Чуть ближе — бревно во всей красе.
Не нравилось Александру Петровичу это бревно. Раздражало. Старик даже слегка разозлился на себя за беспричинную, глупую мнительность.
Окурок «Примы» упал на землю, под каблук грязного ботинка. «Космонавт» расстегнул ремешок, не без труда стащил шлем с лысой головы. Огляделся, заметив гостей, дернул подбородком. То ли поздоровался, то ли наоборот.
— Вежливый! — хмыкнул оскорбленный Шамиль.
Александр Петрович готов был с ним согласиться, но что-то удержало. Лысому нахалу за пятьдесят, лицо — сушеная груша. Губы не бледные — белые… А если цвету прибавить, годы же, напротив — отнять? Минус двадцать пять, морщин нет, губы яркие. Вместо лысины — модная прическа… Нет! Не прическа — грива, смоляные космы дыбом.
— Валентин? Валентин Иванович!
Владелец «макаки» сделал шаг вперед:
— Простите? Вы… Не может быть!
Радости в голосе не звучало. Скорее — крайнее удивление.
— Александр Петрович, если не запамятовал? Как же, как же! Заслуженный учитель, доска почета… Да-а, не красят нас годы. Хотя… Знаете, рад, что вы живы. В последнее время коса разгулялась. Не хочется и телевизор включать…
Рывком выбросил ладонь вперед, затем протянул руку Шамилю.
— Ну, с вами все ясно. У вас череп такой же, как у брата. Чисоев… Шамиль Рустамович, как я понимаю, депутат и чемпион. Два года назад обещали отремонтировать комплекс «Динамо», год назад тоже обещали…
— Д-да, — согласился депутат и чемпион.
К чему это «да» относилось, Шамиль уточнять не стал.
— Вы же не знакомы! — сообразил Александр Петрович. — Перед тобой, Шамиль, вечная головная боль нашего районо — Валентин Иванович Пашин, учитель рисования и черчения. Ты его не застал, он года через два пришел после твоего выпуска. Если не ошибаюсь, художник-абстракционист…
— Вот этого не надо! — отрезал «космонавт». — При вашей совдепии, Александр Петрович, всякий, кто не подражает Шишкину или Герасимову — абстракционист по определению. Художественная концепция Никиты Сергеевича живет и торжествует! Но ругаться не будем, мне еще работать…
Отошел назад, глянул на Чисоева-старшего. Прищурился:
— Богатая натура! Шамиль Рустамович, хотите бюст? Дорого не возьму, я, слава богу, не Церетели. Только дерево нужно.
Шамиль покосился на бревно. Уловив его мысль, художник рассмеялся:
— Нет, сосна не годится. Вы — человек богатый, купите в Бразилии кубометр квебрахо. Получится не хуже, чем у Эрзи. Да что там не хуже — лучше! В сто раз лучше!
— Соглашайся, — хмыкнул, повеселев, Александр Петрович. — Валентин портрет твоего брата писал, когда тот в девятом классе взял республиканское «серебро» среди юниоров. В музее портрет висит. Не в школьном, в областном.
— Ха! Портрет! — обрадовался Чисоев-старший. — Помню портрет, да. Так это вы рисовали? Ай, хороший портрет…
Договорить, однако, не успел.
— Горе вам, поганцы-язычники!
Коля-контуженный рвался в бой — со стаканчиком наперевес.
— Як сказано: наполнылася зэмля його идоламы! Воны поклоняються справи рук своих, тому, що зробылы пэрсты их. И прэклонылася людына, и прынызылася!..
— Исайя, глава восьмая, — отбил удар Александр Петрович. — И что?
— Видийдить вид них и до мерзоты не торкайтесь! Бо вин — усий мерзоти батька й заводчик!..
Рука со стаканчиком дернулась в сторону художника. Тот окрысился, но высказаться не успел.
— Коля, зачем? Не надо, Коля!
— Батька й заводчик!
— Он художник, меня учил рисовать…
— Заводчик и батька!
— …хороших людей учил…
Появившись, словно из-под земли, Артур обнял контуженного за худые плечи, отвел к лавке. Усадил, вручил стаканчик, оброненный на землю — пустой, к великому сожалению Коли.
— Еще один Никита Сергеевич, — прокомментировал художник. — Но этот все-таки головастей будет. Библию читал!
— Не читал, — Артур вернулся к гостям. — Коля как с войны вернулся, один остался. Отец пил — умер, мать пила — умерла. Ему священник помогал, из соседнего села. Вот и наслушался… Валентин Иванович, вы инструменты видели? Я, что мог, собрал.
— Топор видел, — отрезал «космонавт». — Я, господин заказчик, свой набор привез. А вы нашли какую-нибудь фотографию? Рисунок? Я только одну картинку в интернете отыскал.
Чисоев-младший выразительно развел руками. Художник скривился и, небрежно кивнув честной компании, направился к бревну. Александр Петрович хотел воспользоваться моментом, дабы прояснить вопрос, откашлялся…
— Тюрьма каменна, ой, высока,
Ничего в ней не видать,
Снова секундная пауза.
Только видно, только чутко
Часовой: «Пойдём гулять…»
— Возможно, — произнес ди Фачино очень тихо, но тем не менее его голос отчетливо слышался на обоих концах длинного стола, — они не понимают, что наносят нам оскорбление.
От неожиданности старик вздрогнул — уж больно громко орал контуженный. Шамиль, нервами покрепче, выразительно втянул воздух ноздрями:
— В эмоциональном плане, возможно, и не понимают, — ответил Хэл. — Но даже если бы и понимали, для них это не имело бы значения. Они все равно были бы вынуждены задать вам этот вопрос, потому что не видят другого выхода из создавшегося положения.
— Э, брат! Ты чем Колю своего лечишь? Коньяк, да? «Кизляр»? Смотри, не залечи. Дрянь лекарство, я тебе скажу…
— Он хочет сказать, — вмешалась Аманда, — что экзоты чувствуют себя совершенно беспомощными, а в беспомощном состоянии люди готовы прибегнуть к любым мерам.
Редко кому удавалось увидеть смутившегося Артура Чисоева, Железного Артура. Как будто и впрямь рогатку под парту уронил.
— Передай им от нашего имени, — начал бледнолицый старик, — что они могут еще раз обратиться к нам со своей просьбой, как только наплюют на собственные принципы, которыми руководствовались на протяжении трех столетий. Но все равно наш ответ будет тот же — мы от своих принципов не отказываемся.
— Пусть пьет. Коньяк сосуды расширяет. Веселый будет, добрый будет…
Он оглядел комнату.
Добрый и веселый Коля подтвердил благим матом:
— Что у нас останется, если мы пойдем на это ради собственного спасения? К чему тогда все эти прожитые столетия безупречно честной жизни? Если мы сейчас согласимся стать наемными убийцами, это будет означать, что мы не только перестали быть дорсайцами, но никогда ими и не были!
— Выводили в чи… в чисто поле
Никто ни словом, ни жестом не выразил своего одобрения, но, судя по выражениям лиц собравшихся за столом, было ясно: это мнение разделяют абсолютно все.
И давай меня ковать,
— Хорошо, — кивнул Хэл, — я передам им ваши слова. А сейчас я хотел бы спросить, раз уж все вы собрались здесь, что вы сами намерены предпринять в отношении Иных, пока они не уморили вас голодом?
Заковали ру… руки-ноги
Он посмотрел на Аманду. Та сидела, слегка откинувшись на стуле и молча наблюдая за происходящим. Первой паузу нарушила Мириам Сонгаи:
И давай в меня стрелять!
— Разумеется, у нас нет никакого плана. У тебя же, по всей видимости, он есть. Так что рассказывай.
Качнув лобастой головой, Артур внезапно стал очень серьезным:
Хэл вздохнул и оглядел присутствующих.
— Шамиль! И вы, Александр Петрович! Не хотел говорить, сам все думал решить. Потому и не звонил, не пускал. Стыдно мне теперь. Раз вы приехали, значит, судьба. Пойдемте, все расскажу, объясню.
Он поднял руки, словно защищаясь:
— У меня тоже нет никакого конкретного плана. Но мне кажется, я располагаю информацией, на основании которой такой план может быть разработан. В основе его лежит понимание той исторической ситуации, что привела к столь значительному успеху Иных. В сущности, то, с чем мы столкнулись сейчас, это последний акт драмы человеческой эволюции; и появившиеся на сцене Иные представляют для нас реальную угрозу, поскольку они отстаивают одну позицию, характерную для расы в целом, а мы — вы, дорсайцы, экзоты, Истинные Хранители Веры в Квакерских мирах и некоторые представители других миров — придерживаемся прямо противоположной. Естественные исторические силы, определяющие человеческую эволюцию, неотвратимо подталкивают этот конфликт в сторону окончательной развязки. То, с чем нам предстоит иметь дело, это не просто амбиции Иных; нам грозит в ближайшем будущем настоящий Армагеддон...
— Только уговор: не перебивать. Не вам говорю, Александр Петрович. Тебе говорю, брат. Я бы на твоем месте не удержался, перебивать бы стал. Я стал бы, а ты, Шамиль, молчи. Прошу, молчи!
Он продолжал говорить. Они внимательно слушали. В ярком солнечном свете, заливающем столовую сквозь широкие окна, гладкая поверхность длинного стола блестела, как отполированная ветрами глыба льда; казалось, что замершие в неподвижности вокруг стола Серые Капитаны вырезаны из какого-то монолита и пребывают здесь вечно.
Отвернулся, сгорбил плечи.
Хэла очень смущало полное отсутствие каких-либо признаков, свидетельствующих о том, что его слова доходят до них. Произносимые им слова срывались с его губ только для того, чтобы тут же умереть в тишине, натолкнувшись на глухую стену непонимания.
В спину ударило:
Он украдкой взглянул на Аманду в надежде, что она хоть как-нибудь подбодрит его, но и эта надежда не оправдалась. Он не увидел даже едва заметного кивка; ее ответный взгляд был столь же невыразительным. Хэл внутренне смирился и постарался побыстрее завершить свое выступление.
Девятнадцать пуль, пуль про… пробило
Мимо правого плеча,
Какое-то мгновение Капитаны молчали. Затем все зашевелились на своих местах. Кто-то закашлял, прочищая горло.
А двадцатая, ой, зло… злодейка
— Хэл Мэйн, — наконец произнесла Мириам Сонгаи. — А что ты сам предполагаешь делать? Я хочу спросить, какими ты видишь свои дальнейшие шаги?
Погубила молодца!
— Отсюда я отправлюсь на Абсолютную Энциклопедию, — ответил он. — За информацией, которая может мне понадобиться для более четкого понимания ситуации. Как только я получу полную картину, я смогу предложить вам конкретный план действий.
— А что в это время делать нам? — насмешливо поинтересовался Ке Гок. — Сидеть и ждать твоих указаний?
13:33
Хэла захлестнуло отчаяние. Он снова потерпел фиаско; уже никакая магия, никакие призраки не помогут ему. Такова жестокая реальность — непонимание людей, способных видеть только то, что им уже хорошо известно. Внезапно в нем прорвалось раздражение — как-будто чья-то могучая рука легла ему на плечо и с силой толкнула вперед.
— Я думаю, в таком случае вы можете сидеть и ждать указаний от кого-нибудь еще, — услышал он собственный ледяной голос.
...уйду от Него...
Его звук поразил Хэла. Голос принадлежал ему, да и слова были вполне обычными, но вырвались они откуда-то из самой глубины его души. Они прозвучали так же странно, как те призрачные голоса, которые он слышал в этой столовой несколько дней тому назад. Хэл чувствовал себя так, словно им изнутри управляла какая-то сила.
Майское небо над головой. Легкий ветер, запах потревоженной земли. Бензиновый дух, еле ощутимый аромат сирени. А Чисоев-младший украдкой пот с виска утирает.
— Если мне повезет и я окажусь первым, кому удастся взять ситуацию под контроль, — продолжал он тем же жестким тоном, — то указания и в самом деле могут поступить от меня.
— Только не обижайся, Хэл Мэйн, — сказал ди Фачино, — но могу я поинтересоваться, сколько тебе лет?
— Не с себя начну — с пистолета. Я тебя, Шамиль, знаю. Ты сюда ехал и о пистолете моем думал. Обо мне тоже, но о пистолете — больше. Вот он, «браунинг». Смотри! Ни в кого не стрелял, никого не убил. Нет, брат, не отдам, пусть у меня будет. Пока ствол у меня, я сам себе хозяин, вольный человек. Успокойтесь, я не сумасшедший, не бедный Коля. Сомневаетесь, Александр Петрович? А вы обождите с сомнениями, вы дослушайте.
— Двадцать один, по стандартному времени, — ответил Хэл.
Лавочка. Трое мужчин плечом к плечу. У двоих лица — спутать можно.
— Не кажется ли тебе, — продолжал ди Фачино, — что ты просишь людей, вроде нас, в два-три раза старше, не раз на своем веку сталкивавшихся с понятием ответственности, принять тебя и то, что ты предлагаешь, просто на веру? Более того, ты просишь, чтобы все население планеты пришло в движение, основываясь на той же слепой вере? Ты пришел сюда, не имея никаких полномочий, за исключением высокого персонального рейтинга, определенного экзотами в результате каких-то теоретических изысканий, но наш мир не имеет к экзотам никакого отношения.
— В данном случае, — все так же сухо произнес Хэл, — чьи бы то ни было полномочия ни сейчас, ни потом не будут иметь никакого значения. Если я найду ответы, поиском которых сейчас занят, мои полномочия станут для вас так же, как и для всех остальных, очевидны. Если мне это не удастся, то ответы найдет кто-нибудь другой, а может, и никто не найдет. В любом случае вопрос о моих полномочиях не будет иметь никакого значения. Экзоты это сумели понять.
— С чего начну? С логики начну. Я, Александр Петрович, заочно учился. Спортсмен, да? В здоровом теле — здоровый дух. Здоровенный, аж страшно! Но кое-что помню. Логику нам умный дядька читал. Говорил, искать надо самое простое объяснение. Скальпель Оккама, так? Если у тебя с тарелки исчез кусок колбасы, его скорее всего кошка-Мурка украла, а не американский спецназ. Логика! Когда я после всего, что случилось, думать смог, что мне первым в голову пришло? Узнали враги-шакалы, что с Викой беда, что не до бизнеса мне — и накинулись, разорить решили. Логично? А чтобы я их не удавил, дочь украли, заложницей сделали. Эх, Александр Петрович! Когда вы Шамиля уму-разуму учили, такое только в кино было, да? В американском, детям до 16-ти, вечерний сеанс…
— Неужели? — переспросил ди Фачино. — Это они тебе сказали?
— Они продемонстрировали мне это, — ответил Хэл. Непонятное ощущение силы неудержимо влекло его вперед. Вспыхнувшее минуту назад раздражение теперь уступило место железной логике. — Направляя меня сюда со своим посланием, которое, они были почти уверены, вы не примете, они в то же самое время предоставили мне возможность изложить вам мое личное понимание ситуации, не предпринимая никаких попыток повлиять на него. Если случится так, что вы согласитесь со мной, то и у них не будет иного выбора, кроме как в конечном счете тоже согласиться со мной; если вы отвергнете меня, то они не будут нести никакой ответственности за то, что я высказал вам от своего имени.
Пустая кобура на коленях. В крепкой ладони — «браунинг». Не за рукоять взят, за ствол.
— Но мы не согласились с тобой, — заметил Ке Гок.
— Скажу честно, хотел застрелиться. Потом думаю: нет! Мы, Чисоевы, крепкие орешки. Разберусь! И тут прилетел волшебник в голубом вертолете. Дела в гору пошли, кубарем к счастью несет. Письмо получил. Дочка, понимаешь! Одних забрали, других даем. Кто дает, а? Сумеешь ответить, брат? А вы, учитель? Молчите, после скажете…
— Вам неизбежно придется с кем-то согласиться, если вы намерены держать ситуацию под контролем, — пожал плечами Хэл. — Всего несколько минут назад вы сами сказали, что остановили бы Иных, если б знали как. Все дело в том, что вы не знаете, как это сделать. Я, возможно, знаю. И у нас нет времени ждать, пока найдутся другие решения. Уже сегодня, если бы нам удалось собрать всех, кто выступает против Иных, даже этих сил может оказаться недостаточно. Вы и экзоты, хотите вы этого или нет, находитесь по одну сторону баррикад; если вы не поймете этого, то и вы и они погибнете поодиночке, поскольку оба ваши мира и так уже находятся на пути к гибели. Только в отличие от экзотов вы, дорсайцы, люди действия. Не в ваших правилах закрывать глаза на необходимость действовать, когда таковая необходимость возникает. Поэтому единственная надежда и для вас и для них заключается в том, что появится кто-то, кто поведет вас всех вместе за собой; пока же этого не сделал никто, кроме меня.
Крик птицы. Черный силуэт в небе, острые крылья, беззвучный полет. Влево, вправо, вверх, в зенит. Вспугнули? Или сама врага ищет?
— Никем не доказано, — вмешался бледнолицый старик, — что нам непременно надо принимать чьи-то предложения.
— Сорвался, да. Нервы? У дамочек нервы, у мэра нервы. Чем я хуже? Опять же, коньяк, будь он неладен... Перемкнуло! Логика винтом завилась. Может такое быть, как со мной? Не может, а есть! Скрутило меня, вывернуло… Молчи, Шамиль! Не говори ничего! Не мог я к тебе поехать. Боялся своей бедой заразить. Понял — с ума схожу, без возврата. Взял пистолет… Эх, Александр Петрович! Сильная у вас рука, но, знаете, у меня сильнее. Не надо «браунинг» хватать. Если я дважды не застрелился… Хорошо, выну патроны. Вот, вынул уже…
— Еще как доказано. — Хэл смотрел прямо в черные зрачки своего оппонента. — Дорсай уже начал испытывать нехватку продовольствия. Эта проблема еще не очень беспокоит вас, но она уже возникла. И вы все прекрасно знаете, что она преднамеренно создана Иными, от которых немало достается и другим мирам. Совершенно ясно, что этот конфликт не замкнется только на вас и Иных. Он коснется всей человеческой расы.
— Но, — тихо произнесла Ли, — это вовсе не значит, что он непременно приведет к Армагеддону, со всеми вытекающими последствиями для нашего народа — народа воинов.
С небес, с тех краев, куда умчалась черная птица, трое мужчин казались мелкой точкой посреди желто-зеленого простора. С первого взгляда и не заметишь, а заметишь — не разглядишь, не услышишь. Тихо звучит усталый, охрипший голос с еле различимым южным акцентом:
— Если вы так не считаете, взгляните на это с другой стороны, — сказал Хэл. — Настоящая ситуация существует уже свыше тридцати лет. И по мере ее развития связанные с ней проблемы растут экспоненциально как по своей сложности, так и по числу людей, вовлеченных в них. Как еще это может завершиться, если не Армагеддоном? Конечно, если только вы вместе с экзотами и другими, подобными вам, не решите отказаться от всего, во что верили, и покориться Иным; потому что это именно то, что Иным в конечном счете и требуется.
— Вот патроны. Смотри, брат! Не стреляться я хотел — ей, Костлявой, в глаза взглянуть. Чтобы на самом краю силы найти, в разум вернуться. Повернул стволом к себе, вот так повернул. Поглядел — увидел. Не было там смерти. Он был, живой. На меня смотрел и смеялся. Ты, смеялся, весь мой. На ниточках ходишь, на ниточках пляшешь. А умрешь — совсем мой будешь. Хочу — сварю, хочу — изжарю. Ах, как Он смеялся! Не понял, брат? И вы не поняли, учитель? Почему?! Я же все объяснил! Нет? Тогда добавлю: не мой Он, чужой! Уйду от Него, не сегодня уйду, так завтра!
— Как ты можешь быть в этом настолько уверен? — спросила Ли. — Зачем Иным заходить так далеко?
— Они оседлали тигра и теперь не осмеливаются слезть с него. Их не так уж и много. И единственный способ для них обеспечить себе безопасную жизнь — сделать безопасными для себя все миры. Да-да, все миры, что означает изменение самого лица человеческого общества. Иные станут господами, а все остальное человечество попадет к ним в зависимость. Они это понимают. И вы ради всего, что дорого вам, тоже должны понять это.
15:01
В комнате надолго воцарилась тишина. Хэл сидел, все еще ощущая необычайный подъем и снизошедшую на него ясность и неистовость мысли.
...за год уже третьего истукана...
— Эта идея об исторической конфронтации двух частей человеческой расы — всего лишь твоя теория, — весомо произнесла Мириам Сонгаи. — Как ты можешь рассчитывать на то, что мы примем на веру что-то, о чем все мы слышим впервые в жизни?
Чисоев-старший спрятал мобильник, взглянул с вопросом. Александр Петрович развел руками:
— Можете убедиться сами, — отозвался Хэл. — Вы лучше меня знаете, каким образом истощаются ваши финансы и другие резервы вашего общества. Придет время, и за пределами вашей планеты Иным будут принадлежать души всех тех, кто мог бы дать вам работу. Что тогда станет с Дорсаем?
— Тут я не советчик. Но предпочитаю верить специалисту.
— Но представление о них как о некоей исторической силе, имеющей на руках все козыри против нас, — сказал бледнолицый дорсаец, покачивая головой, — это выходит за рамки здравого смысла и больше походит на фантастику.
Шамиль кивнул:
— А то, что уже случилось с другими мирами, за исключением Старой Земли, вы тоже назовете фантастикой? С вами этого еще не произошло только потому, что Иные торопились сначала взять под свой контроль другие миры, — ответил Хэл. — Иные в первую очередь стремятся захватывать те миры, где они не встречают противодействия.
— Лившиц — чудодей. Если говорит, что Виктория полет выдержит, значит, будем отправлять. Через час самолет, я распорядился.
Он замолчал и внимательно вгляделся в лица присутствующих. Глаза Аманды светились странным, почти победным блеском.
Бывший классный руководитель на миг задумался:
— Их харизме и организационной структуре, — продолжал он, — ни одна из наших современных культур не смогла ничего противопоставить. Если бы сейчас можно было бы заставить Иных предстать перед межзвездным судом, я готов спорить, вы вряд ли смогли бы найти законное основание для обвинения хотя бы одного из них. В большинстве случаев им даже не нужно говорить, чего они хотят. Они просто подбирают и приближают к себе людей с определенными чертами характера и создают для каждого из них ситуацию, где эти черты могут наиболее полно раскрыться. Таким образом человек по собственной инициативе делает то, что требуется Иным.
Хэл внимательно вглядывался в лица всех сидящих за столом.
— Но… Там же согласие мужа требуется!
— Ради самих же себя постарайтесь оценить всю картину в целом. Вдумайтесь. Экзоты могли бы с самого начала справиться с любой экономической попыткой установить господство над всеми мирами. Вы могли бы в самом зародыше подавить любую попытку чисто военного характера. Но перед лицом Иных и вы и экзоты оказались беспомощны, потому что для своей атаки они не выбрали ни одну из этих форм. Они атаковали по-новому — так, как никто не ожидал, и они близки к победе. Потому что структура человеческого общества меняется, как, впрочем, менялась всегда; и старое, как было всегда, не в состоянии воспрепятствовать приходу нового.
— Хе! — Шамиль усмехнулся. — Еще вчера оформил. У нас с Артуром подписи всего на одну букву различаются. Взял грех на душу. Если бы так все проблемы решить! Погорячился я насчет психики, Сан Петрович! Кто же его знал, что у меня не брат, а сплошная психика? В кого пошел, балбес?
Хэл на мгновение замолчал.
Что ответишь? Объясняться Артур не стал. Задал загадку — и к валуну удрал, экскаватор будить. Тот и рад, взревел, ковшом взмахнул…
— Вы должны признать тот факт, что ни вы, ни экзоты, ни квакеры, ни кто-либо еще, кто привык жить по-старому, не способны противодействовать Иным, как прежде вы противодействовали своим врагам, — заговорил он вновь. — Если вы будете продолжать и дальше двигаться в этом направлении, вы проиграете, неизбежно проиграете, а Иные выиграют. Но у вас есть возможность оказать им эффективное сопротивление и в конечном счете победить, если вы сумеете стать частью новой социальной структуры, которая сейчас как раз формируется.
— Если что, буду его ломать, — подвел итог Чисоев-старший. — Не хочу, чтобы другой пулю получил. Он, Сан Петрович, хитрый, не все патроны вынул. Проморгали, да? Семь патронов у «браунинга», а на ладони три штуки лежало. Оставшихся и на нас хватило бы, и на художника. Зря я вас сюда притащил…
Он снова замолчал; на этот раз он ожидал замечаний или возражений, какой-либо реакции в любой форме, но ничего подобного не услышал. Все продолжали молча смотреть на него.
— Не зря! Ты, Чисоев, не паникуй. Ясно?
— Иные — не чужаки. Они такие же, как мы, только с небольшим различием. Но этого различия достаточно, чтобы позволить им взять все под свой контроль. Я еще раз хочу повторить, что речь идет не более чем о смене старой формации новой, но только на этот раз вся проблема заключается в том, что тот путь, на который Иные хотят увлечь расу, является тупиковым. Человечество в целом не может выжить в условиях застоя, когда на одного господина приходится миллион рабов. Если общество пойдет по этому пути, оно неминуемо погибнет.
Шамиль осекся, поджал губы:
Он замолчал. Никто по-прежнему ни звуком, ни жестом не проявил себя. Все только молча смотрели на него.
— Ясно…
— Мы не можем этого допустить, — продолжил он, — однако наше желание не допустить этого вовсе не значит, что мы можем оставить все, как есть. Это тоже означало бы застой и гибель расы. Поэтому мы должны четко отдавать себе отчет в том, что происходит. Лицо человеческого общества снова меняется, как это было уже не раз, и мы должны измениться вместе с ним либо оказаться выброшенными за борт истории. Здесь, на Дорсае, вам придется быть готовыми отказаться от многого, потому что вы — одна из тех Осколочных Культур, которые всегда придерживались традиций и обычаев. Но сделать это дополнительное усилие над собой необходимо ради блага ваших же детей. Потому что, я повторю это еще раз, на кону сейчас находится не выстраданный дорсайцами их образ жизни и не образ жизни экзотов или квакеров, а судьба всей человеческой расы.
— Не помешаю? Или у вас тут секреты?
Валентин Иванович, на помине легок, обозначил свое присутствие запахом скверного табака. Плюхнулся на лавочку, закусил зубами новую «Приму»:
Глава 48
— Оконтурил, можно резать. Жаль, заказчик торопит. У вашего брата, Шамиль Рустамович, гости намечаются? Он здесь целый Луна-парк затеял…
Ответа художник не дождался, но ничуть не был смущен.
Серые Капитаны сидели, глядя кто на стол перед собой, кто на стену напротив, кто в окно — только не на Хэла и не друг на друга.
— А вообще-то, дожил. Только что сдал заказ — мебель под Четырнадцатого Луя. Чтобы, значит, не хуже, чем в Версале. Вы бы видели этого заказчика! Его бы даже на версальской конюшне пороть отказались… Или вдоль рожи бы высекли, по ошибке. Идол еще ладно, отвлекусь…
Наконец Мириам Сонгаи шумно вздохнула.
— Простите? — Александр Петрович моргнул. — Идол?!
— Да, нерадостную картину ты тут нарисовал, — сказала она. — Я думаю, мне нужно все еще как следует обдумать.
— Бревно видели? Как наш псих вещал? «Наполнылася зэмля його идоламы…» Между прочим, Коля угадал. Я этой мерзости не батька и не заводчик, но за год уже третьего истукана ваяю. Странная, признаться, мода у наших богатеев.
Со всех концов стола послышался одобрительный гул голосов. Но тут со стула поднялся старик с белым как полотно лицом.
— Истукан? — очнулся Чисоев-старший. — Какой истукан? Зачем истукан?
— Мне не нужно ничего обдумывать. Я получил ответы на все вопросы, которые могли бы у меня возникнуть. Ты меня убедил. Но предложенный тобой единственный выход мне не подходит.
Вместо ответа художник извлек из бокового кармана штормовки лист бумаги, сложенный вчетверо. Развернул, отдал Шамилю. Тот взглянул, поднес ближе к глазам:
Он обвел взглядом сидящих за столом.
— «Согласно законам иерархии, в любом пантеоне имеется верховный бог, часто с функциями громовержца, которому подчиняются все остальные боги. В этом смысле аварский языческий пантеон весь типичен…» Не понимаю, объясните!
— Вы знаете меня, — продолжил он. — Я готов на все ради своего народа. Но я всю свою жизнь сражался за тот Дорсай, какой у нас сейчас есть. Я стар, чтобы отказываться от своих принципов. И я не хочу принимать участия в том, что изменит жизнь моей родины и моего народа. Вы все вольны идти этим новым путем, о котором мы тут только что услышали, но только без меня.
— Рисунок — первый сверху. Аварский верховный бог-громовержец Бечед. Идол найден в позапрошлом веке, сейчас хранится в Эрмитаже. Если, конечно, не продали какому-нибудь коллекционеру…
Он повернулся и направился к двери. Еще двое мужчин и одна женщина встали и последовали за ним. Ке Гок тоже было поднялся, но тут же снова тяжело опустился на стул. Бледнолицый старик на мгновение задержался в дверях и, повернувшись, сказал, обращаясь к Хэлу:
— Извини.
Бывший классный руководитель качнулся к рисунку. Идол ему не понравился. Больно суров. Больно... Крепкая, безжалостная ладонь стиснула сердце. На миг перехватило дыхание. Таблетки лежали в кармане. Ничего, справимся — не впервой. Александр Петрович отвернулся, боясь не совладать с лицом. Ладонь разжалась, отпустила добычу.
Затем он покинул комнату, и вслед за ним вышли трое других Капитанов.
— Ха!
— Я понимаю, — произнес Хэл в наступившей тишине, — большинству из вас, подобно Мириам Сонгаи, хотелось бы подумать над тем, что я сказал. Я могу задержаться на Дорсае еще на неделю на тот случай, если кто-нибудь захочет вновь встретиться со мной. А затем я, как уже сказал, отправлюсь на Абсолютную Энциклопедию.
На большее депутата и чемпиона не хватило. Лист вернул, голову склонил.
— Он будет в Фал Моргане, — вставила Аманда.
Нахмурился:
На этом официальные переговоры завершились, и столовая опустела.
— Может, это я спятил, а? Может, это мне жену спасать надо? Дочь спасать, дело спасать? А я в Бечеда-мечеда играюсь?! Кто мне объяснит?
Хэл думал, что сразу же отправится назад в Фал Морган, но обнаружил, что в гостиной собралось человек пятнадцать Серых Капитанов, намеревавшихся услышать его личное мнение о сложившейся ситуации. И среди них, к своему немалому удивлению, он увидел Ке Гока.
Желающих не нашлось. Ответила птица, промелькнув молнией над головами. Крикнула, умчалась ввысь. Эхом донеслось знакомое:
— Тюрьма каменна, ой, высока,
Это были в основном те, кто уже поверил в реальность той исторической ситуации, как ее описал Хэл, но еще не определился окончательно в отношении самого Хэла и плана, который он собирался им предложить. После дискуссии с экзотами, полной двусмысленностей и иносказаний, разговор с дорсайцами доставлял ему истинное удовольствие. Эти люди, сталкиваясь с проблемой, привыкли расчленять ее на составляющие части и затем решать каждую часть в отдельности или в совокупности с другими; и, без всякого сомнения, они восприняли как должное, что и Хэл мыслит аналогичным образом.
Ничего в ней не видать,
И в то же время, сидя здесь, в гостиной, и беседуя с ними в неофициальной обстановке, он испытывал некоторый внутренний дискомфорт, ощущая разницу между своим нынешним состоянием и тем, что еще совсем недавно владело им в столовой. Тогда он чувствовал себя настолько уверенно, что ему даже не приходилось подыскивать слова — они приходили ему в голову сами по себе. Теперь же в гостиной, разговаривая с людьми, уже наполовину им убежденными, он вдруг почувствовал, что утратил свою недавнюю кристальную ясность мышления и четкость аргументации. Хотя его умения доводить до собеседника собственные мысли и сейчас было более чем достаточно, но все же различие между этим умением и тем коротким озарением, которое снизошло на него в столовой, было настолько потрясающим, что он дал себе обещание при первой же возможности разобраться, что же это было с ним такое.
Только видно, только чу… чутко…
Только пять часов спустя, когда на горы уже спустились первые сумерки, они с Амандой смогли отправиться в обратный путь к фал Моргану.
— Нож! — вспомнил Александр Петрович. — Должен быть еще нож, каменный.
— А что это за серьезные причины, на которые ты намекала, по словам Рурк ди Фачино? — спросил Хэл, когда Гримхаус скрылся из виду.
Художник оглянулся:
— Я сказала им, что убеждена, что тебя связывает с Дорсаем нечто большее, чем может показаться на первый взгляд.
— А? Так я же по камню не работаю. Дал Артуру адрес нашей мастерской, где памятники ваяют. Они ему хоть нож, хоть вилку, хоть «Мерседес» из лабрадора. Ладно, товарищи, хорош баклуши бить. Пойду аванс отрабатывать…
Он на несколько мгновений задумался над ее ответом, машинально придерживая свою лошадь рядом с лошадью Аманды.
Дернул подбородком и был таков. Учитель смотрел, как «не-Церетели» идет мимо работяг, суетящихся вокруг валуна. Хмурился, кусал губы.
— И что ты отвечала тем, кто интересовался, в чем заключаются эти связи?
— Нож? — изумился Шамиль. — Нож-то для чего, Сан Петрович?
— Я отвечала, что просто чувствую, что такие связи есть. — Она открыто посмотрела ему в глаза. — Я говорила, что они могут либо поверить мне на слово и приехать, либо не верить и остаться дома.
— Для кого…
— И большинство все-таки приехало... — Хэл пристально посмотрел на нее. — Я твой должник. Но мне хотелось бы побольше услышать о том, что именно ты чувствуешь, поскольку это касается меня. Могла бы ты рассказать мне об этом?
Ответил, не думая. Перед глазами желтело хлебное поле — без края, без смысла. Узкий проселок, горячая летняя пыль. Маленький человек, сидевший у края дороги, оказался не слишком сговорчив. Но педагогика — великая наука.
Она снова отвернулась, устремив взгляд поверх головы лошади.
— Могла бы, — ответила она, — но сейчас мне не хочется.
— «Тогда Сепфора, взяв каменный нож, обрезала крайнюю плоть сына своего…»
Несколько секунд они ехали молча.
— Что?
— Разумеется, — наконец произнес Хэл. — Извини.
— Исход, Шамиль Рустамович. Исход, глава 4.
Она так резко натянула поводья, что лошадь от неожиданности запрокинула голову. Он остановился рядом с ней и увидел, что Аманда буквально сверлит его взглядом.
Сказал и удивился. Не тому, что о Сепфоре, супруге Моисеевой, вспомнил, а тому, что ученик самых простых вещей не понимает. Кровавые жертвы приносят только каменным ножом. Альфа и омега, дважды два — четыре.
— Почему ты спрашиваешь меня? — воскликнула она. — Ты же знаешь, что с тобой произошло в Гримхаусе!
Чисоевы, впрочем, мусульмане.
Несколько мгновений Хэл молча разглядывал ее, а затем сказал:
— В Коране этого нет. Коран читали?
— Знаю. А откуда знаешь ты?
— Дядя Расул рассказывал…
— Я знала, что нечто подобное должно было случиться.
— Сепфора — Птица. Супруга пророка Мусы, дочь Иофора, жреца и вождя мадианитян.
— Почему? — спросил он. — Почему ты думала, что в Гримхаусе со мной должно было что-то случиться?
В ответ раздался странный звук: мычание или стон. Бывший шестиклассник с трудом усваивал новый материал. Учитель улыбнулся. Ничего, сообразит! Александр Петрович встал, ткнул клюкой в сухую, покрытую ржавой травой землю. Загадка оказалась из простых. Теперь можно и к Артуру: вразумлять. Но можно и обождать.
— Потому что я увидела это в тебе в твой первый вечер в Фал Моргане, — в ее голосе слышался вызов, — помнишь? Ты же рассказывал мне о своей необъяснимой общности с Доналом, потому что как в семье, так и в Академии его всегда считали странным ребенком. А как ты узнал это о нем?
Можно? Нужно!
— Думаю, от Малахии, — ответил он. — Должно быть, мне рассказал об этом Малахия. Ты сама говорила, что Малахия, по всей видимости, участвовал в контрактах, заключаемых Гримами.
Он зажмурился: крепко-крепко. Вновь увидел поле — яичный желток до горизонта. Вдохнул жаркий воздух. Если ближний твой согрешит, уличи его, и если он покается, прости его. Но сначала требуется уличить.
— Малахия Насуно, — возразила она, — не мог об этом знать. Гримы никогда не говорили с посторонними о членах своей семьи. Они даже Морганам ничего не рассказывали друг о друге. И ни один преподаватель Академии не стал бы обсуждать ученика ни с кем, кроме другого преподавателя или родителей ученика.
— Сан Петрович! Сан Петрович!
Хэл растерянно молчал.
Могучая ладонь осторожно, боясь навредить, прикоснулась к локтю. Александр Петрович покосился на растерянного депутата и чемпиона, прикинул, с чего лучше начать объяснение. Или не объяснять, а сразу в лоб? Парень крепкий, выдержит.
— Ну хорошо, — требовательно продолжила она, — а почему ты решил, что Донал был одинок? Откуда ты взял, что учителя считали его странным мальчиком? Неужели ты сам все это выдумал?
— Кумиры богив йих спалытэ вогнэм! Спалытэ! Спалытэ!..
Он по-прежнему не знал, что ответить. Аманда снова двинулась вперед; он машинально последовал за ней, стараясь держаться рядом.
— Эй, Коля, ты куда? Куда?!
Через некоторое время Хэл все же высказался, обращаясь даже не к ней, а скорее куда-то в пространство, глядя прямо перед собой на дорогу, по которой они ехали.
Вопрос был лишним. Контуженный бежал прямиком к бревну, возле которого трудился художник. В левой руке — канистра, в правой — спичечный коробок.
— Нет. Все, что угодно, но только не выдумал.
— «Кумиры богов их сожгите огнем», — кивнул учитель. — Второзаконие, глава 7. Зря Артур где попало бензин оставляет!
Они молча продолжали свой путь. Его голова была настолько переполнена различными мыслями, что он вряд ли замечал, что происходит вокруг. Поняв его состояние, Аманда больше его не беспокоила. Когда они подъехали к дверям конюшни в Фал Моргане и спешились, она взяла из его рук поводья.
— Коля! Стой, стой!..
— Я позабочусь о лошадях. А ты отправляйся к себе и постарайся разобраться со своими мыслями.
Охрана сообразила — пустилась вдогон. Артур тоже бросился наперерез идолоборцу. Псих, быстро оглянувшись, изменил направление, рванул по большой дуге вдоль забора.
Лысый художник на миг отвлекся от работы, пожал плечами и снова взялся за инструмент.
Хэл вошел в дом. Но вместо того чтобы направиться по коридору в свою спальню, неожиданно для себя свернул в гостиную. Как только он вошел, автоматически вспыхнул яркий свет, и Хэл невольно зажмурился. Махнув рукой возле ближайшего датчика, он сразу же выключил свет, и комната в тот же миг погрузилась в полумрак, освещаемая лишь рассеянным светом, пробивающимся из коридора. Хэл опустился в кресло перед незажженным камином, уставившись невидящим взглядом в приготовленные для растопки лучины и поленья.
— Хватай его! Хватай!
Два чувства боролись в нем. С одной стороны, огромное чувство облегчения и триумфа, но с другой стороны, такая острая печаль, какой он еще никогда не испытывал. Он снова почувствовал себя страшно одиноким. У него из головы все не выходил тот старик с белым как полотно лицом; то, как он обернулся в дверях, чтобы сказать «Извини». Хэл прекрасно понимал, что предстоит потерять этому человеку, что потеряют они все, если, послушавшись его, вступят в борьбу с Иными. Но их потери будут еще больше, если они откажутся последовать за ним.
— Э-э! — внезапно расхохотался Чисоев-старший. Смех вышел скверный, злой. — Понял я, Сан Петрович. Понял, почему нож! Нет, учитель, это не я с ума сошел, и не брат мой. Мы все тут спятили. Громовержец Бечед, понимаешь! Отец наш — комсомолец, потом — коммунист. Дед — коммунист, бабушка — комсомолка…
Открылась и снова закрылась дверь кухни, затем послышался звук шагов Аманды. Она остановилась у входа в гостиную.
— Отдай канистру! Отдай, говорю!
— Хэл? — От непривычного, какого-то неуверенного тона ее голоса у него по спине побежали мурашки. — Это ты, Хэл.
Колю настигли, прижали к забору. Схватить, однако, не сумели. С невиданной резвостью псих открыл крышку канистры, окатил себя бензином. Выхватил спичку из коробка, словно клинок из ножен.
Не успев даже ни о чем подумать, он стремительно поднялся и бросился к ней; от неожиданности она прижалась спиной к стене возле самого входа в гостиную.
Подоспевший Артур вцепился в охрану, как клещ:
Он возвышался над ней, как скала. Хэл никогда раньше не задумывался о собственном росте, особенно в сравнении с ней; сейчас же, когда Аманда стояла вжавшись в стену, то казалась еще меньше. Он никак не мог понять, что так испугало ее. В полумраке гостиной они вглядывались в лица друг друга, разделенные всего лишь несколькими сантиметрами.
— Нет! Не трогайте! Отойдите!..
Хэл мягко взял ее за плечи и поразился тому, насколько хрупкими оказались ее узкие ключицы в его огромных ладонях. Не выпуская ее плеч, он оторвал ее от стены и, развернув, мягко подвел к одному из стоящих перед незажженным камином кресел.
Парни отступили на шаг. Псих присел на корточки, прижал канистру к животу, сдавил коробок зубами.
— Нет, — сказала она, потом, закрыв глаза, освободилась от объятия Хэла и опустилась в кресло. Хэл сел напротив и встревоженно посмотрел на Аманду. Его глаза уже немного адаптировались к полумраку, и он заметил необычайную бледность ее лица.
— Допустим, мы рехнулись, — задумчиво продолжал Шамиль, любуясь Колиной буффонадой. — Допустим! Тогда объясните мне, Сан Петрович, что Коля задумал. Самоубийство, блядь… Извините! Самоубийство — грех смертный. Тут гореть начнет, в аду продолжит. Вечно! Как дядя Расул говорил? \"И всякий раз, когда их кожа обгорит, ее заменим Мы другою кожей, чтобы дать вкусить им наказание сполна\". Э-э! Надо же, вспомнил! Или здесь место такое, Сан Петрович, дорогой?
— Все в порядке... — после продолжительной паузы тихо произнесла она сдавленным голосом. Затем открыла глаза и продолжила слегка запинаясь:
— Помещу тебя в преисподних земли, в пустынях вечных, с отшедшими в могилу, — старик усмехнулся. — Может, место, а может, обстоятельства.
— Это было лишь секундное наваждение. Я думала, ты у себя. В последние годы он несколько похудел, но его волосы оставались черными... как у тебя. Он... иногда забывал разжечь огонь и вот так же сидел в кресле, чуть-чуть ссутулившись. Это было просто наваждение, ничего больше.
Хэл изумленно взглянул на нее:
Коля держал канистру мертво. Лишь только чьи-то руки приближались к ней, немедленно грозил спичкой.
— Ян? Ты говоришь... о Яне?
Внезапно те чувства, что он сам испытывал к ней, подсказали ему правильный ответ.
Рычал. Плевался.
— Ты была в него влюблена. — Он был не в силах оторвать взгляд от ее лица. — Несмотря на его возраст?
— Его возраст не имел никакого значения, — сказала Аманда. — Все женщины, которые его знали, были влюблены в него.
— Оставьте его! — крикнул учитель. — Артур, пусть сидит! Себя он жечь не станет!
Хэлу показалось, что ему в грудь воткнули и медленно поворачивают тупой нож. А он-то надеялся, что заметил в ней какое-то ответное чувство. Как он заблуждался! Он был для нее всего лишь повторением человека, умершего много лет назад, человека, годящегося ему в прадеды.
Псих услышал, ощерился, блеснул горячечным взором:
— Когда он умер, — добавила Аманда, — мне было всего шестнадцать.
— Сижу день цельный за решё… за решёткой,
...И тут он все понял. Любить и не иметь возможности обладать, поскольку она была еще слишком юна, было тяжело уже само по себе. Любить же и видеть, как на твоих глазах умирает твой возлюбленный, было уже просто невыносимым.
В окно тюремное гляжу,
А слёзы катятся, братишки, потихо… потихоньку,
Некоторое время они сидели молча; Хэл старался не смотреть на нее. Затем он встал и машинально разжег камин. Только когда тепло и свет, исходящие от маленьких красных язычков пламени, резво перескакивающих с полена на полено, начали понемногу преображать комнату, он осмелился снова взглянуть на нее. Румянец вернулся на ее щеки, но лицо все еще сохраняло напряженное выражение, вызванное недавним потрясением. Аманда сидела выпрямившись, опираясь спиной на спинку кресла и положив руки на подлокотники.
По исхудалому мойму лицу!