостерёг Уэгенер.

— Я проверил прогноз погоды этим утром. Всё будет в порядке, сэр.

— О\'кей. Тогда я сообщу о случившемся на берег и займусь подготовкой. Не теряйте бдительности.

— Обязательно, сэр. Капитан, было бы неплохо прислать сюда телевизионную камеру и запечатлеть на видеоплёнку все, что мы видели. Это подкрепит надёжность сделанных нами фотографий.

— Через несколько минут телекамера будет у вас.

* * *

Базе береговой охраны потребовалось полчаса, чтобы убедить ФБР и Управление по борьбе с наркотиками прийти к общему согласию. Пока на фрегате ожидали команды с берега, «Зодиак» доставил на яхту ещё одного матроса с портативной телекамерой и видеомагнитофоном. Один из членов досмотровой группы сделал шестьдесят снимков «Полароидом», и все на яхте было запечатлено на полудюймовую видеоплёнку. Служащие береговой охраны включили двигатели «Основателя империи» и направились на северо-запад к Мобилю, а фрегат сопровождал яхту, следуя по левому борту. Наконец поступило указание — Уилкокс и Обрески поведут яхту в Мобил, а вертолёт с берега снимет с фрегата обоих «яхтсменов» — если не изменится погода. До базы вертолётов было далеко.

Вообще-то, на борту «Панаша» должен быть свой вертолёт, но береговой охране сократили финансирование, и денег не хватало. На яхту высадился третий матрос, и наступило время перевести задержанных на фрегат.

Боцман отвёл их на корму. Уэгенер отчётливо видел, что Райли чуть ли не швырнул их в «Зодиак». Через пять минут шлюпку подняли на борт фрегата. Яхта взяла курс на северо-запад, а «Панаш» продолжил патрулирование. Первый матрос, поднявшийся на борт фрегата, оказался тем, кто работал с «Полароидом». Он передал капитану полдюжины цветных снимков.

— Чиф собрал на борту яхты вещественные доказательства и хочет, чтобы вы посмотрели на них. На самом деле все гораздо хуже, чем кажется по этим снимкам. Подождите, пока увидите видеозапись. Её уже поставили на видеомагнитофон, чтобы сделать копию.

Уэгенер возвратил снимки матросу.

— Хорошо, все это поместите в ящик для вещественных доказательств. Вы сами не отходите от остальных членов досмотровой группы. Пусть Майерс поставит новую кассету на видеомагнитофон, и вы расскажете перед камерой, что видели на яхте. Знаете, как это делается? Примите меры, чтобы все соответствовало правилам.

— Слушаюсь, сэр!

Ещё через минуту перед капитаном появился Райли. Роберт Тимоти Райли выглядел как самый типичный боцман на военном корабле. Ростом почти метр девяносто и весом за сто килограммов; у него были волосатые лапы гориллы, брюхо человека, неравнодушного к кружке пива, и грохочущий голос моряка, способного перекричать рёв зимнего шторма. Его огромная правая рука держала два пластиковых мешка, а на лице отражался гнев, пришедший на смену шоку.

— Там настоящая бойня, сэр, словно кто-то разлил пару банок коричневой краски — только это не краска. Боже мой! — Он поднял один из мешков. — Тот, что поменьше ростом, мыл палубу, когда мы подошли к борту. В кают-компании стояла корзина для мусора, а в ней полдюжины стреляных гильз. Ещё две я поднял с ковра — как нас учили, капитан. Сунул внутрь каждой шариковую ручку и положил их в мешок. Два пистолета я оставил на яхте. Но это не самое худшее.

В пластиковом пакете лежала небольшая фотография в рамке — владелец яхты со своей семьёй. А в следующем пакете...

— Нашёл вот это под столом. Изнасилование. У неё были, по-видимому, месячные, однако это их не остановило. Возможно, изнасиловали только жену, а может быть, и девочку. В камбузе лежат окровавленные ножи. Думаю, что они изрезали трупы и выбросили за борт. Теперь эти четверо в брюхе у акул.

— А наркотики?

— В кубрике экипажа нашли килограмм двадцать белого порошка. Есть и марихуана, но её запас, наверно, только для личного употребления. — Райли пожал плечами. — Я даже не стал брать пробу порошка, сэр. Это не имеет значения. Перед нами акт откровенного пиратства и убийство четырех человек. В палубе я видел пулевую пробоину — сквозную. Понимаешь, Рэд, я не встречал ничего подобного за всю жизнь. Это как фильм ужасов, только ещё хуже.

— Что нам известно про арестованных?

— Ничего. Они не произнесли ни единого слова, только бормотали что-то себе под нос — по крайней мере, в моём присутствии. У них нет никаких документов, и я решил не копаться в вещах, разыскивая паспорта и тому подобное. Пусть этим занимаются настоящие полицейские. В рулевой рубке все чисто, как и в одном из туалетов. Мистер Уилкокс без особого труда приведёт яхту в порт, и я слышал, как он предупредил Обрески и Брауна, чтобы они ни к чему не прикасались. Топливные баки почти полны, так что лейтенант сможет идти полным ходом. Если сохранится хорошая погода, он войдёт в Мобил ещё до полуночи. Хорошая яхта.

Райли снова пожал плечами.

— Приведи их сюда, — распорядился Уэгенер после недолгого раздумья.

— Слушаюсь. — Райли спустился на корму.

Капитан набил трубку и попытался вспомнить, где оставил спички. Пока он занимался другими проблемами, мир переменился, и Уэгенеру это не нравилось. В море и без того было достаточно опасно. Ветер и волны являлись смертельным врагом человека. Море всегда ждало удобного момента. Не имело никакого значения, каким опытным моряком вы себя считали, — стоило допустить одну, всего одну ошибку, и всё кончено. Уэгенер был человеком, который помнил о предательском море, знал, что ему нельзя доверять, и потому не допускал ошибок. Он посвятил жизнь спасению тех, кто допускал их, и это сделало его жизнь богатой и увлекательной. Уэгенеру нравилось быть ангелом-спасителем на белоснежном судне. Когда Рэд Уэгенер поблизости, вы не погибнете. У вас всегда оставалась надежда, что он появится рядом, опустит голые руки в мокрую бушующую могилу и вытащит вас... но сейчас акулы пировали телами четверых людей. Уэгенер любил море, несмотря на всю его переменчивость, но ненавидел акул, и при одной мысли, что сейчас акулы пожирают людей, которых он мог спасти... четырех человек, забывших о том, что не все акулы плавают в море, напомнил себе капитан. Вот что изменилось. Пиратство. Он покачал головой.

Именно так называют подобное в море. Пиратство. В юности Уэгенер смотрел кинофильмы о пиратах с участием Эррола Флинна. Но пираты исчезли два века назад. Пиратство и убийство — то, о чём старались не говорить в фильмах.

Пиратство, убийство и насилие, причём каждое из этих преступлений в прежние дни влекло за собой смертную казнь...

— Стоять прямо! — рявкнул Райли. Боцман держал обоих за руки. Арестованные были в наручниках, и Райли помогал им сохранять равновесие. Поблизости находился старшина Ореза, готовый действовать в случае необходимости.

Обоим было лет по двадцать пять, оба худые. Один из них был высокий, футов шести ростом, с высокомерной гримасой на лице — это показалось капитану странным. Неужели он не понимает, в каком положении находится? Его горящие глаза смотрели на капитана, который ответил ему бесстрастным взглядом из-за своей незажженной трубки. В этих глазах было что-то странное, но Уэгенер не понимал, что именно.

— Как вас зовут? — спросил капитан. Ответа не последовало. — Вы должны назвать своё имя, — спокойно объяснил Уэгенер. И тут произошло нечто невероятное. Высокий парень плюнул на рубашку капитана. Прошла необычайно долгая минута, в течение которой Уэгенер отказывался поверить в случившееся, на его лице даже не отразилось изумление. Райли оказался первым, отреагировавшим на это богохульство.

— Ах ты сукин сын! — Боцман поднял арестованного, взмахнул им, как тряпичной куклой, и грохнул его о бортовой леер. Арестованный ударился о леер пряжкой пояса, и на мгновение показалось, что он переломится пополам. Воздух с хрипением вырвался из его рта, ноги взметнулись, пытаясь опереться о палубу, прежде чем он упадёт за борт.

— Господи, Боб. — едва вымолвил Уэгенер, когда Райли снова поднял мужчину.

Боцман повернул его, схватил левой рукой за горло, а правой сумел оторвать от палубы. — Сейчас же опусти его, Райли!

По крайней мере, Райли удалось нарушить высокомерие парня. На мгновение в его глазах отразился подлинный страх — арестованный хватал ртом воздух. Ореза уже уложил на палубу второго. Райли швырнул своего парня рядом с ним. Пират — Уэгенер уже называл его про себя именно так — упал вперёд, пока его лоб не коснулся палубы. Он хрипел, безуспешно стараясь вдохнуть воздух; боцман Райли, все такой же бледный, с трудом восстановил самообладание.

— Извините, капитан. Боюсь, что он на мгновение вывел меня из себя.

Боцман ясно дал понять, что извиняется только за то, что поставил своего командира в неловкое положение.

— В камеру обоих, — приказал Уэгенер. Райли увёл арестованных в сторону кормы.

— Черт побери, — тихо пробормотал Ореза. Он вытащил носовой платок и вытер рубашку капитана. — Боже мой, Рэд, что происходит в этом мире?

— Не знаю, Португалец. Боюсь, мы оба слишком стары, чтобы ответить на этот вопрос. — Уэгенеру удалось найти спички, и он закурил трубку. В течение нескольких секунд он смотрел в море, прежде чем нашёл нужные слова. — Когда я поступил на службу, меня обучал старый мичман, любивший рассказывать про годы сухого закона. Послушать его — не было в то время ничего особенно страшного, что-то вроде большой увлекательной игры.

— Может быть, тогда люди были цивилизованными, — заметил Ореза.

— Скорее, дело заключалось в том, что на катере нельзя было перевезти спиртного на миллион долларов. Ты что, не смотрел «Неприкасаемых» по телевидению? Войны между бандами были в то время не менее кровопролитными, чем те, о которых мы читаем сейчас. Может быть, даже хуже. Но я поступал в береговую охрану не для того, чтобы стать полицейским, чиф.

— Я тоже, — проворчал Ореза. — Просто мы постарели, а мир взял и переменился. Лишь об одной перемене я жалею, правда.

— Какой именно, Португалец?

Главный старшина повернулся к своему капитану.

— Несколько лет назад в Нью-Лондоне я узнал одну вещь Тогда мне было нечего делать, и я решил ходить на курсы. Там говорили, что в старое время, когда захватывали пиратов, то имели право осуществить суд трибунала прямо на месте захвата и привести приговор в исполнение немедленно. И ты знаешь результаты сразу сказались. — Ореза покачал головой. — Думаю, по этой причине все и кончилось.

— Значит, подвергнуть их справедливому и беспристрастному суду — и повесить?

— А почему нет, сэр?

— Так мы больше не поступаем. Теперь мы стали цивилизованными.

— Да, цивилизованными. — Ореза открыл дверь в рубку. — Знаю, что это такое. Видел фотографии.

Уэгенер улыбнулся, потом подумал — а почему? Трубка потухла. Он не мог понять, в чём причина, что он не бросает курить совсем, пытаясь разыскать спички в карманах, но трубка стала частью его образа. Старый моряк, действительно, подумал Уэгенер, он постарел. Порыв ветра подхватил спичку, когда капитан хотел выбросить её за борт, и та упала на палубу. Неужели он уже начинает забывать про направление ветра, спросил себя Уэгенер, наклоняясь за спичкой.

В шпигате, наполовину высовываясь из него, лежала пачка сигарет. Капитан фанатично следил за чистотой на палубе и уже приготовился было рассердиться на того, кто выбросил здесь пустую пачку, как вдруг заметил, что такой сорт сигарет не курят на его фрегате. Название на пачке было «Калверт», этот сорт, припомнил он, производится американской фирмой для Латинской Америки. Картонная коробка с откидывающейся крышкой, и Уэгенер поднял её из простого любопытства.

Внутри были не сигареты. По крайней мере, не сигареты с табаком. Капитан достал одну из них. Сигарета не ручного изготовления, это точно, но, с другой стороны, она не походила на аккуратную продукцию американской раковой индустрии. Он даже улыбнулся — против воли. Какой-то хитроумный предприниматель придумал ловкий способ маскировать эти — как их... самокрутки с марихуаной? под настоящие сигареты. А может быть, так их более удобно носить. Должно быть, эта пачка вывалилась из кармана рубашки высокого парня, когда Райли встряхнул его, с опозданием подумал Уэгенер. Он закрыл пачку и положил в карман. Как только представится возможность, нужно опустить её в ящик, где хранятся остальные вещественные доказательства.

Ореза вернулся из рубки.

— Новая сводка погоды. Граница надвигающегося шторма приблизится к нам не позднее двадцати одного часа. Он будет более жестоким, чем ожидали. Порывы могут достигать сорока узлов. Дунет не на шутку, сэр.

— С Уилкоксом и яхтой ничего не случится? — спросил Уэгенер. У него ещё оставалось время отозвать их.

— Вряд ли, сэр. Шторм движется на юг. Область высокого давления идёт к нам из Теннесси. У мистера Уилкокса всё пройдёт гладко, шторм минует его, а вот с вертолётом дело сложнее. Они собирались послать его к нам лишь после восемнадцати часов — это слишком рискованно. На обратном пути он может натолкнуться на передний фронт шторма.

— А что предсказывают на завтра?

— Надеются, что ещё до рассвета облака рассеются и затем придёт область высокого давления. Сегодня вечером нас покачает, зато дальше наступят четыре дня хорошей погоды. — Ореза не высказал вслух своего совета, да это и не требовалось. Два старых моряка понимали друг друга без слов.

Уэгенер кивнул, соглашаясь.

— Передай в Мобил, чтобы отложили прибытие вертолёта до завтрашнего полудня.

— Слушаюсь, капитан. Незачем рисковать вертолётом для перевозки дерьма.

— Ты прав, Португалец. И позаботься об Уилкоксе. Нужно сообщить ему о погоде — вдруг шторм изменит направление. — Уэгенер взглянул на часы. — Пора садиться за бумаги.

— Завтра предстоит нелёгкий день, Рэд.

— Это верно.

Каюта Уэгенера была, разумеется, самой большой на фрегате и единственной, рассчитанной на одного человека, потому что уединённость и одиночество являлись роскошью, по традиции принадлежащей шкиперу. Но «Панаш» не был крейсером, и потому каюта Уэгенера чуть превышала площадью десять квадратных метров, правда, с отдельным гальюном — удобство, за которое на корабле стоило бороться. На протяжении всей своей карьеры в береговой охране Уэгенер всячески избегал канцелярской работы. У него был помощник, способный молодой лейтенант, и на него капитан взваливал столько канцелярской работы, сколько позволяла его совесть. Таким образом, на долю Уэгенера выпадало два или три часа в день, во время которых он корпел над бумагами. Капитан набросился на документы с энтузиазмом приговорённого, идущего к виселице. Полчаса спустя он понял, что сегодня эта работа давалась ему труднее обычного. Уэгенер никак не мог сосредоточиться — убийство на борту яхты постоянно вторгалось в его сознание.

Убийство в море, подумал он, глядя на иллюминатор в правой переборке. Конечно, нельзя считать это таким уж необычным. Ему приходилось слышать о нескольких случаях, хотя непосредственно капитан не имел к ним отношения. Однажды на корабле у побережья Орегона обезумевший матрос едва не убил своего товарища.

Впоследствии оказалось, что у бедняги опухоль головного мозга, от которой он и умер позднее, вспомнил Рэд. «Пойнт Габриэль» вышел в море и забрал безумца, уже связанного по рукам и ногам и усыплённого большой дозой транквилизатора. Этим и ограничивалось непосредственное знакомство Уэгенера с насилием в море. По крайней мере с тем насилием, источником которого является человек. Море само по себе достаточно опасно и без человеческой помощи. Подобная мысль всё время возвращалась к нему, как надоевший припев песни. Он попытался вернуться к работе, но безуспешно.

Уэгенер нахмурился, недовольный собственной нерешительностью. Нравится ему канцелярская работа или нет, она составляет часть его обязанностей. Капитан раскурил трубку, надеясь, что это поможет сосредоточиться. Но и это не помогло.

Уэгенер выругался про себя, отчасти изумлённо, отчасти с раздражением, и вошёл в гальюн, чтобы напиться. Разложенные на столе бумаги тянули к себе. Он взглянул в зеркало и понял, что нужно побриться. В то же самое время бумаги сиротливо лежали на столе, и канцелярская работа не продвигалась.

— Ты стареешь, Рэд, — сообщил он лицу в зеркале. — Становишься старым маразматиком.

Уэгенер решил, что сначала побреется. Он совершал эту процедуру старомодным способом, с помощью мыльной пены и кисточки, и его единственной уступкой современности была безопасная бритва. Уэгенер намылил лицо и наполовину побрился, когда раздался стук в дверь.

— Заходите!

В дверях стоял боцман Райли.

— Извините, капитан, я не знал, что вы...

— Ничего страшного, Боб, в чём дело?

— Я подготовил первый черновик отчёта о досмотре яхты, сэр. Решил, что вам захочется его прочитать. Мы записали свидетельства всех на аудио-и видеоплёнку. Майерс снял копию видеокассеты происшедшего на яхте. Оригинал находится в ящике с остальными вещественными доказательствами, а сам ящик заперт в сейфе с секретными документами, как и полагается по инструкции. Если хотите, у меня с собой копия черновика.

— О\'кей, положи на стол. Что-нибудь новое от наших гостей?

— Нет, сэр. А день сегодня просто великолепный.

— День-то великолепный, а вот я занимаюсь проклятыми бумагами.

— Боцман трудится с утра до ночи, а шкипер и ночью спать не хочет, — продекламировал Райли.

— Не следует издеваться над своим капитаном, боцман. — Уэгенер подавил смех, лишь когда вспомнил, что держит бритву у своего горла.

— Покорно прошу извинения у капитана. Между прочим, сэр, мне тоже есть чем заняться.

— Юноша, который стоял у пулемёта сегодня утром, нуждается в лекции о безопасности. Он не отвёл вовремя пулемёт от яхты. Только не надо слишком уж его ругать, — заметил Уэгенер, закончив бриться. — А я поговорю с мистером Петерсоном.

— Вы правы, сэр, с этими вещами нужно обращаться осторожно. Поговорю с парнем сразу после очередного обхода.

— Я тоже хочу осмотреть судно — вечером ожидается шторм.

— Португалец уже сказал мне. Мы все принайтовим.

— Хорошо, Боб, скоро увидимся.

— Есть, сэр. — Райли вышел из каюты.

Уэгенер убрал свои бритвенные принадлежности и снова сел за стол. Черновик доклада о высадке на яхту и аресте подозреваемых лежал сверху. Сейчас печатается окончательный, полный вариант того же, но капитан предпочитал ознакомиться с черновиком. Он, как правило, был более точен. Уэгенер просмотрел его, отхлёбывая из чашки холодный кофе. Цветные фотографии, сделанные «Полароидом», лежали в кармане пластиковой обложки. Они не улучшили его настроение, и так плохое из-за навалившейся канцелярской работы. Капитан решил вложить видеокассету в свой плеер и просмотреть запись перед обедом.

Качество съёмки было намного хуже того, что можно назвать профессиональной работой. Вести съёмку портативной телекамерой на раскачивающейся яхте оказалось почти невозможно, да и не хватало света для получения достаточно высокого качества кадров. И несмотря на всё это, то, что увидел капитан, встревожило его. Микрофон схватывал отрывки разговора, и время от времени экран ярко освещался, когда срабатывала фотовспышка «Полароида».

Было совершенно очевидно, что на борту «Основателя империи» погибли четыре человека, и все они оставили после себя кровавые следы. Пятна крови не были слишком уж выразительными, однако воображение заполняло пробелы. Койка в каюте, судя по всему принадлежавшая сыну, была обильно залита кровью в районе подушки.

Выстрел в голову. Ещё три комплекта кровавых пятен украшали кают-компанию. В этом помещении на борту яхты было наиболее просторно, и именно здесь пираты развлекались. Развлекались, подумал Уэгенер. Три комплекта кровавых пятен. Два рядом, один в стороне. У владельца яхты были привлекательная жена и дочь тринадцати лет... Не иначе пираты заставили его наблюдать за представлением, верно?

— Боже мой, — выдохнул Уэгенер. Именно так все и произошло. Они заставили его наблюдать и затем убили всех... изрезали тела и бросили их за борт. Мерзавцы.

Глава 2

Ночные хищники

В этом паспорте было вписано имя Дж. Т. Уилльямса, однако у него было много паспортов. Сейчас его прикрытием была должность представителя американской фармацевтической фирмы, и он мог пространно рассуждать о различных синтетических антибиотиках. С не меньшим знанием дела он был в состоянии говорить о достоинствах и недостатках тяжёлых землеройных машин как специальный представитель компании «Катерпиллар трактор», а также имел ещё две легенды и был способен переключаться на них с такой же лёгкостью, как менял одежду, Уилльямс — его ненастоящая фамилия. Он был известен в оперативном управлении ЦРУ как Кларк, но и это не являлось его фамилией, хотя именно как Кларк он жил и растил семью. Вообще-то, он был инструктором в школе оперативников ЦРУ, известной как «Ферма», однако инструктором он был потому, что прекрасно владел своей профессией, и по той же самой причине часто выполнял оперативные задания.

Кларк был высоким, крепким мужчиной шести футов роста, с пышными тёмными волосами и квадратной челюстью, позволяющей догадываться о его происхождении, с голубыми глазами, которые весело улыбались, когда он хотел этого, и горели яростным пламенем, если ему не хотелось улыбаться. Несмотря на то, что возраст Кларка давно перешагнул за сорок, у него не было брюшка, обычно появляющегося у тех, кто проводит время за письменным столом, а широкие мощные плечи красноречиво свидетельствовали о количестве часов, проведённых в тренировочном зале. Несмотря на всё это, сейчас, в век всеобщего внимания к физическому состоянию, он ничем не выделялся — за исключением одной заметной детали. На кисти руки у него был вытатуирован улыбающийся красный тюлень. Вообще-то, татуировку следовало бы удалить, но Кларк не делал этого по сентиментальным причинам. Тюлень был частью прошлого, которое он когда-то выбрал для себя. Если ему задавали вопрос во время полёта в авиалайнере, он отвечал совершенно честно, что когда-то служил на флоте, и затем принимался лгать о том, как военно-морской флот заплатил за его обучение в колледже, где он стал фармацевтом, механиком или специалистом в другой области, соответствующей его легенде. Если говорить честно, Кларк не заканчивал колледж и не имел никакой учёной степени, хотя за много лет накопил столько специального опыта, что мог бы получить полдюжины таких степеней. Отсутствие высшего образования могло бы должно было бы — воспрепятствовать его службе на должности, которую он занимал в ЦРУ, но у Кларка был талант, чрезвычайно редкий для большинства западных разведывательных служб. Впрочем, и потребность в этом таланте тоже возникала не часто, однако эта потребность временами бывала критически важной, и один из высших руководителей ЦРУ однажды понял, что такой человек будет полезным, и зачислил его в штат. То, что он превратился в исключительно способного офицера-оперативника, — особенно когда требовалось выполнять специальные, непродолжительные и опасные поручения, — принесло только пользу управлению.

Кларк стал человеком-легендой, хотя причину этого знала в Лэнгли только горстка людей. В конце концов, существовал всего один мистер Кларк.

— Какова причина вашего приезда в нашу страну, сеньор Уилльямс? — спросил сотрудник иммиграционной службы.

— Бизнес. Кроме того, перед возвращением домой я надеюсь посвятить некоторое время рыбной ловле, — ответил Кларк по-испански. Он свободно владел шестью языками, причём тремя из них так, что мог бы сойти за жителя этих стран.

— Вы превосходно говорите по-испански.

— Спасибо. Я вырос в Коста-Рике, — солгал Кларк. В этом искусстве он тоже преуспел. — Мой отец работал там много лет.

— Да, это сразу заметно. Добро пожаловать в Колумбию.

Кларк отправился за своим багажом. Здесь разреженный воздух, заметил он.

Ежедневные пробежки помогли ему справиться с недостатком кислорода, но он напомнил себе, что придётся подождать несколько дней, прежде чем ему удастся заняться чем-то действительно изнурительным. Сюда он приехал впервые, но интуиция говорила ему, что этот визит будет не последним. Все крупные операции начинались с разведки. Это и было его теперешним заданием. Когда его инструктировали относительно предмета разведки, Кларк понял, в чём будет заключаться сама операция. Ему приходилось заниматься подобным и прежде, напомнил себе Кларк. Более того, именно то, что он осуществил раньше подобную операцию, и заставило ЦРУ взять его к себе, изменить ему имя, биографию и дать жизнь, которую он вёл почти двадцать лет.

Одной из необычных черт Колумбии было то, что здесь разрешалось ввозить оружие почти без всяких формальностей. На этот раз Кларк не воспользовался этим. Интересно, подумал он, может быть, в следующий приезд ему придётся поступить по-другому. Кларк знал, что не сможет обратиться за помощью в этом к местному резиденту ЦРУ. В конце концов, резидент даже не знал, что он прибыл в Колумбию. Кларк так и не понял почему. Это обстоятельство не должно интересовать его. Целью приезда была операция.

* * *

Всего несколько лет назад армия Соединённых Штатов вернулась к мысли о восстановлении дивизии лёгкой пехоты. Сформировать такие дивизии оказалось совсем несложно. Следовало всего лишь взять механизированную пехотную дивизию и убрать из неё все механизированное снаряжение. После этого осталась дивизия примерно из 10 тысяч 500 человек, чьи организация и вооружение были даже легче, чем у воздушно-десантной дивизии, которая традиционно считалась самой лёгкой из всех войск и потому способной к переброске по воздуху «всего» пятью сотнями рейсов самолётов транспортной авиации ВВС. Но дивизии лёгкой пехоты, или ДЛП, как их стали называть, были совсем не такими бесполезными, как это могло показаться стороннему наблюдателю. Скорее наоборот.

Воссоздавая «лёгких бойцов», армия решила вернуться к основам истории, освящённым веками. Любой думающий воин засвидетельствует, что существуют два типа бойцов: пехота и те, кто тем или иным способом обеспечивают её поддержку.

Дивизии лёгкой пехоты в большей степени, чем что-нибудь ещё, представляли собой курсы совершенствования для опытных пехотинцев — завершалось формирование настоящих бойцов, доводились до блеска навыки боевой подготовки. Именно то этих дивизий армия получала сержантов, воспитанных древним способом. Признавая это, армия тщательно отбирала своих самых опытных офицеров, чтобы командовать ими.

Полковники, командующие бригадами, и генералы, стоящие во главе дивизий, были ветеранами, прошедшими Вьетнам, чья память о том страшном времени смешивалась с восхищением по адресу их врагов и особенно по поводу того, как Вьетконг и армия Северного Вьетнама превратили свой недостаток снаряжения и огневой мощи в самое ценное качество. Руководители армии пришли к выводу, что американские пехотинцы вполне могут достичь того же уровня искусства боя, что и солдаты Во Нгуен Гиапа. И тогда боевая подготовка американских пехотинцев поднимется на новый, более высокий уровень, потому что они совместят восточную хитрость с традиционным преклонением Америки перед новейшим снаряжением и огневой мощью. В результате были созданы четыре отборные дивизии: 17-я в зелёных холмах Форт-Орда, штат Калифорния, 10-я горная в Форт-Драме, штат Нью-Йорк, 25-я в казармах Шофилд-Бэрракс на Гавайях и 6-я, разместившаяся в Уэйнрайте, штат Аляска У каждой из этих дивизий возникли трудности — командиры безуспешно старались удержать у себя сержантов и молодых офицеров, командиров взводов и рот, однако это было частью общего, более широкого плана. Лёгкие пехотинцы ведут трудную жизнь, и по достижении тридцати лет даже лучшие из них начинают мечтать о том, чтобы мчаться в бой на вертолёте или бронетранспортёре, или же о том, чтобы провести некоторое время со своими молодыми жёнами и детьми вместо беспрестанного лазанья по горам. Таким образом, лучшие из солдат, те, что остались в армии, сумели закончить весьма непростые сержантские школы, существующие в каждой дивизии. Только те, кто понял, что и сержанты могут иногда действовать без указаний своих лейтенантов, переводились в тяжёлые формирования, составляющие остальную армию, забирая с собой приобретённый ими опыт и навыки, которые они уже никогда не забудут. ДЛП представляли собой, короче говоря, что-то вроде фабрик, где армия производила сержантов, обладающих исключительными способностями вести за собой, и навыками полевого боя вечными, никогда не меняющимися истинами вооружённой борьбы. В конце концов, судьба сражений решалась солдатами в грязных сапогах и пропахших потом мундирах, способными использовать условия местности и ночь как своих союзников, чтобы обрушить огонь и смерть на врагов.

Старший сержант Доминго Чавез был одним из них. Ему было двадцать шесть лет, и его знали под кличкой Динг. Сейчас за его плечами было уже девять лет армейской службы; он начал свою карьеру как участник одной из многочисленных юношеских банд в Лос-Анджелесе, и его природный здравый смысл сумел преодолеть отсутствие образования — он понял, после того как его лучший друг был убит выстрелом из проезжающей машины и он так и не узнал причины убийства, что ничего хорошего от пребывания в bandidos ожидать не приходится. Утром следующего понедельника Чавез сел в автобус и приехал в ближайший вербовочный пункт, где шёл набор в армию, поскольку в корпус морской пехоты его не приняли.

Несмотря на почти полную неграмотность Чавеза, сержант, ведающий вербовкой, сразу зачислил его; дело в том, что квота набора ещё не была выполнена сержантом, и юноша выразил желание стать пехотинцем, в результате чего заполнились сразу два белых пятна в ежемесячном отчёте. Более того, Чавез изъявил готовность немедленно отправиться в казарму. Лучшего клиента для вербовщика было трудно придумать.

Юноша почти ничего не знал о военной службе, да и то немногое, что было ему известно, оказалось непохожим на действительность. Потеряв волосы и крысиную бородку, он понял, что упрямство мало что значит без дисциплины и что армия не терпит непокорных. Этот урок был преподан ему за окрашенной в белый цвет казармой сержантом-строевиком, чьё лицо казалось чернее ночи в джунглях.

Однако в жизни Чавеза не было лёгких уроков, и потому он привык не обижаться на трудные. Узнав, что в армии тоже существует своя иерархия со строгими правилами подчинения младших старшим, юноша подчинился правилам и с течением времени постепенно превратился в неплохого солдата-первогодка. Пройдя начальную подготовку в уличных бандах, Чавез уже познал важность товарищества, взаимодействия и чувства локтя и сумел теперь дать этим качествам нужное направление, что оказалось для него совсем просто. К тому моменту, когда завершился период учебной подготовки, его худощавое тело стало подтянутым и сильным, словно вместо мышц у него были стальные тросы; с чувством определённой гордости Чавез смотрел на себя в зеркало, к тому же он уже овладел почти всеми видами оружия, которые состояли на вооружении пехоты. Где ещё, подумал однажды юноша, тебе дают пулемёт, да ещё платят за то, что ты из него стреляешь?

Но солдатами не рождаются, ими становятся. Сначала Чавеза направили для прохождения службы в Корею, где он познакомился с холмами и понял, насколько опасными могут быть вражеские банды, поскольку службу в демилитаризованной зоне уж никак нельзя назвать спокойной. Здесь он узнал раз и навсегда, что дисциплина имеет глубокий смысл. Она позволяет тебе сохранить жизнь. Небольшая группа лазутчиков из Северной Кореи выбрала дождливую ночь для того, чтобы пересечь участок, охраняемый его подразделением, для целей, известных только их командирам. По пути они натолкнулись на скрытый передовой пост; находящиеся там два американских солдата решили ночью поспать и... больше не проснулись. Части южнокорейских войск позднее перехватили и уничтожили лазутчиков, но именно Чавез обнаружил солдат из своего взвода, лежавших с перерезанными глотками, точно так же, как это делалось в его родном городе. Военная служба, тут же решил он — дело серьёзное, и ему захотелось овладеть этим искусством. Первым заметил это взводный сержант, затем лейтенант обратил внимание на способного солдата. Чавез не пропускал занятий, старался запомнить то, что ему говорили, и даже пытался вести конспект. Поняв, что этот солдат не в состоянии читать и писать, — за исключением тех слов, которые он тщательно выучил заранее, — взводный сержант обратился к офицеру за помощью в обучении Чавеза. Молодой солдат посвятил этому все свободное время и к концу года сумел сдать экзамены, соответствующие по уровню средней школе, причём с первой попытки, о чём Чавез говорил этим памятным вечером каждому, кто готов был слушать. Теперь он стал специалистом 4-го класса и получил лишние 58 долларов 50 центов в месяц.

Лейтенант, командир взвода, так и не осознал — хотя взводный сержант понял, что эти события навечно изменили Доминго Чавеза. Несмотря на то, что у него в сердце всегда пылала гордость, свойственная латинским расам, восемнадцатилетний солдат понял, что сумел, наконец, добиться чего-то, чем действительно стоит гордиться. Этим, решил юноша, он обязан армии и с глубоким чувством благодарности, тоже составляющим часть его культурного наследия, поклялся себе не пожалеть сил, чтобы верной службой расплатиться с армией за хорошее к нему отношение.

Некоторые черты остались у него навсегда. Чавез стремился к физическому совершенству. Отчасти это объяснялось тем, что он был небольшого роста — всего пять футов восемь дюймов, — но сумел понять, что жизнь — это не поле для американского футбола и что лучше всего выдерживают длительные переходы выносливые и терпеливые солдаты, которыми чаще всего являются худощавые, подтянутые бойцы. Чавез заставил себя полюбить бег и получал немалое удовольствие от хорошего пота. Благодаря всему этому его перевод в 7-ю дивизию лёгкой пехоты был почти неизбежным. Несмотря на то, что 7-я дивизия расположена в Форт-Орде, рядом с Монтереем, на побережье Калифорнии, её подразделения ведут боевую подготовку ниже по побережью, в военной резервации Хантер-Лиггетт, бывшей когда-то огромным ранчо семьи Херста.

Резервация, во время влажной зимы представляющая собой великолепные зелёные холмы, превращается раскалённым калифорнийском летом в нечто напоминающее поверхность Луны: бесчисленные крутые холмы с резкими очертаниями, искривлённые бесформенные деревья и трава, превращающаяся в пыль под сапогами. Для Чавеза это был родной дом. Он прибыл сюда только что произведённым в звание младшего сержанта категории Е-5, и его тут же направили на дивизионные двухнедельные курсы боевых командиров, являющиеся школой подготовки взводных сержантов, откуда, в свою очередь, для него открылась дорога для поступления в школу рейнджеров — бойцов военного диверсионно-разведывательного отряда — в Форт-Беннинге, штат Джорджия. По возвращении из этой школы, самой тяжёлой и сложной по обучению в армии, Чавез стал ещё более худощавым и уверенным в себе.

Его прибытие в Форт-Орд совпало с приездом сюда нового пополнения рекрутов для его батальона. Динга Чавеза назначили командовать отделением новобранцев, только закончивших своё обучение в пехотной школе продвинутого типа. Наконец-то молодой сержант получил возможность вернуть хотя бы часть своего долга. Армия вложила в него немало времени и средств, сделала Динга Чавеза человеком, гордым своими достижениями, и теперь наступило время передать эти навыки девяти зелёным новобранцам, а также продемонстрировать армии, что он сделан из материала, годного для настоящего боевого командира. Чавез принял командование отделением подобно приёмному отцу в большой и непокорной семье заново приобретённых детей. Он хотел, чтобы новобранцы превратились в хороших солдат, потому что они принадлежали ему, а поскольку они принадлежали ему, Чавез принял все меры, чтобы эти птенцы стали настоящими бойцами.

В Форт-Орде он овладел искусством несения военной службы, ибо тактика пехоты для лёгких пехотинцев является именно искусством. Приписанный к роте «Браво» 3-го батальона 17-ю пехотного полка, чей несколько претенциозный девиз гласил: «Ниндзя! Ночь принадлежит нам!» — Чавез отправлялся в поле с лицом, покрытым маскировочной краской — в 7-й ДЛП даже вертолётчики носили её, — и по-настоящему овладел этой специальностью, обучая своих солдат. Но самое главное — он полюбил ночь. Чавез научился сам и научил новобранцев скользить в ночи подобно шёпоту ветерка. Цель подобных учений была, в общем-то, одинакова.

Чавез знал, что он не сможет одержать верх над тяжёлым формированием при лобовом столкновении, и потому учил своих людей утончённым хитростям, неприятным и страшным для противника, которые всегда использовались лёгкими пехотинцами: налётам и засадам, просачиванию через вражеские линии и сбору разведывательной информации. Скрытые передвижения были их главным оружием, а элемент неожиданности усиливал мощь ударов. Они появлялись там, где их меньше всего ожидали, и накосили свирепый удар — часто в рукопашной схватке или с очень близкого расстояния, исчезая в темноте прежде, чем противник успевал прийти в себя. Когда-то американцы немало страдали от подобных трюков, и потому только справедливо, что теперь они овладели ими, чтобы расплатиться сполна.

Короче говоря, старший сержант Доминго Чавез стал человеком, которого апачи или Вьетконг признали бы самым или одним из самых опасных врагов.

— Эй, Динг! — послышался голос взводного сержанта. — Тебя ищет лейтенант.

Ночь в Хантер-Лиггетт оказалась длинной и тяжёлой, и для них она закончилась с наступлением рассвета два часа назад. Учения длились почти девять суток, и даже Чавез испытывал усталость. Ему больше не семнадцать, с каким-то удивлением говорили гудящие ноги. По крайней мере, это были его последние учения с ниндзя. Его переводили в другую часть, и теперь он станет сержантом-строевиком в школе начальной подготовки в Форт-Беннинге, штат Джорджия. Чавез безгранично этим гордился. Армия настолько высоко ценила его, что решила сделать примером для новобранцев. Сержант встал, но, перед тем как отправиться к своему лейтенанту, сунул руку в карман и достал метательную звезду. С того самого момента, как полковник стал называть своих подчинённых «ниндзя», этот маленький, но смертельно опасный метательный снаряд превратился в предмет заботы и беспокойства для командования дивизии. Однако для хороших сержантов всегда было послабление, а Чавез являлся одним из них. Он швырнул звезду внешне малозаметным, но мощным движением кисти, и метательный снаряд на дюйм вонзился в ствол дерева, стоящего в пятнадцати футах. Чавез выдернул звезду, положил в карман и пошёл к командиру.

— Прибыл, сэр! — произнёс Чавез, вытягиваясь по стойке смирно.

— Вольно, сержант, — ответил лейтенант Джексон. Он сидел, опираясь спиной о ствол дерева, чтобы дать отдых покрытым водяными пузырями ногам. Выпускник академии в Уэст-Пойнте, всего двадцати трех лет, он начинал понимать, как трудно угнаться за солдатами, которых должен вести за собой. — Мне только что позвонили. Поступил приказ прислать вас в штаб дивизии. Необходимо выправить какие-то документы, связанные с вашим переводом Можете отправиться на вертолёте, доставившем припасы в хозчасть батальона. Он должен совершить посадку в штабе через час. Между прочим, вы образцово сработали прошлой ночью. Мне жаль расставаться с вами, Динг.

— Спасибо, сэр. — Джексон был не так уж плох для молодого офицера, подумал Чавез. Зелёный и неопытный, разумеется, зато старается поскорее научиться и овладевает мастерством. Он вытянулся и отдал честь лейтенанту.

— Не рискуйте понапрасну, сержант. — Джексон встал, чтобы отсалютовать, как положено.

— Ночь принадлежит нам, сэр! — ответил Чавез, как это было принято в 3-м батальоне 17-го пехотного полка. Двадцать пять минут спустя он поднялся на борт вертолёта Сикорский UН-60А «Блэкхок» и разместился поудобнее, чтобы отдохнуть во время пятидесятиминутного полёта в Форд-Орд. Главный сержант батальона вручил ему предписание, когда Чавез поднимался на борт. Ему давали час, чтобы помыться и привести себя в порядок перед тем, как явиться в отдел кадров дивизии. Чавезу понадобился продолжительный душ, чтобы смыть с себя солёный пот и маскировочную краску, но он сумел прибыть даже раньше назначенного срока одетым в свой лучший пятнистый комбинезон.

— Привет, Динг, — окликнул его другой старший сержант, работавший в отделе кадров, пока заживала сломанная нога. — Тебя ждут в конференц-зале, в конце коридора на втором этаже.

— А в чём дело, Чарли?

— Понятия не имею. Какой-то полковник выразил желание поговорить с тобой, вот и все.

— Черт побери, мне следовало подстричься, — пробормотал Чавез, поднимаясь по деревянной лестнице. Да и ботинки можно было почистить получше. Чертовски плохо появляться в таком виде перед каким-то полковником, однако можно было и предупредить заранее. Всё-таки это было одной из положительных сторон службы в армии, подумал сержант. Правила применялись ко всем без исключения. Он постучал в нужную ему дверь, чувствуя себя слишком усталым, чтобы проявлять беспокойство. В конце концов, скоро он уедет отсюда. Его документы для отбытия в Форт-Беннинг были уже готовы, и сейчас Чавеза интересовало, какими окажутся женщины лёгкого поведения в Джорджии. Может быть, более оседлая жизнь сержанта-строевика позволит ему...

— Войдите! — громыхнул голос в ответ на его стук. Полковник сидел за дешёвым деревянным письменным столом. На нём был чёрный свитер поверх светло-зелёной рубашки, а на груди висела карточка с надписью «Смит». Динг вытянулся по стойке смирно.

— Старший сержант Доминго Чавез прибыл по вашему приказанию, сэр.

— Вольно, сержант, ведите себя свободно. Садитесь. Я знаю, что вы прибыли прямо с учений. Если хотите, в углу кофеварка.

— Нет, сэр, спасибо. — Чавез опустился на стул и только было сочувствовал, как спадает охватившее его напряжение, как увидел на столе перед полковником обложку своего личного дела. Смит раскрыл папку. Вообще не слишком приятно, когда кто-то копается в твоём досье, но полковник взглянул на Чавеза с ободряющей улыбкой. Тут сержант обратил внимание, что у полковника над карточкой с именем нет знака принадлежности к роду войск, отсутствует даже штык, означающий 7-ю дивизию лёгкой пехоты. Откуда взялся этот полковник? Кто он?

— Ваше личное дело, сержант, производит превосходное впечатление. Мне кажется, что через два-три года вас могут повысить до категории Е-7. Кроме того, я вижу, что вы бывали к югу от границы. Три раза, верно?

— Так точно, сэр. Дважды в Гондурасе и один раз в Панаме.

— И действовали там отлично. Здесь говорится, что вы в совершенстве владеете испанским.

— Я вырос в этой среде, сэр. — Это сразу узнавали по его акценту. Чавезу хотелось спросить, что происходит, но старшие сержанты не задают вопросов полковникам. И тут же получил ответ на незаданный вопрос.

— Сержант, мы формируем группу специального назначения и предлагаем вам войти в неё.

— Но у меня уже есть приказ, сэр, и...

— Я знаю. Нам нужны люди с хорошим знанием языка, и, черт побери, нам требуются лучшие бойцы, лёгкие пехотинцы, которых только можно найти. Судя по имеющимся у меня данным, вы один из лучших в дивизии. — Выбор, павший на Чавеза, основывался и на других критериях, о которых «полковник Смит» не упомянул. Чавез был неженат. Родители умерли, у него не осталось близких родственников, по крайней мере таких, с кем бы он часто переписывался или разговаривал по телефону. Вообще-то, Чавез не совсем соответствовал предъявляемым требованиям. У него отсутствовали некоторые свойства, обладание которыми было бы желательно, но всё остальное было в норме. — Предстоит выполнить особое задание. Не исключено, что оно может быть сопряжено с опасностью, но, возможно, никакой опасности не будет. В этом мы ещё не уверены. Потребуется, наверно, пара месяцев на его выполнение, но, во всяком случае, не больше полугода. Затем вы получите категорию Е-7 и сможете сами выбрать место дальнейшей службы.

— А в чём будет заключаться это специальное задание? — с интересом спросил Чавез. Возможность получить категорию Е-7 на год-два раньше обычного очень ему понравилась.

— Я не имею права говорить об этом, сержант. Мне самому не нравится вербовать людей вслепую, — солгал «полковник Смит», — но и я вынужден подчиняться приказам. Пока могу лишь сказать, что вас направят к востоку отсюда для усиленной подготовки. Может быть, на этом все и кончится, а может быть, и нет. Если действительно все закончится на этом, вы все равно получите категорию Е-7 и право выбора места службы. А если дело пойдёт всерьёз, вас пошлют кое-куда, где понадобятся ваши навыки и опыт для выполнения этого специального задания. Ну хорошо, могу сообщить, что речь идёт о тайном сборе разведывательных данных. Мы не собираемся высаживать вас в Никарагуа или где-то в этом роде. Вам не придётся вести секретную войну. — Строго говоря, такое заявление не было ложью. «Смит» не знал точно, каким будет специальное задание, и от него не требовалось высказывать свои догадки по этому поводу. Ему всего лишь сообщили, что требуется для выполнения операции, и его почти завершённая работа заключалась в том, чтобы подобрать людей, способных осуществлять задание, каким бы оно ни было, черт побери.

— Так или иначе, это все, что я могу вам сказать. Наш разговор не должен выйти за пределы этой комнаты — то есть вы не должны обсуждать его ни с кем, ни с кем без моего разрешения, понятно? — властно закончил полковник.

— Понятно, сэр.

— Сержант, мы вложили в вашу подготовку немало времени и массу денег. Настало время вернуть долг. Страна нуждается в вас. Нам требуются люди с вашими способностями, люди, которые знают, как добиваться цели.

— Когда мне отправляться, сэр?

Смит тут же проявил себя исключительно энергичным человеком. Из центрального ящика стола он достал большой конверт из плотной бумаги. Фломастером на нём было написано «Чавез».

— Сержант, я позволил себе сделать кое-что от вашего имени. Здесь находятся ваши медицинские документы и денежный аттестат. Кроме того, я уже договорился с почтой, а также составил доверенность, чтобы вы могли поручить кому-то переслать личные вещи, — адрес написан на бланке.

Чавез молча кивнул, полный изумления. Кем бы ни был этот «полковник Смит», он обладал немалым весом, чтобы так быстро провести все эти документы через легендарную армейскую бюрократию. При обычных условиях только на почту требуется пять дней ожидания. Он взял конверт из рук полковника.

— Уложите вещи и возвращайтесь сюда ровно в восемнадцать ноль-ноль. Не тратьте времени на стрижку или там ещё на что. Все равно вам придётся некоторое время отращивать волосы. Я сам решу все проблемы с командованием дивизии. И запомните: вы не должны обсуждать этого ни с кем. Если вас спросят, просто отвечайте, что получили приказ прибыть в Форт-Беннинг немного раньше. Это будет вашим объяснением, и, я надеюсь, вы станете придерживаться его. — «Полковник Смит» встал и протянул руку, произнеся очередную ложь, приправленную долей правды:

— Вы поступили правильно, сержант. Я знал, что мы можем рассчитывать на вас.

— Ночь принадлежит нам, сэр!

— Можете идти.

«Полковник Смит» уложил личное дело Чавеза к себе в портфель. Вот и все.

Большинство завербованных уже были на пути в Колорадо. Чавез принадлежал к числу немногих, оставшихся напоследок. Интересно, подумал «Смит», что получится из всего этого? Его настоящее имя было Эдгар Джеффрис, когда-то он служил в армии, но уже давно его сначала откомандировали в Центральное разведывательное управление, а потом он стал работать на него. С удивлением он заметил, что ему хочется, чтобы всё закончилось хорошо, в соответствии с разработанным планом, но он не первый день служил в управлении и потому не слишком полагался на планы. Уже не впервые он производил вербовку. Далеко не все операции заканчивались благополучно и ещё меньше их проходило, как запланировано. С другой стороны, Чавез и все остальные добровольно поступили на военную службу, так же добровольно продлили её и добровольно приняли его предложение сделать \'что-то новое и необычное. Мир был опасным местом, и эти сорок человек приняли сознательное решение выбрать одну из самых опасных профессий. Это несколько утешало, и, поскольку у Эдгара Джеффриса имелись ещё остатки совести, он нуждался в утешении. Удачи тебе, сержант, произнёс он про себя.

Чавез был очень занят весь день. Он переоделся в штатское, выстирал свою форму, привёл в порядок и почистил снаряжение, которое оставлял в роте. Снаряжение пришлось чистить особенно тщательно, потому что сдавать его следовало в лучшем состоянии, чем при получении, как ожидал этого сержант Митчелл. К тому времени, когда остальная часть взвода прибыла с Хантер-Лиггетта в 13.00, Чавез уже завершал работу. Другие сержанты обратили внимание на деятельность Чавеза, и скоро к нему подошёл взводный сержант.

— Ты чего это собираешь вещи, Динг? — спросил Митчелл.

— Мне сообщили, что я должен прибыть, в Форт-Беннинг раньше назначенного срока, — вот почему... да, именно поэтому я и прилетел сюда на вертолёте сегодня утром.

— А лейтенант знает об этом?

— Наверно, ему сообщили — да, конечно, они должны были передать ротному писарю, правда? — Чавез испытывал некоторое смущение, ведь ему приходилось обманывать взводного сержанта, и это беспокоило его. Боб Митчелл был хорошим другом и учителем на протяжении почти четырех лет службы в Форт-Орде. Но приказ о сохранении тайны Чавез получил от полковника.

— Динг, тебе нужно освоить ещё одну вещь — канцелярскую работу. Пошли, сынок. Лейтенант у себя в кабинете.