Потому что эта игрушка, маленькое новое приспособление, извращенный образ настоящего эскиза Корпорации Ларса, была, конечно, права. Его страх был похож на страх перед кастрацией. И не проходил.
Старый Орвилл продолжал тяжеловесно вещать:
— Ваше сознательное беспокойство из-за поддельности так называемых «эскизов оружия» — искусственное, фальшивое чувство. Оно затемняет психологическую реальность, на которой базируется. Вы прекрасно знаете — впрочем, как и любой здравомыслящий человек, — что не существует никаких доказательств, что производится настоящее оружие. Ни в Запад-Блоке, ни в Нар-Востоке. Человечество была спасено от уничтожения, когда два гиганта встретились в обстановке строжайшей секретности в 1992 году в Ферфаксе, Исландия, и договорились о принципах «внедрения». А затем в 2002 году, уже открыто — для ратификации Протокола.
— Хватит, — сказал Ларс, глядя на прибор.
Старый Орвилл замолчал.
Подойдя к кофейному столику, Ларс трясущейся рукой положил сферу на место.
— И это развлечение для простофиль? — спросил он Марен.
Марен сказала:
— Они не задают глубоких вопросов. Они задают тупые, сумасшедшие вопросы. Так, так. — Она пристально посмотрела на него. — Значит, все это время — пустая болтовня, вздохи и ворчание, вроде: «Я обманщик. Я обманываю бедных простофиль». Не более чем пустая болтовня… — Она вспыхнула от гнева. — Не более чем сотрясение воздуха!..
— Да, это правда, — согласился Ларс, все еще дрожа. — Но я этого не знал. Я не ходил к психоаналитикам. Да и все они — зигмунды фрейды…
Он с надеждой подождал. Она не засмеялась.
— Страх кастрации, — сказала Марен. — Страх потерять половую потенцию. Ты боишься, что все твои эскизы после транса не будут служить материалом для настоящего оружия. Понимаешь, дорогой мой дурачок? Твой страх значит, что ты импотент.
Он избегал ее взгляда.
- Waffenlos — такой вежливый эвфемизм…
— Все эвфемизмы вежливы, именно для этом они существуют.
— Я импотент. Я не мужчина. — Он посмотрел на Марен.
— В постели ты — дюжина мужчин. Четырнадцать! Двадцать! Просто красота! — Она с надеждой посмотрела на него — может, приободрится?…
— Спасибо, — сказал он, — но чувство поражения остается. Возможно, Старый Орвилл и не проник в суть проблемы, но все-таки Нар-Восток имеет к этому какое-то отношение.
— А ты спроси его, — посоветовала Марен.
Снова взяв в руку кругляшку, Ларс сказал:
— А как насчет Нар-Востока, ведь он тоже замешан во все это, а, Орвилл?
Последовала пауза, во время которой потрескивала сложная электронная система прибора. Затем прозвучал ответ:
— Размазанная глянцевая фотография с большого расстояния. Слишком размазанная, чтобы сказать тебе то, что ты хочешь узнать.
Ларс сразу же догадался. Но постарался тут же выбросить эту мысль из головы. Потому что его любовница и сотрудник Марен Фейн стояла рядом и знала все его мысли, в нарушение западных законов. Поняла ли она, или он вовремя успел выбросить мысль из головы и захоронить в подсознании? Там, где ей и место.
— Так, так, — сказала задумчиво Марен. — Лиля Топчева.
— Да, — подтвердил он обреченно.
— Другими словами… — начала она. Сила ее ума, причина, по которой он и дал ей самую высокую должность в Корпорации, проявлялась во всей своей красе. К несчастью для меня, подумал он. — Другими словами, ты видишь решение проблемы стерильности психосексуальных характеристик оружия и половой зрелости как самый последний осел. Если бы тебе было девятнадцать лет…
— Я пойду к психиатру, — покорно сказал он.
— Ты хочешь получить отчетливую и ясную фотографию этой маленькой несчастной чертовой коммунистической змеи? — В голосе Марен смешались ненависть, обвинение, ярость — все вместе. Но в то же время все достаточно отчетливо донеслось к нему через комнату и попало в самое больное место.
— Да, — стоически сказал он.
— Я достану тебе эту фотографию. Ладно! Я сделаю это. Я не вру. Я даже сделаю лучше! Я просто и коротко объясню тебе — ведь по-другому ты не понимаешь, — как ты можешь ее заполучить. Потому что лично предпочла бы не вмешиваться в такое… — Она остановилась, подыскивая нужное слово — хороший крепкий удар ниже пояса. — В такое дерьмо.
— Ну и как я могу это сделать?
— Во-первых, пойми одно: КАСН никогда в жизни не даст тебе ее. Если они подкинули тебе размазанную фотографию, то это было сделано по какой-то — скрытой причине. Они могли достать гораздо лучшую фотографию.
— Что-то я не пойму…
— КАСН, — продолжала Марен, будто разговаривая с ребенком, притом с таким, к которому совсем не чувствовала симпатии. КАСН — это то, что им нравится называть «незаинтересованной стороной». Откинь это никому не нужное благородство, и ты получишь чистую правду: КАСН служит двум хозяевам.
— О, да, — сказал он понимающе. — Нам и Нар-Востоку.
— Они должны ублажать всех и никого не обижать. Они — Фениксы современного мира. Ротшильды, Фуггеры. От КАСН можно получить контракт на услуги шпиона. Но в результате — размазанная фотография Лили Топчевой. — Она вздохнула. Это было так просто — а ему надо лишний раз объяснять. — Тебе это ничего не напоминает, Ларс? Подумай.
Наконец, он сказал:
— Та фотография у Акселя Каминского. 265-го эскиза. Она была не полной.
— О дорогой, ты понимаешь! Ты все понимаешь!
— Значит, твоя теория состоит в том, что это их политика, — сказал он, пытаясь сохранить спокойствие. — Они предоставляют сведения, которые покупают оба блока, но в тоже время стараются никого не обидеть.
— Правильно. Теперь слушай. — Марен села и сдула пепел с сигареты. — Я люблю тебя, Ларс. Я хочу, чтобы ты остался моим, чтобы теребить и раздражать тебя. Я обожаю раздражать тебя, ведь ты такой. Но я не жадная. Твоя физиологическая слабость, как сказал Старый Орвилл, — страх потерять свою мужскую силу. Это делает тебя похожим на любого мужчину после тридцати. Ты замедляешь на одну десятую доли. Это тебя пугает, ты осознаешь потерю жизненных сил. Ты хорош в постели, но не совсем так, как на прошлой неделе, или в прошлом месяце, или в прошлом году. Твоя кровь, твое сердце, твой… ну словом, твое тело это чувствует. Поэтому и ум твой это осознает. Я помогу тебе.
— Ну и помоги! Вместо того, чтобы читать наставления.
— Тебе надо связаться с этим Акселем Каминским.
Ларс взглянул на женщину. Судя по выражению лица, она говорила вполне серьезно.
Она лаконично кивнула.
— Ты скажешь: Иван. Зови его Иваном. Это их раздражает. Тогда он станет называть тебя Джо или «янки», но ты не обращай внимания. Иван, скажешь ты. Ты хочешь узнать детали о 265-ом? Не так ли, Иван? Ну, хорошо, товарищ с Востока, я дам тебе детали, а ты мне — фотографию этой леди, дизайнера по оружию, мисс Топчевой. Хорошую фотографию, цветную. Может быть, даже трехмерную. А может быть, даже фильмы с хорошей звуковой дорожкой, чтобы вечерами мне было чем заполнить свободное время. А может, у вас есть порнофильм со страстным танцем живота, в котором она?…
— Ты думаешь, он сделает это?
— Да.
Я возглавляю фирму, подумал Ларс. Я нанимаю эту женщину. Возможно, уже в следующем жду у меня возникнут психические проблемы… Но у меня же есть талант. Значит, я могу удержаться на вершине. Тем не менее, он почувствовал недостаток необходимой доблести для противоборства с этой женщиной, его любовницей. То, что Марен сейчас предложила сделку с Каминским в таких четких, завершенных фразах, было очевидным. Но в то же время невероятным. Он сам никогда бы не смог все это так сформулировать. Невероятно!
Но, похоже, это ему поможет.
8
Все утро четверга он провел в Ассоциации Ланфермана, рассматривая точные копии, прототипы и просто поделки, приготовленные инженерами, а также художниками, чертежниками, поли-какими-то экспертами, гениями в области электроники и форменными сумасшедшими. То есть всей той толпой, которой Джек Ланферман платил деньги — всегда в несколько эксцентричной манере, не перестававшей удивлять Ларса.
Джек Ланферман никогда не перепроверял сделанную для него работу. Он считал, что за хорошее вознаграждение каждый талантливый человек будет делать все от него зависящее. И при этом без всяких подстегиваний, толчков, напоминаний или угроз об увольнении, без досье для внутреннего пользования, без ничего такого.
И, как ни странно, это происходило именно так. Поэтому Джеку Ланферману не приходилось тратить время на работу в офисе. Почти постоянно он жил в одном из своих дворцов удовольствий. И опускался на Землю, лишь когда нужно было увидеть законченный продукт перед его серийным производством.
В данном случае то, что вначале было эскизом № 278, уже прошло все стадии утверждения и было «апробировано». Среди всех действительно странных устройств эскиз был уникальным. Ларс Паудердрай, в свою очередь, не знал, плакать ему или смеяться, когда он внимательно изучал этот 278-ой, назначение которого было более чем зловещим — доставить удовольствие простофилям лишь своим названием. Чего было вполне достаточно: «Психический Консервирующий Луч».
Сидя в маленьком кинозале где-то под центральной частью Калифорнии между Питом Фрейдом и Джеком Ланферманом, Ларс просматривал кассету «Ампекс», на которой был запечатлен Психический Консервирующий Луч «в действии». Так как это было оружие для уничтожения людей, оно не могло быть размещено на каком-нибудь старом полусгнившем неповоротливом военном космическом корабле, удаленным от орбиты, который потом разрывался на мелкие кусочки, разлетавшиеся на одиннадцать миллионов миль. Целью этого оружия были люди. Как и всем остальным, это нравилось Ларсу меньше всего.
Было показано, как Психический Консервирующий Луч высушивает мозги кучке бездарных проходимцев, которых выследили при попытке захвата контроля над маленькой, изолированной (иными словами, практически беспомощной) колонией Запад-Блока на Ганимеде.
На экране несчастные просто застывали в ожидании слезоточивом газа — инструмента запугивания. Это им полезно, подумал Ларс. Как драматический сюжет это было удовлетворительно: потому что до этого момента негодяи взбудоражили всю колонию. Как плакатные злодеи, словно сошедшие со старинных киноафиш у входов в захолустные кинозалы, эти проходимцы срывали одежду с молоденьких девушек, били стариков, превращая их тела в кровавое месиво, как пьяные разбушевавшиеся солдаты поджигали священные здания… Словом, подумал Ларс, делали все, кроме разве что поджога библиотеки в Александрии; хранящей 16000 бесценных невозобновимых манускриптов, включая 4 безвозвратно утерянные трагедии Софокла.
— Джек, — сказал он Ланферману, — почему ты не мог закинуть их в древнюю эллинистическую Палестину? Ты ведь знаешь, насколько простофили сентиментальны по поводу этом периода.
— Знаю, — согласился Ланферман. — Это когда Сократа притворили к смерти?…
— Не совсем, — ответил Ларс. — Но ты уловил общую идею. Разве нельзя было показать, как эти твои человекоподобные автоматы рассекают лазером Сократа? Это была бы действительно величественная сцена! Хотя, конечно, пришлось бы сделать субтитры или продублировать на английском. Чтобы простофили могли услышать просьбы Сократа о помиловании.
Пит, внимательно смотревший на экран, пробормотал:
— Он не просил о пощаде. Он был стоик.
— Допустим, — сказал Ларс. — Но по крайней мере он мог иметь озабоченный вид.
Теперь ФБР, используя 278-ой, может впервые в истории произвести внезапное нападение. А фильм о событиях в это время спокойно комментировал сам Счастливый Бродяга. Тем временем мерзавцы приобрели серебристый оттенок, на ощупь отыскали свои лазерные пистолеты старом образца или что там у них было (возможно, пограничная модель «кольта-44», подумал кисло Ларс)… В любом случае, для них все было кончено.
Это могло бы тронуть (в данном случае и растопить) даже камень.
Это даже похуже падения дома Атреев, решил Ларс. Слепота, кровосмешение, дочери и сестры, которых рвут на части дикие животные… В конечном счете, что хуже можно придумать, чтобы свести на нет существование группы людей? Медленное истощение, как в нацистских концлагерях, сопровождающееся побоями, невероятно тяжелой работой, дополнительными унижениями и, в конце концов, «дешевыми ваннами», которые в действительности были газовыми камерами с применением газа циклон-Б — цианид-водорода?…
И все же 278-ой внес свой вклад в технологическое развитие человечества. Приборы для нанесения увечий и деградации. Аристотель на четвереньках, с поводьями меж зубов, на котором едут как на ослике. Простофили хотели именно этого. Таковым было их удовольствие. Или все это было ужасным, совершенно ошибочным предположением?
Запад-Блок и его правящая элита верили в то, что людей можно успокоить такого рода видеофильмами, показывая, как это ни невероятно, в обеденные часы или в форме стоп-кадра в утренней газете. Чтобы их можно было переваривать вместе с яйцом и гренком.
Простофили любят проявления власти, потому что чувствуют себя совершенно беспомощными. Их согревает, что можно увидеть, как 278-й рубит на куски банду хулиганов, перешедших все границы. 278-ой вырывался из ружей ФБР в форме термотропных пуль с высокой начальной скоростью, и всегда попадал в цель.
Ларс отвернулся.
— Автоматы, внешне напоминающие человека, — напомнил ему Питер.
Ларс процедил сквозь зубы:
— Мне они напоминают людей.
И снова продолжался этот ужасный для Ларса фильм. Теперь плохие парни, как шелуха, как обезвоженные кожи, как спущенные камеры, бродили вокруг, ничем не видя и не слыша. Вместо взорванного спутника или строения, или города, была взорвана куча человеческих мозгов. Сгоревшая свеча…
— Я хочу выйти, — сказал Ларс.
Джек Ланферман сочувственно взглянул на него.
— Откровенно говоря, я вообще не понимаю, чего ты сюда пришел. Пойди выпей кока-колы.
— Он должен смотреть, — сказал Пит Фрейд. — Он несет ответственность.
— Хорошо, — понимающе кивнул Джек и, наклонившись вперед, постучал Ларса по коленке, пытаясь привлечь его рассеянное внимание. — Послушай, друг. Совсем не обязательно, что 278-ой будет использоваться. Совсем не обязательно.
— Очень даже обязательно, — сказал Ларс, — и это совершенно точно. Как будто вы сами не понимаете. У меня есть идея. Прокрутите пленку назад.
Джек и Питер посмотрели друг на друга, выжидающе, на него. В конце концов нет ничего, что нельзя сказать заранее. Даже больной человек может время от времени подкинуть хорошую идею. Человек, временно ставший больным.
— Сначала вы покажите людей, какими они есть сейчас, — сказал Ларс. — Как безумных, лишенных мозгов, сведенных до уровня рефлекс-машин, только, может быть, с верхней частью спинного мозга. Вот так все начинается. Затем корабли ФБР возвращают им значительное количество человеческого облика. Понятно? Я нашел выход?
Джек захихикал:
— Интересно. Тебе придется назвать его Психическим Восстанавливающим Лучом. Но так не пойдет.
— Почему же? — спросил Ларс. — Если бы я был простофилей, мне бы принесло значительное облегчение видеть, как человеческие качества возвращаются в лишенные мозгов развалины. Разве тебе не было бы приятно?
— Видишь ли, мой друг, — терпеливо разъяснил Джек, — результатом действия такого приспособления стало бы тогда возникновение группы громил.
Правда. Он совсем забыл об этом.
Здесь Питер стал на его сторону.
— Они не будут громилами, если пленку прокрутить обратно, потому что будут тушить занимающийся пожар в музее, разминировать больницы, закрывать одеждой обнаженные тела молоденьких девушек, восстанавливать разбитые лица стариков. В общем, возвращать мертвых к жизни, довольно ловко и умело.
Джек сказал:
— Если простаки будут смотреть такое, это испортит им аппетит за обедом. — Он говорил властно и категорично.
— Что их заставляет жить? — спросил его Ларс. Джек Ланферман должен знать. Это было его работой. Он жил за счет этого знания.
Без всяких колебаний Джек ответил:
— Любовь.
— Тогда при чем здесь это? — Ларс указал на экран. Теперь ребята из ФБР тащили этих окаменевших парней, попарно, как весла.
— Простофиля боится, что оружие подобного типа уже существует, — сказал задумчиво Джек таким тоном, что Ларс понял — это не легковесный ответ, не какая-нибудь фривольность. — Этот страх прячется в самом дальнем уголке его сознания. Даже если мы не покажем оружия, простофиля будет верить в его существование. И будет бояться, что каким-то образом, по неизвестным для него причинам, его могут применить против него. Может быть, он вовремя не заплатил лицензию на свой джет-хоппер или скрыл свой подоходный налог, или, может… Может быть, он где-то в глубине души знает, что он такой, каким его первоначально создал Бог. Что почему-то он не совсем может постичь это. Он запутался.
— И он заслуживает, чтобы 278-ой направил его мысль в нужное русло, — кивнул Пит.
— Нет, — возразил Ларс без особой надежды. — Он ничего не заслуживает. Вообще ничего. Даже отдаленно напоминающее 278-ой или 240-й, или 210-й. Да любой. Он не заслуживает. За что им? — Он указал на экран.
— Но 278-ой существует, — ответил Джек. — Простофиля знает об этом. И когда он видит, что это оружие применяется против более уродливой формы жизни, чем он сам, он думает: «Эх, может, пронесло? Может, эти ребята из Нар-Востока действительно такие плохие, эти ублюдки? И 278-ой не будет направлен на меня. Я смогу сойти в свою могилу чуть попозже, не в этом году, а лет через пятьдесят». И это значит — и в этом то и суть, Ларс, — что ему не надо волноваться о своей смерти в данный момент. Он может делать вид, что никогда не умрет.
После паузы Пит мрачно сказал:
— Единственное, что действительно делает его защищенным, что заставляет его поверить, что он выживет, — это увидеть другого на своем месте. Что кто-то другой умрет за него, Ларс.
Ларс ничем не ответил. Что тут можно было сказать? Это звучало разумно; и Пит и Джек оба пришли к согласию, а они были профессионалами: они со знанием дела и глубоко занимались своей работой. А он сам, как правильно подчеркнула Марен, был просто идиотом-ученым. У него был талант, но он ничего, абсолютно ничего не знал. Если Пит и Джек так говорили, то единственное, что ему оставалось сделать, — кивнуть головой.
— Единственная ошибка, сделанная в этой области, — говорил Джек, — то есть в разработке оружия устрашения, была присущая середине ХХ века бессмысленность и безумие существования универсального оружия. Бомба, которая взрывала действительно всех. Это была настоящая ошибка. Это зашло слишком далеко, и нужно было повернуть все вспять. И вот мы получили тактическое оружие, специализировались все больше и больше, особенно по классу оружия устрашения. И пришли к тому, что теперь можно не только выбирать цель или мишень, но можно эмоционально воздействовать. Я — за оружие устрашения, я понимаю эту идею. Локализация — вот в чем суть. — Для пущего эффекта он прибавил свой этнический акцент. — К чему вам мишень, мистер Ларс, если у вас в руках «духовное ружье», которое может взорвать весь мир. И к тому же может наделать много еще самых всяких прелестных ужасов. Если у вас есть… — Он по-крестьянски мудро ухмыльнулся. — У вас есть молоток, которым вы сами бьете себя по голове.
Теперь акцент и юмористические потуги пропали, и он добавил:
— Водородная бомба была огромной, параноидальной ошибкой. Продуктом параноидального психоза.
— Таких психов теперь больше нет, — спокойно сказал Пит.
— По крайней мере среди тех, кого мы знаем, — добавил Джек.
Все трое переглянулись.
На другом конце континента Сэрли Г.Феббс говорил:
— Один билет в экспресс 1 класса, сиденье у окна, на противовзрывную ракету 66-ДЖИ до Фестанг-Вашингтона, и вот возьмите это, мисс. — Он аккуратно вытащил и положил на сверкающую поверхность перед окошечком клерка ТВА банкноту в 90 кредитов.
9
За Сэрли Г.Феббсом в очереди к окошечку за билетами, заказами и багажом дородный, хорошо одетый человек, напоминающий бизнесмена, говорил кому-то еще:
— Взгляните сюда! Посмотрите, что происходит над головой, за нашими спинами именно в эту минуту! Запущен новый спутник, на орбиту, и снова ими. Не нами! — Он тыкал в страницу своей утренней гомозеты, захваченной из дому.
— Черт возьми! — сказал стоящий позади него мужчина с подобающим чувством. Естественно, Сэрли Г.Феббс, ожидающий, пока его билет в Фестанг-Вашингтон будет зарегистрирован, прислушался к этому разговору. Вполне естественно.
— Интересно, это «ежик»? — спросил дородный, похожий на бизнесмена человек.
— Не…ет. — Личность позади нет отчаянно затрясла головой. — Мы бы возражали. Вы думаете, что человек склада генерала Джорджа Нитца позволил бы это? Мы бы зарегистрировали официальный правительственный протест так быстро…
Обернувшись, Сэрли Г.Феббс сказал:
— Протест? Вы шутите? Разве у нас лидеры такого сорта? Вы действительно верите в то, что нужны слова? Если бы Нар-Восток запустил этот спутник, без официальной регистрации спектров в СИНК-ПА заранее, мы бы… Он сделал неопределенный жест рукой. — Хм… хм. Он тут же был бы спущен на Землю.
Он получил билет и сдачу от клерка.
Позже, уже на перроне в ожидании экспресса и в купе первого класса, на месте у окна он очутился рядом с дородным, хорошо одетым человеком, похожим на бизнесмена. После нескольких секунд — а весь полет длился всем 15 минут — они возобновили свой серьезный разговор. Они уже пролетали Колорадо и Скалистые Горы, быстро мелькавшие внизу. Но благодаря важности своей дискуссии они не обратили внимания на эту величественную картину. Пусть, им не до того. Разговор серьезный.
Феббс сказал:
— «Ежик» или нет, но каждый Восточный рак — он!
— А? — не понял дородный, похожий на бизнесмена мужчина.
— Каждая ракета из Нар-Востока — это опасность. Они все к чему-то стремятся. — К чему-то злому, подумал Феббс про себя и взглянул через плечо дородного мужчины в его газету. — Я такого никогда не видел. Черт его знает, что оно может содержать! Откровенно говоря, я считаю: мы должны сбросить на Нью-Москву Разрывное Мусорное Ведро.
— А это что еще такое?
Сжато, потому что полностью осознавал, что средний человек не мог проводить бесконечных исследований в публичной библиотеке, как это делал он, Феббс рассказал:
— Это ракета, которая разлетается на мелкие кусочки в атмосфере. «Атмосфера» — от санскритского «атмен» — значит «дыхание». Слово «санскрит» — от «самскрта» — означает «обработанный», что происходит от «Само», что означает «равный», плюс «ар», «делать», и «крт», «форма». В атмосфере, в любом случае над насцентром — населенным центром — на который ракета наведена. Мы ставим «Иуду Искариота 4-го» над Нью-Москвой, заводим разрушения в полмили, и на землю дождем сыплется мин — миниатюрный г/д — гомеостатический… — Трудно было вести беседу с рядовым представителем масс. Тем не менее, Феббс сделал все от него зависящее, чтобы найти термины, которые бы этому дородному ничтожеству, этому нулю, были бы понятны. — Они размером с обертку от жевательной резинки. Они плавают по всему городу, особенно поражая звонки квартир. Вы ведь знаете, что такое квартира, не так ли?
— Я живу в одной из таких квартир, — пролепетал дородный бизнесмен.
Феббс совершенно спокойно продолжил свои полезные объяснения.
— Они — хамы, то есть хамелеоны. Они смешиваются, становятся такого же цвета, как и то, во что попадают. И вы не можете их вычислить. И там они лежат, пока не стемнеет — скажем, до десяти вечера…
— Откуда они знают, что уже десять, — у них что, часы у каждого? — Тон дородного бизнесмена был слегка язвительным, как будто он понимал, что Феббс его каким-то образом обманывает.
С солидной значительностью Феббс сказал:
— По убыванию тепла в атмосфере.
— О!
— Около десяти вечера — когда все спят… — Феббс аж задохнулся от мысли о стратегическом оружии в действии, о его совершенстве. Это оружие пролагало тонкую-тонкую дорожку, как во врата Спасения: с точки зрения эстетики, это было удовлетворительно. Можно было наслаждаться самим знанием о Разрывном Мусорном Ведре, даже не приводя его в действие.
— Ну, хорошо, — сказал дородный мужчина. — Итак, в десять вечера…
— Они начинают, — продолжил Феббс. — Каждый шарик, абсолютно невидимый, начинает издавать звук. — Он посмотрел на лицо толстяка. Наверняка этот гражданин не утруждал себя чтением «ВЕРВЕКЕ», информационного журнала, посвященного исключительно фотографиям и статьям, освещающим в полном объеме все вооружения как Запад-Блока, так и Нар-Востока. Возможно, с помощью агентства по сбору информации, которое, как он краем уха слышал, называлось «КИСН», или «КУСН», или «КЕСН». У Феббса была полная десятигодичная подписка на «ВЕРВЕКЕ», от обложки до последней страницы. Такое не имело цены.
— Каком типа звук?
— Ужасный, издевательский звук. Жужжащий, как… ну, это самому надо услышать. Все дело в том, что он не дает вам уснуть. Я не имею в виду полудрему. Я имею в виду — совсем не дает. Как только звук Мусорного Ведра достигнет вас — к примеру, если шарик будет на крыше вашего многоквартирного дома, — вы никогда больше не уснете. А провести три-четыре дня без сна… — Он щелкнул пальцами. — До работы ли тут? От вас никому никакого проку. Включая вас самого.
— Фантастика!
И вполне вероятно, что шарики могут, приземлившись, моментально попасть в район вилл членов БезКаба. И это будет означать падение правительства!
— Но, — сказал толстяк с некоторым оттенком беспокойства, — разве у них нет такой же страшной установки? Я имею в виду…
— Нар-Восток, — сказал Феббс, — отплатит нам той же монетой. Естественно! Возможно, они применят Изолятор Шип Дип.
— О, да, — кивая, согласился толстяк, — я читал об этом. Они использовали его, когда колония на Айо восстала в прошлом году.
— Мы, на Западе, — сказал Феббс, — никогда не нюхали разработанный ими раздражитель Изолятора Шип Дип. Говорят, это не поддается описанию!
— Я где-то читал, что это как сдохшая между стен крыса…
— Еще хуже. Должен признать, что у них там что-то есть. Это зависит от формы конденсации, со спутника «Апостат» типа 6 «Джулиан». Капли распространяются по площади, скажем, в 10 кв. миль. И там, где они попадают на почву, они проникают в… интермолекулярно… их нельзя извлечь из земли. Даже с помощью «Сапсолв-Икса», этого новом очищающего средства, которое имеется в нашем распоряжении. Ничего не помогает!
Он говорил спокойно, показывая, что он встречал это новое оружие устрашения лицом к лицу. Это был жизненный факт — как регулярное посещение зубного врача: Нар-Восток владел им, мог использовать его. Но даже против этом Изолятора Шип Дип у Запад-Блока могло найтись что-нибудь поэффективнее.
Но представить себе Изолятор Шип Дип в Бойзе, Айдахо… Эффект на миллионах жителей города. Они были бы уничтожены зловонием. И все было бы везде интермолекулярно — внутри строений, и в подземных, наземных и надземных транспортных средствах, и на автоматических заводах. И это зловоние вытеснило бы миллион человек из города. Бойзе, Айдахо, превратился бы в город призраков, населенный только лишь автономными механизмами, все еще жужжащими и не подвергнутыми проклятию, благодаря отсутствию у них носа и обоняния…
Тут есть над чем поразмыслить.
— Но они не используют его, — решил Феббс вслух, — потому что мы можем ответить им тем же, например…
Он мысленно пробежал фантастически обширную коллекцию данных, собранных в его голове. Он мог представить себе огромное количество оружия мщения, которое превратило бы Изолятор Шип Дип в какую-то картофельную ботву.
— Мы применим, — провозгласил Феббс решительно, будто это было в его компетенции, — Деформатор Гражданской Информации.
— Господи Боже, а это что такое?
— А окончательное решение, — сказал Феббс, — по-моему, в И-У оружии. — Это обозначало эзотерический термин, используемый в таких кругах Запад-Блока, как Правление, к которому он теперь (да будет благословен Господь и мудрость его!) тоже принадлежал: Игольное Ушко. Направление Игольного Ушка было фундаментальным, и по нему вот уже в течение почти столетия развивалась технология вооружений. Оно просто подразумевало оружие с наиболее точным эффектом попадания. Теоретически было просто представить себе это оружие — еще не сделанное, но, может быть, уже придуманное в состоянии транса самим мистером Ларсом. Оружие, которое уничтожает данного индивидуума в определенное время в определенном секторе в данном городе в Нар-Востоке. Или в Запад-Блоке, если это имеет значение. Нар-Восток, Запад-Блок: какая разница? Имело значение лишь существование самого оружия. Совершенного оружия.
Черт, как четко он мог все это уместить в собственном мозгу. Кто-нибудь сядет — он сядет — в комнате. Перед ним на пульте управления номерные знаки и единственная кнопка. Он прочитает эти знаки, сделает отметки о расположении. Время, пространство, синхронность факторов будут стремиться к беспорядочному движению. А Гафн Ростов (это было собирательное имя среднего представителя вражеского лагеря) быстро пойдет по направлению вон к той точке, чтобы прибыть вовремя. Он, Феббс, нажмет на кнопку, и Гафн Ростов…
Гмм… исчезнет? Нет, это было слишком чуд. Слишком чудесно. Что не соответствует реальной ситуации. Гафн Ростов, мелкий бюрократ в каком-нибудь современном малобюджетном министерстве Советского Правительства, некто с печатью, письменным столом, обшарпанным офисом — он не просто исчезнет: он будет обращен.
Эта часть заставила Феббса задрожать от удовольствия. И он задрожал, вынудив тем самым дородного джентльмена отодвинуться от него и приподнять от удивления брови.
— Обращен, — сказал Феббс вслух, — в тряпку.
Дородный вытаращился на него.
— В тряпку, — раздраженно повторил Феббс. — Разве вы не понимаете? Или иудейско-христианская традиция ослабила силу вашего воображения? Вы — патриот?
— Я — патриот, — как бы оправдываясь, произнес дородный джентльмен.
— Со стеклянными глазами, — сказал Феббс. — Естественно симулирующий. Конечно, если не иметь хороших зубов, ровных и белых, если бы не эти невидимые наполнители, и вы не могли бы снять желтый налет, это было бы просто картинкой. Ясно — что уж тут о голове говорить!
Бизнесмен стал несколько напряженно читать газету.
— Я дам вам сведения из официальных источников, — сказал Феббс, — по поводу Деформатора Гражданской Информации. Это И-У, а вовсе не террор. Не совсем. Я имею в виду, что он не убивает. Он входит в класс конф.
— Я знаю, что это значит, — быстро проговорил дородный джентльмен, не отрывая глаз от своей газеты. Было ясно, что он не собирался продолжать дискуссию. По причинам, которые ускользнули от Феббса. Феббс решил, что, наверное, этому мужчине просто стало стыдно за свое невежество в таком жизненно важном вопросе. Это означает смятение. Дезориентацию.
— Деформатор Гражданской Информации, — продолжил Феббс, — строит свою работу на том, что в современном обществе каждая — заполненная официальная бумага должна быть зарегистрирована на микрофильм, трижды, четырежды или пятикратно. Три, четыре или пять копий должны быть сделаны в каждой инстанции. Оружие действует сравнительно несложным способом. Все микрокопии, после того, как они были размножены на ксероксе, попадают в соосные линии в хранилищах данных, обычно подземных, вдалеке от населенных пунктов, на случай тотальной войны. Вы же знаете, они выживут. Записи должны выжить. Таким образом, Деформатор Гражданской Информации запускается с поверхности земли до другого места на поверхности, скажем, от Ньюфаундленда до Пекина. Я выбрал Пекин, потому что это сино-юго-азиатское скопление гражданского населения и учреждений Нар-Востока, то есть там находится часть всех их записей. Он наносит удар, разворачиваясь в течение микросекунды, вне поля зрения, на земле, и от него не остается никаких заметных следов. Одновременно он расширяет псевдоподию, которая ведет поиск под землей до тех пор, пока не натолкнется на ось, несущую данные в архив. Понимаете?
— У-гу, — сказал дородный бизнесмен почти искренне, пытаясь читать. — Скажите, этот новый проект спутника предполагает…
— С этом момента Деформатор начинает свою работу таким образом, что даже слово «вдохновение» здесь не подходит. Он отстраняет единицы и измерения от всех прочих данных, фундаментальных ячеек информации таким образом, что они больше не согласуются. Иначе говоря, копия номер 2 начального документа не может быть полностью наложена на копию номер 1. Копия номер 3 расходится с копией номер 2 еще в более высокой степени. В 4-ой существующей копии оно реформируется таким образом, что…
— Если вы так много знаете об оружии, — внезапно грубо перебил его солидный бизнесмен, — почему же вы в таком случае не в Фестанг-Вашингтоне?
Сэрли Г.Феббс с едва заметной улыбкой произнес:
— Я там и нахожусь, приятель. Подожди — и все поймешь. Ты еще услышишь обо мне. Запомни имя: Сэрли Г.Феббс. Запомнил? Сэрли Феббс. «Ф» как в слове «флюс».
Дородный произнес:
— Скажите мне одну только вещь. Только откровенно, мистер Феббс, «ф» как в «флюсе». Я не желаю больше ничего слышать, в меня просто больше уже не влазит. Вы сказали «тряпка» — что это было такое? Почему «тряпка»? «Стеклянные глаза», сказали вы. И что-то насчет «естественно симулирующего». — Неловко, с видимым отвращением он добавил: — Что вы имеете в виду?
— Я имею в виду, — сказал спокойно Феббс, — что что-то должно остаться как напоминание. Чтобы вы знали, кого увидели. — Он подыскивал подходящее слово, чтобы выразить свои намерения. — Как память.
Из громкоговорителя донеслось:
— Мы производим посадку в Аэропорту «Линкольн». Наземное путешествие в Фестанг-Вашингтон длиной в 35 миль к востоку можно произвести за небольшую дополнительную плату. Сохраните корешок от вашего билета, и цена будет самая низкая.
Первый раз за все путешествие Феббс выглянул из окна и увидел под собой свой новый приют, потрясающий своими размерами: необъятно разбросанный центр населения, который был столицей Запад-Блока. Источник, из которого исходила вся власть. Власть, к которой он теперь тоже принадлежал.
Ситуация в мире могла быстро измениться. И он мог; как показывал этот разговор, предвидеть ее, используя свои знания.
Подожди, вот я сяду на сверхсекретной закрытой сессии Правления в подземном кремле с генералом Нитцем и мистером Ларсом и всеми этими прочими приятелями, сказал он сам себе. Соотношение сил между Востоком и Западом будет радикально изменено. И, Боже, об этом узнают и в Нью-Москве, и в Пекине, и в Гаване!..
Корабль, освещая пространство пламенем реактивных двигателей, начал плавно опускаться.
Но как же наилучшим способом, спросил Феббс сам себя, я смогу служить моему блоку власти? Я не собираюсь получить этот кусочек в одну шестую, этот единственный компонент, который соком имеет право разрабатывать. Этого недостаточно для меня. По крайней мере, после такого разговора. Он заставил меня прямо посмотреть на вещи. Я — главный эксперт по оружию. Хотя, конечно, у меня нет всех этих формальных степеней какого-нибудь университета или Военно-Воздушной Академии в Чейенне. Разработка? Разве это все, что я могу предложить из всего моем уникального знания и такого выдающегося таланта? Ведь нужно возвратиться к Римской империи или даже дальше вглубь веков, чтобы найти мне равных.
Конечно же, нет, подумал он. Внедрение — это дело средних людей. Да, я знаю только компьютерную грамоту, говоря статистическим языком. Но за всем этим — Сэрли Грант Феббс, как я только что сказал этому человеку рядом со мной. Средних людей очень много. В Правлении всегда сидит шесть человек, но существует всего лишь один Сэрли Феббс.
Мне нужно совершенное оружие.
И когда я попаду туда и на полном основании сяду рядом с ними, я на все наложу свою руку. Нравится им это или нет.
10
Когда Ларс Паудердрай и другие вышли из зала, где просматривали видеопленку с 278-ым, к ним приблизился некто праздношатающийся.
— Мистер Ланферман? — Прерывистое дыхание, глаза как вшитые пуговицы, круглые, как футбольный мяч. Плохо одетый, похожий на сломанный тростник человек тащил за собой огромный чемодан с образцами. Он остановился перед ними, перекрыв все пути к отступлению. — Мне нужна всего лишь одна минутка. Позвольте мне сказать вам кое-что, пожалуйста?
Это была одна из «головных болей» Джека Ланфермана. Встреча с оператором полей Винсентом Клагом. В сложившихся обстоятельствах трудно было сказать, кому можно было больше посочувствовать — Джеку Ланферману, который был крупным, влиятельным и дорогим, равно как и занятым, не имеющим лишнего времени. (Гедонист, чье время превращалось в физические наслаждения). Или Клагу.
Годами Винсент Клаг бродяжничал. Одному Богу было известно, как он добился доступа в подземную часть Ассоциации Ланфермана. Возможно, кто-то, занимающий самый незначительный пост, в порыве жалости приоткрыл шлюзы на мельчайшую долю миллиметра, понимая, что если не сделать этого, Клаг навсегда останется беззаботным вредителем, который никогда не перестанет досаждать. Но этот акт достаточно эгоистического сострадания, выраженный одним из мелких сотрудников Ланфермана, находящихся чуть выше поверхности, едва ли перевел проблему вредительства на одну ступень вниз — в буквальном смысле. Или вверх, если смотреть на это фигурально. Потому что теперь Клаг занимал такую позицию, что мог досаждать самому боссу.
Клаг был убежден, что весь мир нуждается в игрушках.
Таким был его ответ на любую загвоздку, с которой сталкивались серьезные члены общества: нищета, увеличение количества преступлений на сексуальной почве, одряхление, изменения в генофонде из-за сверхвоздействия радиации… Вы называете проблему, и Клаг открывает свой огромный чемодан с образцами и вытягивает оттуда решение. Ларсу пришлось слушать эти изливания игрушечника несколько раз: сама жизнь была не вечна, и, таким образом, ее надо было улучшать. Как вещь в себе, она не могла сама по себе существовать. Должен был быть какой-то выход из положения. Умственная моральная и физическая гигиена требовала этого.
— Взгляните на это, — пропыхтел Клаг Джеку Ланферману, который с интересом остановился, по крайней мере, на мгновение. Клаг наклонился и поставил на пол прохода миниатюрную фигурку. Так быстро, что все его движения слились в одно, он выставил одну за другой еще несколько. Около десятка фигур стояли, связанные друг с другом, затем Клаг представил небольшому собранию цитадель.
Не было никакого сомнения — эта цитадель была крепостью. Не старинным — к примеру, средневековым — замком, но все же не совсем современным. Он был очень красив, и это заинтриговало Ларса.
— Это игра, — объяснил Клаг, — называется «Захват». Вот эти… — он показал на десяток фигурок, которые, как теперь разобрал Ларс, были странно одетыми солдатами. — Они хотят пробраться вовнутрь. А это… — Клаг показал на цитадель. — Это хочет удержать их снаружи. Если кто-нибудь из них, хотя бы один, проникает вовнутрь, игра проиграна. Атакующие победили, но если Монитор…
— Кто? — спросил Ланферман.
— Вот. — Клаг любовно похлопал по строению. — Мне понадобилось шесть месяцев, чтобы собрать его. Если он уничтожит все двенадцать атакующих армий — значит, защитники победили. Теперь вот еще…
Из своего чемодана с образцами он извлек еще один предмет.
— Здесь пульт связи, с помощью которой осуществляется управление или атакующими, если играющий выбирает себе эту роль, или защитниками, если он решает играть за них.
Он протянул эти предметы Джеку, который, однако, не взял их.
— Ну что ж, — философски заметил Клаг, — это компьютеры, которые могут быть запрограммированы даже семилетним ребенком. В игру может играть до шести игроков. Игроки меняются ролями…
— Ну, хорошо, — терпеливо сказал Джек. — Ты создал прототип. Что ты хочешь от меня?
Клаг быстро произнес:
— Я хочу, чтобы это все было проанализировано. И узнать, во сколько обойдется автозаводское производство. В количестве пяти сотен. Для начала. Я бы хотел, чтобы это производилось на ваших фабриках, потому что они — лучшие в мире.
— Это мне известно, — сказал Ланферман.
— Так вы сделаете это?
Ланферман ответил:
— Ты не можешь позволить себе заплатить мне за анализ стоимости этого изобретения. А если бы даже ты и мог, ты не в состоянии даже заключить соглашения между адвокатом и клиентом. Если бы я даже и запустил свои фабрики на мощность пятидесяти, не говоря уже о пятистах единицах. И ты прекрасно знаешь это, Клаг.
Судорожно проглотив слюну и весь покрывшись потом, Клаг, помолчав, сказал:
— Так что, мои кредиты ни на что не годятся, Джек?
— Твои кредиты хороши. Любой кредит хорош. Но у тебя их нет. Ты даже не знаешь, что значит это слово. Кредит значит…
— Я знаю, — перебил его Клаг. — Это значит способность заплатить позднее за то, что куплено сейчас. Но если бы в моем распоряжении были эти пять сотен этой модели к осенним торгам…
— Разреши мне задать тебе вопрос.
— Конечно, Джек… Мистер Ланферман.
— Как своими странными мозгами ты представляешь себе рекламу этого? Эта модель будет невероятно дорогой, особенно в розницу. Ты не сможешь продать ее ни одному покупателю ни в одном из самостоятельных универмагов. Модель должна быть представлена в богатых семьях и выставлена в богатых магазинах. А это очень дорого.
— Хм, — сказал Клаг.
Тут вмешался Ларс.
— Клаг, можно и я спрошу тебя кое о чем?
— Мистер Ларс. — Клаг охотно протянул ему руку.
— Ты действительно считаешь, что военные игры являются подходящим, с точки зрения морали, продуктом для распространения среди детей? Ты можешь соотнести это со своей теорией «излечения пороков» современного…
— Ой, подождите! — взмолился Клаг, поднимая руку. — Подождите, мистер Ларс…
— Жду. — И он стал ждать.
— С помощью пленения ребенок осознает тщетность войны.
Ларс скептически взглянул на него. Да ни черта он не осознает, подумал он.
— Я действительно так считаю. — Голова Клага резко вскинулась вверх, затем опустилась, словно он сам себя убеждал в собственном утверждении. — Послушайте, мистер Ларс, я знаю, в чем тут дело. В настоящий момент, я признаю это, моя фирма обанкротилась. Но у меня до сих пор есть кое-что в кубышке — в виде знаний. Я понимаю, и я вам сочувствую. Поверьте мне! Я действительно очень и очень сочувствую, но я просто не мог дольше мириться с тем, что вы делаете. Честно.
— А что я делаю?
— Я, в общем, имею в виду не совсем вас, мистер Ларс, хотя вы один из самых… — Клаг внезапно остановился, чтобы поточнее выразиться — теперь, когда он заполучил такую аудиторию. Для Клага, как заметил Ларс, аудитория состояла из количества людей больше нуля и старше двух лет от роду. Богатого или простофилю Клаг мог одинаково уговаривать. Потому что то, что он делал, чего он хотел, было таким важным.
Пит Фрейд сказал:
— Сделай модель какой-нибудь простой игрушки, Клаг. — Он говорил очень мягко. — Что-нибудь, что самостоятельные универмаги могли бы реализовать за несколько монет. Может быть, с одной движущейся деталью. Ты бы сделал несколько тысяч для него, правда, Джек? Если бы он принес действительно простую модель?
Потом снова Клагу:
— Принеси мне разработки, и я построю тебе прототипы. И, может быть, добуду анализ затрат. — Обернувшись к Джеку, он быстро объяснил: — В мое личное время, конечно же.
Вздохнув, Ланферман ответил:
— Можешь пользоваться нашими цехами. Но, пожалуйста, ради Бога, не гробь себя, пытаясь выручить этого парня. Клаг работал в игровом бизнесе и уже потерпел огромную неудачу, когда ты еще не закончил колледж. У него была куча возможностей, но он упустил все.
Клаг мрачно уставился в пол.
— Я один из самых-самых каких? — спросил его Ларс.
Не поднимая головы, Клаг ответил:
— Одна из самых живительных и конструктивных сил в нашем больном обществе. И вы, каких мало, никогда не должны страдать.
После приличествующей ситуации паузы Ларс, Пит Фрейд и Джек Ланферман зашлись от смеха.
— Ладно, — сказал Клаг. Как-то отрешенно, как побитая собака, безнадежно пожав плечами, он принялся собирать свои двенадцать крошечных солдатиков и цитадель-монитор. Он выглядел как никогда мрачным и потерянным. И было ясно, что он собирается уходить — что было для него весьма необычно. Такого еще никто не видывал и не слыхивал.
Ларс сказал:
— Пожалуйста, не пойми превратно нашу реакцию…
— Ее нельзя не понять, — произнес Клаг каким-то далеким голосом. — Единственное, что вы все хотите услышать — что вы не потакаете больным наклонностям развращенного общества. Вам легче делать вид, что вы были куплены плохой системой.
— Никогда в жизни мне еще не приходилось слышать такой странной логики, — сказал искренне удивленный Джек Ланферман. — А тебе, Ларс?
Ларс сказал:
— По-моему, я знаю, что он имеет в виду, только он не может высказать это. Клаг хочет сказать, что раз мы вовлечены в мир разработки и внедрения оружия, то мы чувствуем, что должны относиться ко всему свысока… Это наш великий и необходимый долг, как говорится во Всеобщей книге молитв. Люди, которые разрабатывают и производят устройства, взрывающие других людей, должны быть циниками. А мы на самом деле любвеобильные.
— Да, — кивком подтвердил Клаг. — Именно так. Любовь является основой ваших жизней, всех вас троих. Вы все чувствуете ее, особенно вы, Ларс. Сравните себя с этой ужасной полицией и военными агентствами, которые и являются настоящими и страшными действующими лицами власти. Сравните свою мотивацию, в частности, с КАСН, или ФБР, или КВБ, и ГБ. Их основа…
— Верхнее гастро-кишечное раздражение в основе моей жизни, — сказал Пит. — Особенно поздно вечером по субботам.
— А у меня колические неприятности, — сказал Джек.
— А у меня хроническое воспаление мочевого пузыря, — сказал Ларс. — Бактерии постоянно продолжают формироваться, особенно когда я пью апельсиновый сок.
Клаг с грустью захлопнул свой чемодан с образцами.
— Ну что ж, мистер Ланферман… — сказал он, постепенно отходя и волоча за собой огромный груженый чемодан так, будто воздух медленно вытекал из него. — Я ценю ваше время.
Пит обратился к нему:
— Запомни, что я тебе сказал, Клаг. Предоставь мне что-нибудь с одной движущейся деталью, и я…
— Благодарю вас, — ответил Клаг и со смутным достоинством завернул за угол коридора. Он ушел.
— Совершенно сумасшедший, — помолчав, сказал Джек. — Погляди, что Пит предложил ему: свое время и умение. А я предложил ему использовать наши цеха. А он ушел. — Джек покачал головой. — Я этого не понимаю. Я действительно не понимаю, что заставляет этого парня двигаться. После всех этих лет.
— А мы действительно любвеобильны? — внезапно спросил Пит. — Я серьезно, мне надо знать. Ну, скажите же кто-нибудь.
Последнее, неопровержимое слово осталось за Ланферманом.
— А какая к черту разница? — сказал он.
11
И все-таки это имеет значение, думал Ларс, направляясь в сверхскоростном экспрессе из Сан-Франциско в Нью-Йорк, в свой офис. История управляется двумя принципами: принципом власти и, как выразился Клаг, целительным принципом. Или, попросту говоря, любовью.
Рефлексивно он листал последний номер газеты, заботливо положенный перед ним стюардессой. Там был один хороший большой заголовок: «Новый Спутник». Не был запущен Нар-Востоком, сообщает ГБ. Всепланетные исследования по поводу его происхождения. ООН-3 ГБ просит рассмотреть эту проблему.
Те, кто просил произвести расследование, как выяснил Ларс, были загадочной организацией, расплывчато называемой «Сенат Соединенных Штатов». Спикер: прозрачная тень, именуемая Президент Натан Шварцкопф. Как и Лига Наций, подобные страны увековечивали сами себя, даже если прекращали быть густой похлебкой и шагающим вперед сообществом.
И в СССР подобная бесполезная общность, называемая Верховным Советом, сейчас нервно повизгивала, чтобы найти хоть кого-нибудь заинтересованного в без вести пропавшем новом спутнике, одном из более чем семи сотен подобных. И все же единственном в своем роде.
— Я могу позвонить? — обратился Ларс к стюардессе.
К его креслу поднесли и подключили видеофон. И вот он уже разговаривал с ярко освещенным экраном на контрольном пункте в Фестанг-Вашингтоне: — Мне нужен генерал Нитц. — Он дал свой номер кода, все двадцать составляющих. Набрал их все, касаясь кнопок видеофона большим пальцем. Многие мили связанных между собой устройств проанализировали и передали его отпечатки в пульт управления подземного кремля, и автономная замкнутая линия послушно подключила его к живому функционеру, который был первым в долгой прогрессии, действующей как щит между генералом Нитцем и — ну, скажем, — действительностью.
Экспресс начал постепенное планирование и стал медленно снижаться к аэропорту «Уэйн Морз» в Нью-Йорке как раз в то время, когда Ларс, наконец, пробился к генералу Нитцу.
Материализовалось лицо, напоминающее морковку: широкое вверху и узкое к низу, с горизонтальными, грязноватыми, глубоко посаженными коническими глазками и седыми волосами, которые были похожи — они даже могли быть приклеены — на искусственные. А затем согнутый в области трахеи, красивый, полный знаков отличия, твердый, как черное железо, воротник обручем. Сами медали, внушительные на вид, нельзя было рассмотреть сразу. Они были вне поля видеокамеры.
— Генерал, — сказал Ларс. — Я полагаю, Правление уже собралось. Я должен приехать сразу?